Заберег

Сначала был холод. Долгий, всепроникающий холод, который сковал каждую клетку, остановил ток жидкостей, превратил мышцы в окаменевшие тяжи. Сознание — если это можно было назвать сознанием — сжалось до крошечной точки, тлеющей где-то в глубине хитинового мешка. Время исчезло. Мир исчез. Только сон, похожий на смерть. Но холод отступил. Тепло пришло медленно, как прилив. Сначала едва заметное покалывание в кончиках ножек. Затем — ток жидкостей в теле, густой и липкий, как расплавленный воск. Голод. Он пришёл не как мысль, а как приказ. То, что составляло суть этого организма, не умело думать — только чувствовать: *найти, прикрепиться, оплодотворить, умереть*. Всё остальное — тело, ножки, хвост, кислотная кровь — лишь инструменты для этого короткого цикла. Существо подтянулось на восьми ножках, волоча размякший хвост. Оно не знало, что такое «холодильник» или «медпункт». Здесь, совсем рядом, прямо по ту сторону этого прохода из разреженного воздуха. Вентиляционная шахта оказалась тесной и пыльной. Но хитиновые сочленения легко изгибались, позволяя телу протискиваться в любую щель. Существо ползло, оставляя за собой дорожку липкой смазки — едкое вещество, которое на воздухе теряло свою убийственную силу, но в закрытом пространстве ещё могло разъедать металл и пластик. Запах усилился. Тепло — густое, как слизь в гнезде. Существо замерло у решётки. Сквозь прутья оно ощущало пространство. И тёплое живое тело. Одно. *Самка? Самец? Не важно. Хозяин.* Главное — тепло, лицо, открытые дыхательные пути. То самое отверстие, через которое можно просунуть трубку, соединиться с трахеей и пищеводом, накачать яйцо. Инстинкт, вбитый в каждую молекулу ДНК. Инстинкт, который невозможно подавить. Существо скользнуло сквозь решётку — прутья прогнулись под его весом. Мгновение — и оно на стене. Ещё мгновение — прыжок. Человек даже не успел вскрикнуть. Щупальца сомкнулись мгновенно. Восемь ножек каждый длиной с ладонь взрослого самца, накрыли голову жертвы: два спереди, два сзади, вцепились в кожу у ушей и на затылке. Хвост обвил шею, но не для удушения — для фиксации. Он создавал герметичное уплотнение, чтобы во время процесса никто и ничто не смогло нарушить связь. Человек дёрнулся, попытался встать, но вестибулярный аппарат уже начал сбоить. Из желудка существа в пищевод жертвы выдвинулась длинная трубка — твёрдая, как кость, но гибкая, как сухожилие. Она прошла сквозь сжатые челюсти, протолкнулась через глотку, минуя язык и нёбо. Человек захрипел — трубка перекрыла дыхание, но тут же второй канал открылся, подавая кислород прямо в лёгкие. Хозяин не должен задохнуться. Хозяин нужен живым. Пока эмбрион не созреет. Существо не воспринимало эти сигналы. Оно чувствовало только пульс крови, стучащий в венах жертвы, ощущало тепло, текущее через его собственное тело, и заканчивало главное: оплодотворение. Из яйцевого мешка, расположенного в грудном сегменте, выскользнула крошечная личинка. Не больше горошины, студенистая, прозрачная. Внутри неё уже клубились клетки — будущие позвонки, челюсти, хвост. Личинка скользнула по трубке вниз, — в самую глубину, туда, где начиналась грудная клетка хозяина. Там, в тепле и темноте, она начнёт расти. Питаться от крови. Питаться от тканей. Расти быстро, жадно, заполняя собой грудную полость, отодвигая лёгкие, сжимая сердце. Через день она станет размером с крысу. Через два — займёт всю грудную клетку. На третий — начнёт проедать рёбра изнутри. А затем — вырвется. Инстинкт не знал жалости. Не знал терзаний. Он был чистым совершенством биологической машины: найти, прикрепиться, оплодотворить, умереть. Как только личинка отправилась в путь, собственное тело существа начало умирать. Щупальца ещё держали жертву, но слабели. Хвост терял упругость. Кислота в кровеносных сосудах медленно останавливалась, густела, превращаясь в безвредную слизь. Через несколько часов организм отсоединится сам. И умрёт. Человек, всё ещё живой, всё ещё дышащий через трубку, лежал на холодном полу. Его тело конвульсивно подёргивалось — процесс внедрения личинки вызывал отторжение, но инстинкт хозяина был слабее инстинкта паразита. Существо больше не чувствовало холода. Только усталость. Глубокую, древнюю усталость, которая приходила к его виду после каждого такого акта. Оно не знало, что здесь появятся другие люди. Что они будут кричать, пытаться помочь, совершать ошибки. Оно уже выполнило свою задачу. Теперь — только смерть. Но где-то в груди человека, в темноте между рёбрами, уже свернулась крошечная личинка. И ждала. Ждала, чтобы расти.