Номер

Из глубин Взывая — Бездна бездну ли укрощает Молчанием водопадов твоих? De Profundis

«Ты красивая» «Какая же ты красивая» «Твоя красота просто сносит мне крышу» Горячие влажные губы шепчут одно и то же. Он рвано дышит в шею, касаясь шершавым мокрым языком ее кожи. Кэтрин так мерзко, что вот-вот стошнит. Его пах больно врезается в ее, он трётся, ублажая себя. Бормочет что-то несвязное и отвратительное. Приторный запах одеколона забирается в глотку, дерет, сушит, вызывает приступ рвоты один за другим. Липкие руки лапают оголённые бедра, забираются все глубже, под юбку. К линии трусиков. Она умоляет его не делать этого. Почти плачет, взывает к разуму, швыряясь последними крупицами здравого смысла: «Пожалуйста, я же ещё ребенок!» «Какой ребенок, твои сиськи не влезают мне в ладонь» Пока слизнеобразный язык слюнявит шею, грубая рука сжимается на груди, выкручивая сосок до одуряющей боли. Он резко толкается вперёд, пытаясь поиметь ее через одежду. Страх делает тело ватным, сердце вот-вот вырвется наружу, проломив грудную клетку, забрызгает белоснежную рубашку директора, заботливо выглаженную его женой сегодня утром. «У вас же семья, дети, ученики...» «Ты такая красивая, такая красивая, что у меня капает с конца от одного взгляда на тебя в этой школьной форме» Кэтрин ненавидит свое лицо. Если бы только ей хватило духу... Она бы изодрала его собственными ногтями, ходила бы с гуинпленовой улыбкой от уха до уха, задавала всем один вопрос: «Знаешь, откуда у меня эти шрамы?». Кэтрин ненавидит свое тело, безумно привлекательное, округлое в нужных местах, стройное. Это тело притягивает к себе магнитом мужские взгляды, скользкие, как размякшее от воды мыло. Поэтому она укрывает свою плоть за нелепыми широкими футболками, толстовками и джинсами, тяготея к мужскому началу, в попытке компенсировать собственную беспомощность всем этим маскарадом. Словно это спасет ее. — Поэтому не стоит больше пытаться отвесить комплимент по поводу моей внешности. Бутылка дорого шампанского опустошена почти наполовину. В голове прозрачная лёгкость, поэтому воспоминания не цепляют железным крюком и не волокут сквозь всю историю ее жизни. Фигура сидящего напротив мужчины словно вылеплена из полумрака, теплые отблески торшера пропадают в этой черной дыре — мужчина поглощает весь свет в комнате. Кэтрин щурится, стараясь рассмотреть выражение его лица. Оно оказывается таким же мрачным, как и черный обелиск фигуры. Губы сжаты в тонкую нить, пальцы впились в гладкое стекло бокала для виски с такой силой, что вот-вот брызнет дождь из осколков и янтарный сок потечёт по длинным фалангам. Он красивый. Это красота бутиков, ковровых дорожек, блестящего звездного мира. От него разит опасной властью, словно никто никогда не сможет сказать ему слова против. Словно он - глава величайшей в городе преступной группировки, крышуемой любителями сладких пончиков с карамелью. Но Кэтрин плевать на всю эту драматическую муть. Потому что ему все равно на округлость ее бедер, голые ноги, распущенные мягкие волосы, волнами рассыпавшиеся по плечам. Таких как она у него миллионы. Это вызывает внутри героиновую эйфорию от ощущения безопасности. Она может сидеть напротив, накаченная викодином и алкоголем, не опасаясь за свою сохранность. — Его посадили? Цедит слова. Ярость его насколько всеобъемлюща, что воздух между их креслами слегка подрагивает. — Нет, — с губ слетает смешок. — Конечно нет! Кто же поверит школьнице с плохой успеваемостью? Мое слово, против слова директора, уважаемого человека, примерного семьянина с безупречной репутацией? Высокий лоб прорезает черная борозда. Выражение лица собеседника настолько хмурое, что Кэтрин больно прикусывает внутреннюю сторону щеки, жалея, что вывалила на него эту неприглядную сторону своей жизни. Невыносимо начинает чесаться ладонь от желания стереть с его лица выражение мрачной ярости. — Ну что об этом. Все закончилось хорошо, — просто она не может больше терпеть мужских прикосновений, просто ее страх перед мужчиной намертво въелся в кожу. Директор-компрачикос всего лишь изуродовал ее психику, — Если тебе станет легче, то я проткнула его плечо ножницами. Темные прогалы глаз устремлены в пол. Он почти не слушает ее, полностью погруженный в отмщение. — Теперь твоя очередь. Мужчина рассеяно моргает, поднимая тяжёлый взгляд. Лицо обдает холодом — он вызывает мелкую дрожь где-то под ребрами. Алкоголь сделал ее храброй, расслабил, заставил размякнуть в огромном кресле, поджав под себя ноги. Она не боится его. И этот мрачный свинцовый взгляд, который должен врубать в ней инстинкт самосохранения, заставить бежать прочь — туда, где безопасно — почему-то отзывается внутри спокойствием. — Что ты хочешь знать? — Что заставило тебя купить эту бутылку, — она изящно качает в его сторону початым бокалом. Темнота сгущается плотнее на его переносице, он хмурится, закрываясь внутри своих невеселых мыслей все больше. — Это...не так уж важно. Обычные проблемы в семье. Брови девушки изумлённо взлетают вверх. — Дай угадаю! — Она секунду катает на языке искрящийся пузырьками шар шампанского, — Любовь всей твоей жизни забеременела от твоего лучшего друга, но тебе сказала, что отец ты. В итоге свадьба, медовый месяц на Мальдивах, уютное гнёздышко. А затем — БАМ и горькая правда, разбившая тебе сердце? Тихий смех заставляет сжатую пружину внутри грудной клетки расслабиться. Кэт снова позволяет себе утонуть в мякоти кресла. — Мы не в латиноамериканском сериале. — Очень жаль, Пабло. Это было бы намного интереснее унылой вечеринки в двести тринадцатом номере самого дорогого отеля города. Мягкая улыбка обдает отблеском тепла, словно неожиданное солнце в позднее осеннее утро; заставляет опрокинуть бокал почти полностью. — Нет. Все намного проще. Но это не то, что тебе следует знать. В конце концов, я оплатил шампанское. А кто платит, тот заказывает музыку. Кэтрин недовольно встряхивает волосами, излишне громко чокаясь дном бокала о журнальный столик. Внимательный взгляд собеседника настороженно следит за каждым ее движением. Несмотря на количество выпитого алкоголя, девушка ловко огибает препятствие, застывая в шаге от его кресла. Требовательно протягивает развернутую вверх ладонь. — Давай потанцуем. Сердце вяло отменяет удары, чуть ускоряя темп, когда он, после секундной паузы и изучающего созерцания ее ладони, наконец поднимается. Ладонь остаётся пустой, неожиданно-холодные пальцы обхватывают тонкое запястье. Полое пространство комнаты расширяется, позволяя ступить на импровизированную сцену. Щемящее чувство тоски поселяется где-то за ребрами, когда нога привычно не скользит, не шуршит, рассекаемый острым лезвием лёд. Она больше не летает, навеки оставшаяся ползать, копошиться в дорогом мусоре у ног сильных мира сего. Жалкое чахоточное. Кэтрин вздрагивает, когда чужая ладонь касается ее спины, ложась на лопатки. Перед глазами хлопковая текстура футболки, обтягивающей широкую грудь. Лёгкий аромат чистого белья, лавандового мыла и виски разрывается в лёгких резонансом и диссонансом в мозгу. Расстояние между ними почти с километр, но она осторожно вкладывает руку в его ладонь. — Должен сказать, что из меня скверный танцор. Врет. Потому что почти сразу же делает на нее уверенный шаг. Ведёт неспеша, попадая в такт неслышимой музыке, звучащей только в ее голове. Не хватает скольжения, скорости, головокружения, смазанного мира вокруг, состоящего из синеватых в свете софитов лиц и ярких огней. Сердце не дрожит от восторга, мир рассыпается в ледяную крошку. Он осторожно закручивает ее вокруг своей оси, но больная нога неудачно подворачивается, инерция поворота швыряет ее вперёд, заставляя удариться носом о серый хлопок. Неожиданное желание психануть, уткнуться в его грудь, сжимать пальцами ткань футболки до побелевших костяшек, разразиться наконец потоком душащих ее слез. Танец замирает. — Зачем ты подошёл? Бормочет Кэтрин в мягкую ткань, ловя едва ощутимый запах его кожи. — О чем ты? Его ладонь на спине прожигает до самых лёгких. — Тогда, у отеля. Ты выкурил мою сигарету. Касаться губами ее помады на сигаретном фильтре очень интимно. Это почти поцелуй. Кэт едва хмурит брови, поймав эту неудобную мысль за хвост. Она не может заставить себя отойти, парализованная близостью, окружённая шлейфом его непоколебимости. — Твой взгляд, — голос звучит над ее макушкой, — Я знаю его. Это взгляд человека, который пропал, слишком погрузился в свою бездну. Так бывает, когда твой корабль разбился, а ты, глядя в сторону берега, решаешь для себя тонуть. И неважно, что до суши рукой подать. Тебе не страшно: идешь на дно вместе с обломками. Но разве считаешь, что топишь себя сам? Конечно, нет. Во всем виноват шторм. Ты хочешь, чтобы вода захлестнула лёгкие вместо воздуха. Асфиксия. Смерть. Он констатирует сухие факты, даже пытаясь хоть как-то укрыть голую правду. Тягучая смола растекается под кожей, обжигая мышцы, ослепляя болью. — Что тебя топит? Чувство вины? Ненависть к себе? Где твой берег? Я уже видел такое. В глазах своего брата. Видел, но ничего не сделал потому что ничего тогда не понял или не хотел понять, — слова выталкиваются из него с трудом, словно врожденная немота мешает им просачиваться наружу. — Прости, не смог пройти мимо. — Как тебя зовут? Голос немножко похрустывает, как щербет. Широкая ладонь исчезает с ее спины, левая рука безвольной плетью падает вниз, потеряв опору. Он не прикасается к ней. Кэт сглатывает ком слез, застрявший в горле. Узнать имя — заполучить возможность привязаться, стереть обезличенность, мужчина обретёт плотность и форму, перестанет быть абстракцией. — Ходж. Имя ему подходит. Хлесткие звуки почти заставляют ее склонить голову. Так вот откуда столько величия... — Мне звать тебя господином? Ехидная улыбка возникает сама по себе, существует отдельно от ее выпотрошенной тушки. Кэтрин находит в себе силы сделать шаг назад, понять голову, встречая прямой взгляд цвета грозовых туч. — Мне пора, уже поздно. Он не пытается ее остановить, прижать к стене, забраться руками под платье. Ни одного лишнего прикосновения, ни крупицы похоти во взгляде. Краткий укол сожаления о целомудренных прикосновениях его ладоней, разогнавших ощущение липкого взгляда директора, почему-то возникшего сегодня в холле гостиницы. — Доброй ночи, Кэтрин. Кэтрин, почти исчезнувшая за дверью, едва не переходит на бег. Он знает ее имя.