Бессонница

В болезни и в здравии.

— Любишь — женись, — сказал Охра и хищно ухмыльнулся. В его выцветших голубых глазах зажёгся тот нехороший огонёк, который Волков уже хорошо знал. — Слышь, отъебись, — в рифму ответил Олег. Он ещё надеялся свести всё в шутку. — Алё, Волк, ты чо, законы наши не уважаешь? Стаю не ценишь? — тут же ощерился Охра в ответ. — Вы не моя стая, — отрезал Олег и брезгливо скривился. — Ольгпетровнаа, — пропел в ответ Охра издевательски тонким голоском. — Тут Волков с Разумовским на балконе целуются. Да, вот пацаны могут подтвердить. Пацаны согласно закивали. — Да не целовались мы! — тут же вспыхнул Олег. Ну не мог он рассказать, что Серого опять от панической атаки спасал, а от неё только свежий воздух и его, Волкова, руки помогают. Серого нельзя палить: опять в карцер упекут, а то и в психушку. Неизвестно ещё, что хуже. Сказали, он им статистику портит. Ещё один случай — и его просто сплавят в ПНИ, а Серёже там верная смерть. — И что же вы там делали, а? — насмешливо переспросил Охримчук и пошло подвигал бровями. Олег вместо ответа попытался поднырнуть ему под руку, но путь тотчас перегородили трое лбов из его компашки. Ожидаемо: щуплый Охра никогда не ходил один. Понимал, что может и не вернуться. Слишком многие из детдомовских зуб на него точили. — Слышь, чë ты пристал, а? Оставь нас в покое, — бросил ему в лицо Олег, уже понимая, что нет — не оставят. Они с Серёжей слишком долго дёргали тигра, читай администрацию детдома, за усы. И вот — доигрались. Додëргались. Двое схватили его за руки и развернули к Охре лицом, третий сзади мёртвой хваткой вцепился в плечи. Чужие отросшие ногти больно впились в кожу, царапая даже через футболку. Ещё человек пять стояли и гыгыкали рядом. — Хорошо, — неожиданно покладисто согласился Охра и широко, по-акульи, улыбнулся. — Достанешь до завтра десять косарей — и ты вольный. Ну, и ещё десять — за Смерть свою, если и его хочешь выкупить. Так что бабки в шапку, внеси свой вклад в дело спасения бездомных поросят, — пропел он довольным голосом и потëр пальцы характерным жестом. В толпе раздались одобрительные хмыканья: Охра щедро делился с ними добычей. Олег опустил голову и бессмысленно уставился на грязный пол. Таких денег он отродясь в руках не держал, да и откуда бы? Украсть? До ближайшего выхода в город неделя ещё. Трындец тебе, Волк. Он сглотнул горькую слюну. — Нет. — Пидора ответ, — тут же парировал Охримчук. Толпа довольно загоготала. — Вот ты и спалился. Ну чë, братцы, тащите сюда невесту. Через пять минут, которые показались Олегу вечностью, двое парней привели за руки заплаканного и растрëпанного Серëжу в пижаме. Серый, видимо, уже лёг, и его, сонного, вытащили из постели. Олег видел, что Разумовский даже не пытался сопротивляться ― просто шёл, куда его вели: сгорбленный, послушный и безжизненный, как сломанная кукла. Видимо, его уже крепко приложили, пока тащили сюда. — После отбоя без разрешения шлялись? — Охра патетичным жестом воздел палец к потолку — его шайка одобрительно загудела. — Шлялись. Серёжа тихонько шмыгнул носом и ещё ниже опустил голову. — На балконе обжимались? Обжимались. В толпе раздались смешки. Разумовский громко всхлипнул, его заглушили голоса из толпы. — В одной кровати спали? — картинно возвысил голос Охра, как актёр, играющий на сцене в спектакле. — Спали, — самодовольно заключил он. — Законы наши знаешь, Волк. — Охра на каблуках развернулся к Олегу. Олег знал: стиснул зубы так, что, казалось, начнёт крошиться эмаль. — Не новичок уже. Три раза спалились — женитесь теперь. Щас мы вам свадебку организуем, да, ребят? Волков не выдержал: озверело рванулся в крепкой хватке, но тут же безнадёжно сник: понимал, что даже если и отобьëтся сейчас, вырвется, то на растерзание этой шайке злых и распалëнных балбесов останется один Серёжа. — А невеста-то хороша, — протянул Охримчук, вальяжно подошёл к Серёже и небрежно дëрнул за длинные рыжие волосы, занавесившие лицо, заставив Разумовского задрать голову выше, и принялся медленно ползать по нему испытующим взглядом. Олегу казалось, что взор болотно-зелëных глаз Охры, как улитка, оставляет на коже Серёжи мерзкие липкие следы. Бледное лицо Серого исказила непонятная эмоция, губы задрожали. — Только с хуем в штанах, — закончил Охримчук с похабной улыбочкой. В ответ Серёжа злобно зашипел на него, рванулся в чужих руках — и бессильно повис, как распятый. Тот ехидно хихикнул: — Смотри, Волк, невеста у тебя зубастая. Не отгрызла бы чего. Ну-ка платье давайте, — бросил он через плечо и по-хозяйски пощëлкал пальцами. Савва и ещё один мелкий мигом сдëрнули с окна прозрачный белоснежный тюль и замотали в неё Серёжу, как в кокон. Остаток тюля так и тянулся по грязному полу, как шлейф. — Ты чудовище, — тихо и серьёзно сказал Разумовский. Охра в ответ мгновенно залепил ему звонкую пощёчину, так, что клацнули зубы. Разумовский ахнул и прижался пылающей щекой к плечу, но взял себя в руки, стиснул зубы и выпрямился. Волков дëрнулся было в инстинктивном желании защитить, прикрыть, но чужие руки сдавили до синяков, и ему оставалось только смотреть на Серёжу, беспомощной бабочкой спелёнутого в кокон из тюля. Не взлететь ему, не расправить неловкие крылья… От этого зрелища что-то горько ныло у Волкова внутри, неотступно и пронзительно, как зубная боль, распухало и кровоточило с каждой минутой всё сильнее. Он понимал, что сейчас звать на помощь бесполезно. После отбоя весь детдом под властью Охры, и даже воспитатели старались лишний раз не высовываться. Их крышевал зам по воспитательной работе. Обычная практика: воспитатели использовали Охримчука и его шайку для наказания других воспитанников, с которыми не могли справиться самостоятельно, в свою очередь, давая им карт бланш на жестокие забавы. Зови, не зови — никто не придёт, не спасёт из их лап. — Кольца, — коротко бросил Охримчук через плечо. Ему тотчас подали два пластиковых колечка-крышки от газировки «Буратино» на носовом платке. По кивку белобрысой головы «невесту» подтащили ближе к Волкову. — Согласен ли ты, Олег Волков, названный Волком, взять в законные жёны Сергея Разумовского, — торжественно-глумливо начал он, — чтобы быть с ним в болезни и здравии, в скорби и в радости, в богатстве и в бедности и любить его всю твою жизнь, так что даже смерть не разлучит вас, — Охра подавился смешком на последних словах. — Давай, Волк, соглашайся, лучшей жены не найдёшь, — откровенно заржал кто-то слева. Серёжа стоял рядом, закутанный с головы до ног в невесомое облако, прямой и строгий, как свеча. Он словно погрузился в себя и не смотрел на Олега. Олег до боли стиснул челюсти так, что заиграли желваки. — Сссуки, — бессильно прошипел он сквозь зубы. — Вы ещё ответите. — Ась, я не слышу, ты согласен или нет? — Охримчук карикатурным жестом приставил руку к уху. ― Может, нам твою невестушку кому-то другому сосватать? Олегу внезапно стало холодно и плохо, его зазнобило так, что захотелось обнять себя руками. Но сначала — от души засветить в эту напыщенную бледную харю, чтобы захлебнулся в крови, подавился собственными зубами, своей самодовольной ухмылкой. Самое неприятное было в том, что Охримчук с Серёжей до смешного похожи внешне: бледностью, тонкими чертами, хрупкостью, лукавой улыбкой на тонких губах. «Чёрт, надо просто поскорее закончить этот цирк — и всё». — Да, согласен, — отчаянно выдохнул он, чтобы хоть что-то сказать. Холодные пальцы Охры перехватили его руку и быстро надели на безымянный палец красное пластиковое кольцо. Олег поднял голову, наконец поймал взгляд Серёжи, и его как током шарахнуло… Его лицо, обрамлëнное тяжёлыми складками ткани, было возвышенным и нежным. «Оплакивание»*, ― вспомнил он. Мария из той Серëжиной книжки. Лица матери и учеников там искажены скорбью, отчаянием или полны смирения со случившимся, и только она одна смотрит на Иисуса так, словно не видит его безобразия, его смерти, прижимается к его лицу, будто и такого ― грязного, оплëванного, всеми преданного ― любит его, не замечает даже того, что он давно уже не дышит, словно для её любви смерть — это какая-то мелочь, из тех, что легко преодолеть. Олег закрыл глаза. Больше не мог на это смотреть. Золотой свет, чёрная тень от перекрестия рамы на полу. Серёжа сидит, поджав ногу под себя, и читает ему вслух из тонкой книжки в синей дерматиновой обложке: «…И если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы./i> Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаëт…» Небесно-синий взгляд вопрошающе устремлëн на Волкова: — Неужели так бывает, Олеж? «Если и любить, то только так», — хочет сказать Олег, но молчит в ответ. — Согласен ли ты, Сергей Разумовский, названный Смертью, взять в мужья Олега Волкова? — снова начал Охра. — Да, — легко прервал его Серёжа. Охра поднял на него изумлëнный взгляд и продолжил: — Согласен ли ты быть с ним в болезни и здравии, в горе и в радости, в богатстве и в бедности и любить его всю твою жизнь, так что даже смерть не разлучит вас… И чем больше говорил Охра, тем тише становились смешки за спиной, даже сам воздух вокруг них, казалось, накалился, стал густым и вязким. Слова тяжело пробивались сквозь него, застывая, как в янтаре, — на века. Ломкий самоуверенный голосок Охримчука растерял иронические ноты и с каждым словом звучал строже, весомее. А потом и он замолк. Стало тихо, как на дне моря, под многокилометровой толщей воды. Холодный свет моргнул и погас, через мгновение включился снова. Где-то на этаже хлопнула форточка, пронзительно вскрикнула за окном ночная птица. Никто так и не заговорил. Серёжа стоял, изящный, как мраморная статуя, и Олегу казалось, что в полутëмном коридоре от него становилось светлее, будто бы сам он светится изнутри чем-то таким, что заставило всех их замолчать и затихнуть. — Да, я согласен, — тихо, но твёрдо повторил он и сам протянул Охримчуку узкую ладонь для кольца. Олег видел, как руки Охры дрогнули, когда он надел Серёже на палец красный пластик. — Объявляю вас мужем и женой, — совершенно серьёзно и сухо проронил Охримчук, — жених может поцеловать невесту. В губы, — зачем-то уточнил он. У Олега по спине ледяной дробью посыпались мурашки. Они все, словно испорченные, избалованные дети, что со своими проказами ворвались в комнату к взрослым, в тот, другой мир, серьёзный, таинственный, не предназначенный для них, и как-то разом растеряли боевой настрой. Живот сводило от волнения, робости, страха и ещё чего-то, что только не переполняло его изнутри. Сердце билось уже где-то в горле, грозясь перекрыть дыхание. Олег сделал шаг. Его уже никто не держал ― он и сам не заметил, как цепкие руки исчезли с плеч и запястий. Волков положил Серёже руки на плечи и неловко ткнулся сжатыми губами в его губы. Почувствовал их дрожь, влажный жар чужого дыхания, шелушинки на обветренных губах, каждая из которых словно наждачкой прошлась по его сердцу, оставив кровоточащую ссадину. Серый в ответ обвил руками его шею и крепко вжался, впечатался в него всем телом, и тогда Олег почувствовал, какой же он обжигающе, болезненно горячий под тюлем и тонкой пижамной кофтой, словно горящий лихорадкой больной, и как оглушительно и суматошно колотится его сердце. Они так и стояли, словно окаменев, в первом поцелуе, последнем поцелуе. Извечном поцелуе. Закрыв глаза, не в силах пошевелиться, прервать робкое соприкосновение сухих пылающих губ, но и не раскрывая их навстречу друг другу, боясь сделать что-то большее. Сзади кто-то удивлённо присвистнул: — Ну ебанутые… Серёжа вздрогнул, поспешно отстранился и развернулся к Охре, гордо приподняв острый подбородок. Обычно сгорбленный Серый сейчас почему-то казался Олегу на голову выше всех остальных. Охримчук даже как-то стушевался под его взглядом: — Ну чо, пацаны, а теперь вам положена первая брачная ночь. Смотри, Волк, жопу ему не порви, — демонстративно оскалился он, но тут же дёрнул к себе Волкова и зашептал ему в самое ухо: — За Смерть теперь отвечаешь ты, головой своей, понял? Чердак ваш трогать не буду, хоть ебитесь там — на здоровье, но чтоб на балконе вас больше не было, и после отбоя не шляться. Увижу — пизда обоим. Да, ты мне теперь должен будешь, Волк. А теперь валите отсюда оба, пока я не передумал. Он неловко облапил Олега, подтолкнул в спину и развернулся к своим: — Чё, братва, пошли курить! Про них сразу же забыли. Толпа, задирая друг друга и зычно переругиваясь, повалила в курилку. Они остались одни. Олег, не зная, куда себя деть, неловко сунул руки в карманы и неожиданно нащупал ключ. Вытащил на свет и удивлённо уставился на находку. Вот он, царский подарочек от хозяина «Радуги». На брелоке маркером была криво выведена цифра «15». Ключ от одной из пустых, пока никем не занятых комнат.

***

— Давай вернём, ну… эту херню. — Платье, — серьёзно поправил Серёжа. — Серый, хватит, они же просто поиздевались над тобой, над нами обоими! — вспылил Олег, потеряв терпение. Разумовский в ответ изогнул губы во всеведущей хищной усмешке, показав заострённый левый клычок. — Это им только кажется, Олеж… Во мраке лицо Серëжи, освещëнное только резким безжалостным светом уличного фонаря, казалось бесконечно взрослым, похожим на изломанную, страшную и одновременно ужасающе прекрасную, застывшую маску. Олег перевёл дух от восхищения, заправил ему за ухо выбившуюся прядь волос и заглянул в бесконечные синие глаза, казавшиеся сейчас чёрными провалами. «Я дурак», — разозлился на себя Олег, но застыл как вкопанный, не мог решиться. «Да что ж это за дружба такая, это не дружба, а херомантия какая-то получается!» — он тихо взвыл от досады и мысленно вцепился себе в волосы, не зная, куда деться от этого шквала мыслей и ощущений. — Поцелуй меня, Олеж… Только по-настоящему, — тихо и просто попросил Серёжа, будто прочитал его мысли, просканировал его и безошибочно понял в этом хаосе то одно, что было для них самым важным. И тут же, не дожидаясь ответа, сам требовательно потянулся к нему. «Олеж…» Олег никогда ничего не боялся. Ни в три, когда погнался за стрекозой, упал в пруд на даче и чуть не утонул. Его едва откачали: когда достали, он уже не дышал. Ни в пять лет, когда пошёл в гости к дяде Вите, приятелю отца, а вместо дяди застал только их огромную злющую сторожевую собаку, которую кто-то спустил с цепи. Мама чуть не поседела от ужаса, а он таскал лохматую псину за уши и весело смеялся. Ни в семь, когда упорно пытался вытащить маму из перевëрнутой машины, не замечая своих ран и того, что она уже не отзывается на его «Мамулечка, потерпи». Ни в двенадцать, когда четверо били его ногами: уже не от злости, а из принципа, потому что он не плакал, а раз за разом пытался встать и кинуться на них. Он испугался только сейчас, потому что снова услышал «голос». Тот самый: взрослый, холодный, равнодушный. Голос, который никогда не ошибался. «Если ты сейчас его поцелуешь, то это навсегда. Отдашь ему и душу, и сердце, и всю свою жизнь, пойдёшь с ним в огонь и в воду, как собака за хозяином, будешь лизать ему руки, простишь любое зло. Примешь смерть от его руки.Ты готов, Волк?» Олег закрыл лицо руками. Он не знал. Больше всего ему хотелось, чтобы всё стало как раньше: просто и понятно. Вот — он, а вот ― его друг Серëга. Серёга решает домашку за обоих, а Олег за него всех порвёт. Чёрт, почему нельзя вернуть всё, отмотать назад, как плёнку на кассете карандашом, этот дурацкий вечер: панику Серёжи, балкон, Охру с его издевательствами, шутовскую свадьбу и поцелуй этот, который всё окончательно запутал? Олег любил, чтобы всё в жизни было просто и чётко, как в армии, а не бродить в тумане без фонаря беспомощным идиотом, не понимая, куда идти, кто он сам и чего же хочет на самом деле. Серый отстранился, сухо кашлянул и поправил растрëпанные волосы. Похоже, он всё понял. Да что уж, он всегда мог читать Олега, как строчки компьютерного кода, — легко и просто. Волкову стало невыносимо стыдно за то, что он так зациклился на себе самом, забыв про Серого. Каково сейчас Серёже, которого он чуть ли не отшил? Не хватало ещё друга потерять из-за всей этой белиберды. Нет уж, он сам в себе разберётся! Олег подошёл, извиняясь, неловко уткнулся носом в чужую шею и прошептал: — Ты спать хочешь? — Не-а, — сказал Серёжа и тотчас же зевнул. — Ты красивый, — решился Олег и мысленно отвесил себе оплеуху за то, как заискивающе это прозвучало. «Господи, Волк, у тебя талант похерить всё, что можно!» Разумовский только бровью повёл: — Спасибо, Олеж, я знаю. Олег только усмехнулся про себя: вот уж царские замашки. Пожалуй, из всех людей, которых он знал за свою недолгую жизнь, только Серый умел принимать комплименты с таким достоинством, как само собой разумеющееся. — Можно я тебе волосы заплету? Вместо ответа Серёжа протянул руку, и Олег без слов понял: снял с тонкого запястья простую чёрную резинку, запустил руки в отросшие волосы и, зачесав их пальцами назад, собрал на затылке во что-то похожее на пучок. Серёжа лениво прикрыл глаза: он ненавидел, когда кто-то касается его волос, но Олегу с радостью это позволял и даже жмурился, как кот, в ответ на нехитрые прикосновения мозолистых пальцев. Их маленький ритуал, который они иногда позволяли себе, пока никто не видел. Они легли в холодную казённую постель, Серый немедленно свернулся калачиком и задрожал, а Олег обнял его со спины, прижимаясь грудью к острым лопаткам, похожим на обломки крыльев, повторяя своим телом его позу. Лежал и чувствовал, как Разумовский привычно расслабляется, как его тело обмякает в руках. Олег любил лежать и чувствовать, как друг засыпает: как жизнь, днём бьющая в нём беспокойным ключом, застывает, будто скованная льдом вода, чуть волнуясь на самом дне тоненькой ниточкой пульса, мерно бьющегося под Олеговой рукой. Пахло «Радугой»: специфическим запахом ветхого, давно не ремонтируемого здания, хозяйственным мылом, хлоркой, а от Серого — их общим шампунем, сигаретами, библиотекой и чем-то тёплым, телесным — его запахом. Особенным: тонким и сладковатым, чуть приторным, похожим на лилии. Олег за годы в детдоме уже почти забыл, как пахнут лилии, но ему казалось, что как-то похоже. Волков в душе немного завидовал Серому: сам он никогда не мог уснуть так спокойно и беспечно, расслабившись в чужих объятиях. Он засыпал с трудом и спал поверхностно, чутко, готовый в любой момент подорваться с кровати, если что-то случится, готовый защищаться и защищать. Олегу спать не хотелось: взбудораженный, выбитый из колеи событиями этого вечера, он долго лежал, прислушиваясь к чужому дыханию, грея сам и согреваясь чужим теплом в огромной стылой комнате. Серёжа спит в его объятиях, и сон его спокоен и крепок, они есть друг у друга, а это главное. Значит, всё будет хорошо. До того страшного дня, что навсегда останется больной зарубкой в памяти Олега и толкнёт его под дождь, на самый край скользкой крыши, где под ногами — только воздух, оставалось ровно три месяца.