Сердечный недуг

      — Невозможно предусмотреть все. Даже в самом продуманном плане обязательно обнаружится одна деталь, один маленький изъян, который вы не заметили. Это нужно принять, смириться и жить дальше.       — Предлагаете сдаться?       — Нет, не сдаться. Просто отступить.       — Отступить. Отвернуться. Простить. Забыть. Сколько раз мне твердили это, твердили все. Но как, как я могу забыть, как могу сдаться и стереть все из памяти?! Я не могу! Нет, нет, я не хочу этого делать!       — Не обязательно забывать. Но попробуйте понять.       — Но я не понимаю. Почему!

***

      Белые ромашки на сером асфальте. Идеальное сочетание. Аленка потерла изляпанной в мелу рукой подбородок и оценивающе сощурила глаз.       Небо затянуто синими дождевыми тучами, ветер раскачивает ломкие верхушки деревьев, птицы носятся почти над самой головой, словно норовя ударить по макушке. Воздух тяжкий и густой, каждый вдох даётся тяжело. А она чертит мелом на асфальте ромашки, хотя через жалкие минуты их смоет мощным потоком воды.       А как только земля подсохнет, она выйдет рисовать их снова.       — Пошли домой, а?       Влад подскакивает на месте, закрываясь тонкой рубашкой от пронизывающего ветра. Аленка криво улыбается, но не двигается с места.       Август. Август — это закат. Июнь — рассвет, Июль — полдень, а Август — это закат. Аленка любит смотреть на закаты. Листья на деревьях уже приобретают позолоту. Это наводит на многих печаль, тоску по уходящему лету. Но не на Алёнку.       — Пошли-и-и…       И куда девалась его хваленая выдержка? Снова начинает ныть, пародируя капризного ребенка.       — Только если ты перестанешь грустить.       Влад не был человеком, на настроение которого влияет окружающая среда. Но почему-то этот август он ходит унылый.       Пропали ехидные насмешки, постоянные ссоры с Варей, самодовольные усмешки и озорной оскал. Осталась только слабая улыбка да необъяснимая, непонятная печаль.

***

      — Вы должны понять чужой выбор. Человек поступает так, как он считает правильным.       — Но если этот выбор неверный?       — Все совершают ошибки.       — Но если эта ошибка стоит человеку жизни? Разве можно себя простить, что вовремя не спохватилась, не заметила, не поняла? Разве можно простить его, что он все это время мне ничего не говорил?       — Кажется, что невозможно. Но вы должны. Дайте успокоиться своей и чужой душе.       — Успокоиться? Смешно. Как можно жить спокойно, когда в твоей коробке осталось всего три таблетки с рецептом «принимать по одной в день»?

***

      Громкий хохот, множество голосов, весёлых воскликов сливаются в один. Сливы сыплются с деревьев при малейшем касании, только руки подставляй и ешь. Освященные яблоки стоят на столе в больших плетеных корзинах.       Яблочный спас.       Влад любит яблоки. Но его здесь, почему-то, нет. Аленка замечает это не сразу. Ей не хочется покидать общество, но она все равно уходит бродить по саду. Нельзя оставлять его одиноким, даже если он сам этого хочет.       — Владик, снова ты грустишь?       Она опускается рядом с ним на стену полуобрушенного каменного сарая, брошенного здесь ещё во времена далёких позабытых пра-прадедов.       Он сидит неподвижно с полминуты, потом вдруг прижимается к ней, утыкается носом в рыжую макушку и не больно, но сильно сжимает ее запястья.       — Ты чего, ты чего?       Аленка даже немного пугается. Поначалу пытается отстраниться, но потом приходит в себя и обнимает его в ответ.       — Пойдем на праздник?       — Какой праздник? — в голосе его слышится непонятный упрек и горечь, которую он даже не пытается уже скрывать. — Последний мой праздник, который будет в скором времени, я уже не увижу.       Аленка не понимает. Она, чуть нахмурив брови, пытается прочесть по его глазам. Обычно она понимала его с полуслова. Обычно. Но не сейчас.       Сейчас она тонула в его отчаянии, в его тоске, в его одиночестве, прочитанном в его глазах. И не понимала. Ведь она была рядом. Почти все время, почти каждый день, почти каждый час была рядом.       Влад отводит глаза. Отводит так, словно виновный подсудимый.       — Я болен. Раком легких.       Аленка не сразу понимает, о чем он говорит. Факты усваиваются мгновенно, сразу, но смысл доходит медленно, тянется.       — Давно?       Единственное, что она смогла произнести, хотя вопросов много, очень много, они роятся в голове, грозя вот-вот пробить черепную коробку.       Он кивает. Давно. А значит, что ему осталось мало, очень мало.       — И ты не говорил мне. — холоден, как лёд. Она даже не подозревала, что ее голос способен быть таким.       Отстраняется. Пятится назад, мотая головой. Трудно поверить, трудно понять, трудно, трудно, трудно!       — Ты должен был сказать мне! — голос срывается на крик. Глаза застилает белая пелена — гнева? Нет, слез.       Он не двигается, только с болью в глазах смотрит на ее приступ злости.       Алёнке хочется метаться огнем. Она уже ощущала это чувство, когда упустила визиря — повелителя. Когда казалось, что до родителей оставался один шаг — но она не успевает сделать его и падает в пропасть. Гнев, смешанные с бесконечным отчаянием.       Она убегает. Бросает его, считающего часы до заката, оставляет одного, теряя драгоценные моменты. Убегает, чтобы бесконечно жалеть о потере потом.

***

      — Хранить в себе такую тайну тяжело. Подумайте об этом. Настоящее мужество — не говорить об этом, чтобы продлить вам безмятежную жизнь.       — Безмятежную? Да я теперь ненавижу себя за эту безмятежную жизнь. Я веселилась, радовалась жизни, любила закаты, пока он умирал, умирал и знал, что с каждым днём всё ближе подходит к закату жизни… И в итоге же я все равно узнала.       — А если бы он сказал с самого начала? Вам было бы только тяжелее. Помочь бы вы ему всё равно не смогли.       — Но тогда бы я хотя бы… Могла бы… Тогда бы я ценила, запомнила бы каждое мгновение с ним. Я бы не отвернулась от него так, как отвернулась в тот вечер, когда он сказал мне. Может быть, я бы ещё раньше… Может быть, я бы поняла сразу… Когда не было бы слишком поздно…

***

      Жёлтые резиновые сапожки. Как же Аленка их любила раньше, и как же она ненавидит их теперь. Они слишком выделяются на фоне черного траурного платья, на фоне этих мокрых липких листьев и грязи.       На фоне серой могильной плиты.       Не пришел почти никто. Всего лишь она, да подруги, и то без особой охоты, да доспехи, печально лязгающие металлом, имитируя плач.       Морок был. Влад тоже был. Но исчезли не Влад и не Морок. Исчез Владик, Владик такой, какой был на фотографиях, на картинках в учебниках, какой навсегда остался в ее памяти.       Последняя горсть земли падает на крышку деревянного гроба. О, как же Алёнке хочется, чтобы пошел дождь. Чтобы она могла плакать, чтобы никто не видел слез.       — Идёмте, — Маша подталкивает Алёнку в спину.       Ах, да, еще же поминки. Но Аленка не хочет уходить. Она вдруг ощущает дикое, непреодолимое желание остаться здесь, остаться навсегда среди этих молчаливых каменных крестов. Там, где навсегда остался он.       Аленка мотает головой. Девочки не настаивают, уходят. И хорошо, что уходят, потому что слезы уже не могут больше сдерживаться, вырываются на свободу, чертя влажные узоры на горячих щеках.       — Я люблю тебя, Владик!       Крик разносится по кладбищу. В ответ — тишина. Потому что он уже не услышит. Никогда.       Она опоздала. Опоздала с признанием, да и вообще опоздала с жизнью. Родись она на триста лет раньше, все совершенно точно было бы по-другому. Может быть даже лучше.

***

      — Вечных вещей не бывает. Мертвых не оживит никто. Даже самая, самая сильная магия. Даже живая вода.       — Сильной магии нет. Волшебники — жалкий сброд лицемеров и эгоистов. Бессердечных слепцов. Да, да, и я, и вы — не исключения. Но вы ошибаетесь. Вечные вещи существуют. Он умер. Когда-нибудь, возможно, умру я. Но вот только любовь, любовь — она вечна. Она не умрет никогда. Я, слышите, Я ей умереть не позволю!