Бессонница

Пироман.

Олег, как завернул за угол, сразу почуял — что-то не так, и застыл: в другом конце огромного коридора двое рослых парней зажали одного, маленького и худого, в несоразмерно большом спортивном костюме. Третий, бледный белобрысый пацан пониже, важно расхаживал перед ним, гордо задрав нос, и что-то вещал, а потом со всей дури отвесил тому звонкую пощёчину. Худенький вскрикнул, схватился за щёку и неловко попятился от обидчика, но налетел на что-то позади себя и нелепо шлëпнулся на задницу. Белобрысый наклонился к нему, вырвал у него из рук какой-то предмет и картинно повертел им в воздухе. «Груша. Нам на ужин их давали», — догадался Олег. Трое заржали и принялись пинать его ногами, лениво так, больше чтобы унизить. Мелкий съëжился на полу, прикрывая руками голову, и даже не пытался подняться, пока его пинали ради потехи. Ещё бы — один против троих. Без шансов. «Шакалы, бля…» Олег стиснул зубы и рванул вперёд, не раздумывая. «Так, тот белобрысый явно лидер, пиздану ему — остальные разбегутся сами». Он налетел как молния, врезал в солнечное сплетение белобрысому гаду, тот согнулся пополам, и Олег от души рубанул его ребром ладони по шее. Двое его подпевал явно растерялись, не вдуплив, откуда взялся Олег. Один из них подбежал к бледному и попытался его поднять: — Э, Охра, это кто, блядь, вообще? Тот в ответ что-то рявкнул, ткнул пальцем в Олега, и двое громил, повинуясь ему, бросились на Волкова. «Они мощные, но неповоротливые, я выиграю за счёт скорости». Олег метнулся к одному их них, с силой наступил на ногу, пнул в пах, но другой с силой ударил его кулаком в нос и схватил за руки. Лицо взорвалось болью, перед глазами вспыхнули искры. «Чёрт!» Но тот уже неловко ойкнул, отпустил и съёжился от боли: за ним, белый как мел, с металлическим совком в руках, стоял тот мелкий в спортивке. Худое лицо, в котором не было ни кровинки, обрамляли рыжие растрëпанные волосы, длинные, как у девчонки. «Ого, а малявка-то не слабак оказался!» И тут вожак окатил рыжего с ног до головы грязной водой из ведра. — Получай, сука! Рыжий ахнул, а тот бросил своим прихвостням: — Хватит, сваливаем отсюда! И они, сначала пятясь и прихрамывая, припустили по коридору прочь. Олег поднял с пола злосчастную грушу, спелую, медово-жëлтую, с чуть коричневеющим бочком, и неловко протянул её рыжему парню. — С-спасибо... Тот стоял, опустив глаза, с него текло, как с только что постиранного белья, нелепый костюм прилип к телу, бесстыже подчёркивая его худобу. — А чо они пристают-то к тебе? — спросил Олег, чтобы хоть как-то завязать беседу, и потрогал нос. Он был горячий и уже прилично увеличился в размерах. — Подозревают всякое. Считают, что я этот… пи… — парень замялся. — Пидор? — вежливо подсказал Волков. Парень округлил глаза и аж фыркнул: — Да нет — пироман. Знаешь, кто это? — Ага. Тот, кто поджигает всё. Пацан кивнул и, покопавшись в кармане безразмерных штанов с лампасами, выудил оттуда чистый и даже относительно сухой носовой платок и протянул Олегу. — Спасибо. Волков взял платок, вытер нос, замаранный кровавой юшкой, и грязные потëки на щеке, а потом смачно высморкался, стараясь лишний раз не трогать там, где пульсировала боль. Парнишку передëрнуло. — Надо намочить холодной водой и приложить, чтобы отёк был меньше, — с видом знатока заявил рыжий. — Как хоть тя звать-то? Я — Волк. Внезапно смутившись, Олег вытер окровавленную руку с разбитыми костяшками о штанину и протянул мальчику. — А я — Серый. Они, не сговариваясь, синхронно посмотрели в глаза друг другу и прыснули со смеха. — Какой же ты серый, ты же рыжий? — Какой же ты волк, ты же пацан? Чужая рука ощущалась странно: тонкой, холодной и длиннопалой, как птичья лапа. Безжизненной. — Я Сергей. Сергей Разумовский, — вдруг важно приосанившись, поправил себя мальчишка. Заявил это так, будто Олег, как любой нормальный человек, с колыбели должен знать, кто такой Сергей Разумовский. — Олег. Волков. Он сжал чужую кисть и потряс. Ответное рукопожатие птичьей ладони оказалось внезапно сильным и цепким, но, подняв глаза, Олег увидел, что Серёжа улыбается ему, тепло и открыто, будто и не он тут из себя наследного принца корчил минутой ранее. Волков посмотрел в глаза нового знакомого и улыбнулся в ответ: — Помочь те? — Нет — я сам, иди, говорю, платок приложи, а то завтра вместо носа будет слива. — У тебя, вижу, большой опыт, — не удержался и съязвил Олег. — Отъебись, — ласково улыбнулся Серёжа и сделал вид, что сейчас кинет в него мокрой тряпкой. Олег коротко заржал и припустил в сторону туалетов. Кажется, общение налаживалось. Позже он сидел на подоконнике с платком на носу, болтал ногами и наблюдал, как Серый быстро и ловко собирает тряпкой грязную воду обратно в ведро. — Может, хер с ними, с полами? Пойдём, с тебя ж течёт не хуже, чем с тряпки. — Не. Меня Ольгушка убьёт. Договор есть договор, — важно заявил Сергей. — Где так намостырился-то полы мыть? Серый коротко зыркнул синим глазом из-за плеча, как рентгеном просветил: не в насмешку ли сказано? И продолжил ловко возить тряпкой по полу, оттопырив худой зад, обтянутый мокрыми трениками. — Полы должны мыть нянечки, но они не моют никогда, — пояснил он. — Нас заставляют. За сигареты. Тут это как валюта. Болезненно худое и бледное лицо его раскраснелось от долгого нахождения вниз головой. Мокрые волосы растрепались, потемнели от воды и по цвету стали как ржавчина или запёкшаяся кровь. Штаны совсем съехали и низко сидели на тощих бëдрах. — Помыть этаж три сигареты стоит. Как ночь в кабинете информатики. — В смысле? — Олег недоверчиво покосился на Серого. — Зачем тебе? Он никогда не любил информатику и ничего не понимал в ней. — Я учусь программировать. Сам. — Разумовский сиял, как начищенная монета. — Мне это интересно. А с Ольгушкой у нас договор: я полы драю, а она даёт мне ключ и к физруку своему уматывает. Они спят. Олег аж присвистнул. Он уже успел познакомиться с физруком, и этот квадратный злой мужик с железными зубами и тяжёлым взглядом не производил впечатление героя-любовника. — В смысле, трахаются, что ли? — переспросил Олег. — Ну да, — не стал распространяться Серый. На скулах у него вспыхнули и сразу поблекли алые пятна. Волков уже понял, что рыжего Серëгу легко смутить. — Весь детдом знает. Они типа влюблены. — Прикольно. Олег не знал, что ответить. Эти нюансы человеческих отношений в силу возраста пока что не сильно интересовали его. Как обычный пацан, он любил мультики, вредную еду, играть в приставку и гонять с друзьями в войнушку, пока мама обрывает сначала телефоны друзей, а потом и волковские уши; а ещё пиздиться стенка на стенку с парнями из соседнего дома. Драки всегда бодрили: Олег хромал домой со стремительно заплывающим глазом, но энергичный, весёлый и вдохновенный. Заряженный, как батя с утра, когда на вечер у него намечался «сабантуй», как он сам говорил. А по-русски пьянка. Мама только головой качала и лила волчонку на раны шипящую перекись, которая из-за Олега в доме быстро заканчивалась. Мама… Из тёмной воды воспоминаний его, как острый рыболовный крючок, выдернул резковатый голос Серого над самым ухом: — Я всё помыл. — Ну валим. К тебе или ко мне? — по-деловому спросил Олег. Серый смутился, потупил глаза и красноречиво молчал. — Так, понял. Там один из этих, он с тебя не слезет. Серëжа вздрогнул и помрачнел. — Хочешь, я его отпизжу? — кровожадно поинтересовался Олег? — Нет. А толку? — Разумовский развёл тонкими руками с тряпкой. — Отвечать на насилие насилием — такой себе выход. Этот отброс всё равно после «Радуги» сразу в тюрьму сядет. Не хочу даже мараться о таких, как он: у меня на жизнь совсем другие планы. Серый, видать, разошёлся — у него даже заблестели глаза, как у пьяного. — Я хочу стать богатым и известным. Чтобы каждая собака знала, кто такой Сергей Разумовский. И он, улыбаясь, покрутил перед лицом Волкова ключом от компьютерного класса, но тут же поморщился и утëр рукавом покрасневший текущий нос. — Чо такое? — Аллергия — на хлорку. А они всё кругом ею моют. — Ладно, валим. И они зашагали по гулким бетонным лестницам, пустым после отбоя, в комнату Олега. Серёжа жил в шестой, а он, как новенький — один в «приёмнике» для вновь прибывших, его ни к кому ещё не подселили. Огромная комната, похожая на больничную палату, была тёмной, казёной и нежилой. Сергей нерешительно замер на пороге, не желая оставлять на вымытом полу грязные следы. — Раздевайся, — коротко скомандовал Волк. — Будем тебя сушить. Одежда в детдоме была общей, её меняли раз в неделю, и, если ты испачкался раньше, попросить новую было нельзя. — Смотри, у меня даже раковина есть, — похвастался Олег. Сейчас он чувствовал себя радушным хозяином всего этого добра, хотя знал, что через пару дней его вышвырнут в тесную вонючую комнату к другим зверятам, где кровати стоят так близко, что между ними едва можно пройти. Серый мигом разделся догола и нерешительно замер перед Волком: тонкий, узкокостный, неуклюжий и длинноногий, как оленëнок. Через тонкую кожу, на боках щедро украшенную лиловыми кровоподтëками, просвечивали голубые верëвочки вен, по плечам разбежались золотистые веснушки. Мокрые волосы бронзовыми сосульками спадали по обе стороны лица. Серый ждал, неуклюже переступая с ноги на ногу: не требовательно, не нервно — спокойно и доверительно, осматриваясь и совсем не стесняясь своей наготы. Они встретились взглядами, и за этот миг, казалось, что-то навсегда решилось между ними, будто колесо их странной дружбы наконец нашло свою колею и облегчённо покатилось вперёд. Волков подошёл к ближайшей кровати, сдëрнул одеяло и накинул его на Серого, тот коротко благодарно улыбнулся и неловко примостился задом на ближайшую кровать, трогательно смешной в своём нелепом домике из одеяла, из которого наружу торчали голые худые ноги. Та недовольно скрипнула, но даже не прогнулась под его весом. А Олег сграбастал мокрый грязный ком того, что раньше было одеждой Разумовского, и плюхнул его в раковину, щедро натëр это серым мылом и усердно принялся возюкать в руках. — Ты — мой гость, — торжественно заявил Олег. — А у нас с гостем обращаются как с царём. Традиция такая. Позже они сидели вдвоём в темноте, прижавшись спинами к тёплой батарее, и болтали. Олегу не терпелось: — Охра тебя пиздит из-за слухов только? Мож, ты ещё ему чем-то насолил? — Ещё я ему математику списывать не даю. — Чё, жалко тебе? — Мне не жалко — не нравится он мне. Злой и тупой, только и умеет, что драться, и малышей обижает ещё. Мразь. Разумовский поëрзал на кровати и так зло и высокомерно поджал губы, что у Олега неприятно кольнуло внутри. Непростой пацан. Поаккуратнее с ним надо. По коридору совсем рядом загромыхали шаги. — Чёрт, шухер, ложись! Олег не раздумывая бросился на гостя, прижал к кровати и накрыл одеялом с головой, а сам ломанулся в свою постель и укрылся до подбородка. Дверь распахнулась, неприятно зазвенели лампы на потолке, вспыхнул режущий дневной свет. — Волков, что у тебя за шум? Одеяло, под которое, как заяц, забился Серёга, мелко тряслось. Разумовский беззвучно ржал, видимо, у него окончательно сдали нервы. — Ничего, Нина Васильевна, я сплю уже. Воспитательница, тяжело ступая подбитыми металлом туфлями на полных отëчных ногах, подошла к нему и на счастье встала спиной к кровати с Серым. — Разумовского не видел? Олег состроил неопределённый взгляд, лихорадочно соображая, как выгородить Серëжу. Она истолковала его взгляд по-своему и пояснила: — Ну, рыжий шизик из шестой комнаты, с которым никто не дружит? Одеяло напротив перестало мелко трястись, пискнуло и затихло. «Теперь будет», — решил про себя Волков, а вслух сказал: — Нет вроде, — Олег замер, молясь про себя всем несуществующим богам, хранящим беспризорных детей, чтобы Серёга не выдал себя. — Шляется где-то опять, ух попадись он мне. — Подождите, он вроде полы мыл в том крыле, наверное там ещё, — нашёлся Олег. — Услышу хоть звук — пеняй на себя, новенький. Нина Васильевна быстро сменила гнев на милость и укатилась прочь. На счастье она была без очков и не заметила висящую на батарее мокрую одежду Разумовского. Свет погас, хлопнула дверь. Серый, выждав несколько секунд, метнулся к Олегу в кровать, лёг рядом, горячий, прижался, благодарно зашептал, обжигая дыханием ухо: — Спасибо, что не выдал, Волк. — Серый, давай дружить, а? — брякнул неожиданно сам для себя Олег. Разумовский молчал. Повисла неловкая тишина. — Я… не знаю. Я привык, что всегда один. Тебе, наверное, скучно будет со мной. — Ага, заскучал уже. В первый же день из-за тебя подрался и чуть в изолятор не загремел. — От меня одни неприятности, — горько сказала темнота голосом Серёжи. — Да брось ты, весело ж было. И они тихонько засмеялись, закрывая себе рты ладонями. — Серый? — А, — отозвалась темнота сквозь зевок. — Почему пироман? Серёжа долго молчал, и Волков было подумал, что он уснул, но тот отозвался странно глухим и каким-то задушенным голосом: — У меня родители в пожаре сгорели. И сестрёнка маленькая. Я один выжил. Из-под развалин вынули, а у меня — ни царапины. Повезло, говорили. Олег молчал: слова встали поперёк горла, будто колючек от лопуха наелся, какое уж тут везение. — И они думают… Тело рядом снова мелко задрожало, затряслось, Олег чувствовал, как ходит ходуном худая грудь, вздымается, судорожно пытаясь сделать вдох. Он крепко прижал Серёжу к себе, не осознавая, что делает, подчиняясь какому-то древнему зову, говорящему, что так можно утешить другое человеческое существо, горюющее рядом с тобой. Как мама когда-то обнимала его. Давно. В прошлой жизни, когда он ещё был любимым волчонком, беззаботным балованным щенком, а не сиротой- отбросом-выкидышем. В детстве, что для Олега в семь лет закончилось навсегда. Он решил помочь другу, снять с языка и сам произнести ядовитые слова. Разделить с ним этот груз, как хотел бы, чтоб разделили с ним. Собрался с духом и одним махом выпалил: — Они-думают-что-это-ты-их-убил. Вот так, даже не вопрос. — Угу. На большее Серого не хватило. Он обнял себя за плечи и зашëлся в беззвучных рыданиях: — Они мне... д-даже прозвище дали «Смерть». А это не так… я не поджигал. — Серый усилием воли пытался подавить рвущуюся наружу истерику. — Ты веришь мне, Волк? — Конечно верю. Ты сам-то что-нибудь помнишь? — осторожно спросил Олег. Ему не хотелось сделать ещё больнее. — Не-а. Вообще ничего. Как выжгло всё в голове. Чернота одна вместо той ночи. Олег снял с батареи Серëгин, а теперь уже их общий, многострадальный носовой платок и протянул Разумовскому. Тот утëр мокрое от слёз лицо и сунул его под подушку. — С-спасибо. — Ты это… — Олег смутился, — не ссы, я тебя в обиду не дам. Мы вроде как вместе теперь, слышишь? Серый покивал, уткнулся острым носом ему в грудь, повозился и затих. Только сердце его билось — Волков чувствовал его где-то в районе живота — тихо и настойчиво, как птенец маленьким клювом в скорлупку: тук-тук-тук… От казёного белья пахло стиральным порошком. Громко тикали часы на стене. Они сплелись руками и ногами в клубке из одеял и уснули, сплавясь во сне во что-то единое, многорукое и многоногое. Волков проснулся среди ночи и долго смотрел, как по тонкому лицу Серёжи-Смерти бродят резкие серебряные тени от деревьев: слепо ощупывают узкое лицо с прямым тонким носом, гладят брови, что разлетались над сомкнутыми веками, как тёмные крылья, безжалостно подчёркивают и углубляют каждую морщинку на лице: между бровей, на лбу, у тонких губ, будто свет стремился состарить его. Маленький мальчик с лицом взрослого, измученного жизнью человека. Дыхание Серёжи сладко пахло той самой грушей, которую они всё-таки съели: вместе, откусывая с разных концов и облизывая пальцы, липкие от сладкого сока. «Это теперь мой друг», — сказал он себе и осторожно потряс Разумовского за плечо. Серый открыл слепые со сна глаза и вскинулся. — А? — Чшш, идти пора. Одежда высохла твоя. Они торопливо оделись и, стараясь неслышно ступать, побрели на третий этаж в комнату Серëжи. Лунный свет нëсся за ними вдогонку, как пёс.