Гори оно Питерским пламенем

Дружба трагичнее любви —

она умирает гораздо дольше.

— Оскар Уайльд

Это самоличное успокоение. Будто так ты загладишь то, что не успел загладить. Извинишься за то, за что бы и не вспомнил извиниться. Мы приходим поглазеть на то, что уже называется неживым, неодушевленным, недосягаемым, нечувствительным, неслышимым и не слушаемым. Разгребаем каждое «не», в памяти пролетающими моментами, когда все эти слова не имели приставок. Когда-нибудь ты все-таки перестанешь появляться среди тех давно пустых выгравированных камней с заборчиками, изредка осыпанных цветами. Причем либо ты просто начнешь забывать, либо окажешься между ними. Время опустеет в могилах и в восприятии того, что они уже не приносят ни сочувствия, ни печали, ни начальных страданий. Тогда зачем это нужно? Она не хотела идти туда, словно не осознавая, что принцип, если я не видела, значит это все не правда — с таким не работает. Но единственное, что она понимала, это было делом неповинной совести. Не к великому счастью погода сказала на это обречение: мне плевать, пусть светит солнце. Но птицы все равно пели, как раненные, предсмертно вяло и только здесь. Ей казалось они начнут замертво падать прямо перед ногами, сгущаясь в одного опасного хищника с резким нравом, определенно острыми когтями и зубами. Тонны чистых облаков оставили пустовать перевернутый бездонный океан над обездоленными головами, не препятствуя желанию упасть с небес на землю, затопив ее. Людей всегда было по пальцам посчитать, кому не безразлична судьба мира до и после бедствия, все это можно просто отправить в далекое путешествие произвола. Будучи любимым и до сих пор любившим уже только заброгную тишину и мысленный образ, вдали сгущалась и еле удерживалась пустота. Качающаяся и вбирающая в себя только твердость почвы, сквозь которую все равно было очень легко провалиться, и запах сырости, намертво пропитавшийся тоже только здесь. Отделилась от основной массы практически незнакомых ей людей, связанных лишь, непосредственно, темными нарядами и ни на грамм излишеств больше. Проделала короткий путь прогулочным шагом, потому что не наровилась сразу подходить. Она рассчитывала держаться на расстоянии почти осязаемого невидимого барьера, но так тоже было нельзя. Стен было построено достаточно, одни обороняли, другие прятали. Но сейчас все они разнесены всеми возможными бедствиями, идущими друг за другом. Они не были в таких хороших отношениях. Не всегда приемлемо для одной из сторон выглядели прогулки на троих и все прочее, что могло включать в себя любимое число Бога. Это только она не видела такой крепкой связи их отношений. Потому что никогда не имела чести почувствовать то же. Только звук собственных шагов выдавал ее там, где вместо грязевой земли начиналась кривая каменная дорожка. Решила не полностью отдаваться трусости и поравнялась с ним. Глаза упали в землю, пытаясь зарыться в недра с ее мертвецами. — Кто узнал об этом первым? — голос ожидаемо осел, словно она понятия не имела с кем и о чем говорит. — Я. Я должен был заехать за ней и… — он был не способен продолжить, смяв слова в сжатые кулаки. Точно также и она не могла заставить его это сделать. Все, что она знала, что это случилось после работы, а может и вообще на ней. Она понимала, что на чистоту должны были проверить всех, с кем она контактировала как минимум в тот день. И за эту информацию придется отвечать тоже Алексею. — Мне жаль, — глаза стыдливо перепрятались, ей пришлось повернуть голову в противоположную сторону могилам, она говорила это не им. — Мне так жаль, что ничего не могла сделать. — Я понимаю, — он говорил это, словно одолжением на сожаление к чужому человеку. Она могла понять его чувства, они были вместе. И то, что она знала ее и о ней больше, для него не имело значения. Она встала перед ним, показывая, что больно не меньше даже находиться здесь при таких обстоятельствах. Крепко обняла его, положив голову ему на плечо. Покачиваясь в объятиях, утешающих его, но не меньше нужных для нее самой. Было немало людей, чьи шумы разговоров доносились и сюда, но она слышала только кровь, замедленную в жилах, чужое сбитое дыхание, и единственная деталь — «следствие разберется». На деле ничего не будет. Следствие разберется с тем, как быстро замять дело без нервотрепных для бедных служащих за право, защиту и свободу народа — разберательств. Тогда она еще могла поверить в силу справедливости перед беззаконием, но уж точно не сейчас, когда сами они все уже доказали, что ни с чем не справляются. Таранив глазами округу чужих могильных плит, начинало щипать глаза, она просто спрятала их за темнотой век, не разрешая кому-то это увидеть. Холод странной весны обдувал открытую кожу, пробивался под одежду, дополняя отвратительный осадок, схожий с расставанием, только вечным. Болезненное нежелание верить и знать голова перестраивала в грустную сценку. Человек ушел, просто уехал и больше не желает тебя видеть, если так легче, то просто живи с таким раскладом дальше. Построив перед собой личность плохого психолога, начала утверждать, что он говорит правду. Настолько она не хотела чувствовать боль. Все равно, что физически она ее боялась больше всего. — Как ты себя чувствуешь? — это молчание даже не нужно было скрашивать, но она все равно это сделала. С самой собой общаться стало слишком опасно. — Опустошенно, — и ответил он точно также, разжимая болезненные обьятья и руки, заведенные за ее плечи. Томно отступил на шаг. Она стояла спиной к могиле. Знала, что сама просто не осмелится смотреть, лично ломая придуманную историю, утвержденную за правду, но заставляла стеной наблюдать за этим Алексея. Подталкивая на произвол судьбы, зная, что он также не всесилен перед всем, что уже зовется прошлым и не сделанным. Было даже стыдно говорить об этом, ведь она словно плевала всем в лицо своей жалостью. Всем тем, кому соответственно было скорбно и жаль, иначе их бы здесь не было. Но также, казалось, что если бы решила молчать вовсе та, что знала человека, как свои пять пальцев, проделывала с ним самые безумные или странные в пределах своего понимания вещи, знала каждый жест и поведение, то показала бы базразличие на потерю части себя. Смерть давала свободу от страхов жизни. Расковывала из-за границ в иную дорогу, уже неизвестно, заслуженную ли. «Все пойдут прыгать, ты тоже?» — Да, если бы это что-то изменило. Правда тогда страданий не станет также, как и счастья. Не плакала, она не могла понять и поднять свои чувства из-под сырой с привкусом смерти земли.

***

С каждым погружением в опаляющую кожу воду, складывала и оставляла на дне то, чего больше никогда не хотела иметь. Выныривала, медленно вдыхая надежду, что это все заберет кто-то другой, кому это нужно. Или пусть все это так и останется запечатанным сокровищем океана. С первым погружением на дне остались мысли, ненужные мысли. Потрепанные, кривые, перекошенные, изрезанные и забитые под обломками разрушенных грез. Все они. Со вторым — чувства. С третьим — воспоминания. Если их не скинуть с обрыва, что на поверхности скал расшибутся, или не оставить на прогнившем глубинном дне, заглушить, поджечь, убить, проклясть на следующую жизнь, да что мать твою угодно. В остроте шипов черных роз, прокалывая плоть, корнями впиваются в ребра. Корни приживутся, нещядно рассекут организм намного дальше — к сердцу, если их вовремя не выдрать. Но стереть воспоминания, значило только — утопить себя. Снова барахтаясь у дна, что усыпано было — мыслями, а засажено — чувствами, она осознала, что не хватит времени и сил. В конечном итоге, и кислорода, чтобы успеть от них избавиться и, возможно, обрести умиротворение. Потеряла время — осталось прошлое. Потеряла силы — корни остались у ребер, теперь только переламывая их. Потеряла кислород — вода проникает во внутрь, по-своему заполняя зияющую пустоту. Легкие наполняются водой, только подпитывая почву для корней. Корней, что уже вжились в сердце. Прошлого нет — без воспоминаний. Свет в нескольких метрах от поверхности. Мысли на дне. Чувства тоже. А воспоминания чуть не заставили задохнуться. Вышла из перепогружения, хватаясь руками за борта ванны, долго откашливая воду из носа и рта. Еле распахнула глаза — они слезились от проникновения лишней влаги, чего не было видно в стекающих по лицу каплях. Соскользая вниз, стены от нее уползали вверх, оканчиваясь на бескровно белом потолке с мигающей лампочкой, что азбукой морезе молила о помощи утопающим. Никогда душ не выпытывал у тела такую усталость. Ничего не хотелось делать, ничего не хотелось говорить и слышать. Свет выжигал глаза, поэтому квартира осталась сплошной черной коробкой, в которой она пряталась. Бумаги, кем-то сложенные только в близи прочего мусора, сочащие немым вопросом вроде, точно ли ты хотела от этого избавиться, или это было что-то другое? Они были видны лишь от мало помогающего света фонаря, пробившего плотные, незакрытые шторы. Шуршащие звуки кипятящейся воды зазывали ее слишком долго и слишком томно, усталость переплеталась с интересом, не сожжена ли еще ее кухня? Был бы кто-то, кто мог прибежать и оповестить, что сейчас произойдет. Но такие прогнозы делать было некому, поэтому босые ноги поплелись туда, по пути сбивая обиженную стопку изуродованных бумаг. Кухня взвизгнула неприятным запахом страданий кулинарных искусств, которыми владели не все. Она пришла вялым воином защищать кухню от малоимущего шефа. Это досадно единственное, что ей оставалось. — Мне жаль, — донеслось до нее с противоположного конца. Девушка не сразу поняла, что это далеко не про испорченные продукты из глубин полупустого холодильника. Жаль. Она сама уже прочувствовала горечь во рту и отвратность этого слова, поделенного всеми, когда-то сказавшими. Оно уже не стоило такого внимания. И грамма правды не весило. Витало в загрязненном воздухе, все никак не отпуская болезненно сжатые легкие. Промолчала, беспросветно задумавшись, зачем все это время нужно было старой болячкой вжиматься в ее жизнь. Выделять себе малейший уголок, но и конкретный отрезок времени. Оба, очевидно, взрослых человека все знают, но продолжают перекидывать канат на бесполезные темы, не для всех освещенные. Сотня показушных, вежливых разговоров были преодолены одним ключевым: — Зачем ты вдруг решила приехать? — горько усмехнулась в пустоту потресканной оконной рамы, понимая, что сказать это оказалось легче, чем испускать воздух. — Я то думала, как уеду из этой дыры, так мы и будем только открытки по праздникам слать, — не до такой жути буквально, но так и было до резкой перемены в уравнении. — К тебе я приехала, — выдавала она однотипные кусочки праводоподобных для нее одной ответов, что лишь оскалило головную боль Венеры. — Тебе не рады, если так понятнее, — влилась в глубь кухонной территории, не обратив внимания на озадаченный взгляд. — Так мне никогда не были рады. Ни там, ни здесь. Вечно все не так, вечно все не то. И это не закончилось, даже когда ты уехала, — выразительно указывала пальцем в пустоту, стараясь уничтожить достоинство девушки. — Ну так, что произошло, когда я уехала? — попросила она продолжения, пытаясь предугадать быстрее, чем ее просветят. Девушка лишь непринужденно расправляла край древней скатерти на столе, мол, я тебя не тороплю, подумай, с чего начать. Она знала, что такое спокойствие очень и очень плавит чужие, на этом фоне чрезвычайные эмоции, только вот это была грань безразличия. — Ты знаешь, как отец относился к тому, что ты хотела уехать. Развал семьи он чуть ли не сам гарантировал устроить, — она замолкла, искоса глядела на девушку, разгребая для нее все по полочкам. — Можно было и догадаться, что после он… — Подал на развод? Но это ли единственная причина? Буквально вылупленные за наблюдательность глаза жгли в ней бессчетное количество дыр. Просто чтобы не выдавать любых других эмоций, мама сжала руки. Руки, на одной из которых девушка не обнаружила кольца еще с перрона. Ее никто так и не собирался посвятить в это, словно в личные дела чужих людей ей не было места. Она уже догадывалась, что обеим сторонам было все равно как на прошлое, так и на настоящее. — Ты даже не останавливала его. Куда же ты тогда подалась? Как же она ошибалась, подумав, что возможно сейчас заденет чьи-то чувства, будет слишком груба или бесчувственна. Да, даже сейчас нашлась малейшая секунда подумать, не растеряла ли она контроль. Но не думала совсем, что в итоге окажется в ауте, попав катастрофически точно в цель. — Я счастлива с тем, что имею сейчас. «С тем, кто у тебя есть и тем же, кого я не знаю, судя по всему». — И ты решила спустя столько времени прийти к своей дочери… Зачем? — она даже не спрашивала, а утверждала все это время, но поняла, что именно на этом месте логическая цепочка разрывается также, как и ее семья. — Мне нужны деньги. — Это единственная причина? — до жути смешная и такая неправдоподобная. Возможно, ее простота и банальность и вызывала такое сомнение. Было плохо, подавленно, паршиво изнутри, но она бы уже ни за что не вывернула это наизнанку. Больше не этому человеку. — Да. Ей не пришлось долго ждать, чтобы увидеть перед собой долгожданный оскар за прекрасную актерскую игру. Актер не вжился в свою роль вне фильма, по настоящему. И это единственный в истории случай, когда оказалось, что это было плохо. — Деньги, — горько выплевыла она. Она видела реакцию своей дочери. Может не насквозь прошитую злобой. Но за время, продержанное за идиотку, да, было ясно, что та на грани безвыходного гнева. Мать наблюдала за ней, возможно, полностью осознавая ее понимание такого абсурда, возможно, ожидая, чтобы та приспустила пыл и не испепилила валюту в своих же руках. Девушка же не могла терпеть такого выжидающего неизвестно чего лица. — Ну же, давай, с таким лицом ты будешь принимать помощь? — подначивала она на тон выше. Все что ей было так нужно, уже было перед ней. Девушка приостановила ее руки перед тем, на что, оказывается, можно было купить доверие или продать отношения. — Ты хотя бы хотела помириться? — она пыталась проявить минимум надежды, выдавая за обычную просьбу подтверждение общепринятого факта. Ее же только раздражил этот жесть, оголяя неприязнь к правильно заданному вопросу, но она ответила: — Если бы попутно с этим вышло — было бы неплохо, — выхватила из ее рук жалкие бумажки, что оказались дороже семьи во всех ее пониманиях. Она только подтвердила, что знала — не вышло бы. Значит нет, ну конечно. Рука, так и зависшая в воздухе, искала то ли руку помощи, то ли глотку, в которую можно вцепиться. Не найдя ничего из этого, пальцы сильно вжались в ладонь, оставляя глубокие следы, и впиваясь в отростки надежды. Их окончательно затоптали. Это был дополнительный плевок в спину. Она слышала удаляющиеся шаги с кухни до комнаты, после неспешные сборы вещей. Ей хотелось, она жаждала последнего глотка яда, и все еще была возможность это сделать. Вслед крикнуть «Больше я не хочу тебя видеть». Но она просто не смогла. Больше ничего не могла. Припала лбом к стеклу, руками сжимая подоконник. Ничего не знающим оком оценивала не принявший света город. Даже в стенах строений, погромленных далеко не старостью, осталось больше души и человечности, чем в самих людях. Где-то сейчас может спокойно ходить тот самый подонок, а может и не один, который сделал столько вещей, сколько бы она была неспособна уложить в перегруженной голове. Где-то догорает еще одна улица, и очередной неправедный миллионер. По подворотням гуляют бешеные псы, громя остатки покрошившихся до пыли районов. Вот она реальность, на которую она все еще смотрела в обломках уничтоженной сферы. И она с обратной стороны, терпеливо ждущая дальнейших действий и решений. Столько препятствий одновременно пулями, осадившими тело, кровоточили еще сильнее. Она никогда от них не уворачивалась, а хрупкой оболочки оказалось недостаточно. Неожиданно ведь не в спину, а в живот. Истина намерений прочлась в лице и в руках, что по локоть в крови. В этот момент уже нет смысла скрываться за вуалью. Лицо перед тобой искажает злоба, или оно искажается, но в улыбке от долгожданной мести. Это лицо, которое зеркалом отражалось на вонзившемся лезвии. Только обескровливает уже пустое тело. Все, что осталось — это сплош абсурд, осыпавший тело. Абсурднее всего было все потерять и по своей вине, и нет. Долго и нудно решая, кого отправить в ад, кого в рай напротив. А самой остаться бичевать себе в одиночной середине. Между пальцев сыпался порох, золотистый пепел освежевал бледную, нечувствительную кожу. Можно предоставить себе удовольствие, продолжать делать больно, зажигалкой поджигая в руках порох. Сколько можно это продолжать. Она думала, пока в отражении стекол все не догорит. Горение мешалось в голове с бредом, который вмешался во всю ее жизнь, выборы, и нерешенные дела.

***

— Спасибо, что согласился встретиться. — Какие вопросы, Игорь. После того, что ты для меня сделал. Вместо неба, символизирующего глубины океана, которого так она боялась, проросла из трещин зияющая дыра. Пустота, заслонившая небо от лишних зверских взглядов. От чужих, таких близких догадок к истине. — Вот договор с «holt international». Смотри. Теперь улица размазывала окна такси, а не наоборот, дорога стирала колеса, и машина вела водителя по неизвестным линиям, размашистым движением на поворотах. Не факт, что можно добраться и до собственного дома невредимым в этом шиворот-навыворот городе. — Кстати твои детские рисунки. Ничего не напоминает? Что произойдет когда падет затмение чернее сгнившего общества? Вероятно, путь всем снова осветит только огонь, ведь он заполнил даже абсолютное ничего, абсолютно везде. — Забавно. Я тоже сперва подумал, что это Олег Волков, друг твой. Пока не узнал, что он в Сирии год назад погиб. Канаты, веревки, их концы, поделенные на двое, попадавшие вниз и висящие другим началом над головами, у которых нервы идентично разорваны, уже окончательно потроша все внутри. Весело прыгая по клеткам черно-белого безумного поля для шахмат. В затмении, подсвеченном пламенем, продолжается безудержный азарт на жизнь. Жизни. Все, что разрослось на улицах — об этом можно было лишь молчать, о том, на что она смотрела сейчас — кричать. Ни рай, ни ад встречал ее снова здесь, а схожая с ее груда обломков, сложена из тяжкой проблемы понятий реально и нереально. — Что произошло? Что произошло с телом, лежащим без сознания на полу твоего проклятого пентхауса? Чтоб он рухнул, пробегая всех нас… — Как бы обьяснить… Максимально растягивая слова, он непринужденно пытался приблизиться, улучшенной версией коня, идя прямо, а после резко поворачивая. Не говоря о том, что это были противоречащие действия для этой личности. Как только она это поняла, рефлекторно ослушавшись себя, она оказалась далеко не у дверей, а за диваном, отделяющих их намного хуже, чем выход. Пряталась за плохой защитой — пешкой, а не ферзем. — Не подходи, — дрогнул ее голос. Этот же диван, этот же страх, приобретенный здесь, который разбавляет картина маслом — она очень надеялась — не мертвого полицейского. Грубые черты как лица, так и тела смазались в нереаригующую массу. Воспоминания, от которых, как жаль, не удалось избавиться, втирались слоями поверх пола и проростали со скоростью бамбука. На самой верхушке имея мысль о том, что может произойти в этот раз. Смех. Издевательский. Полупроигрышный. Полувыигрышный. Смех обреченного, но еще не до конца безумца, взорвавшего в своей голове все о понятиях границ и дозволенного. Разыгранная сцена удалась не до конца, или это все еще ее продолжение под опущенным занавесом зияющей ночи. Расчетливая хитрая пара глаз, готовая поведать ей что-то смертельное. Но он просто играл. Ею или ее страхом. А может, вообще спектром любых эмоций, что она могла выразить. Конкретно сейчас — страхом, боязливостью, опасливостью, слабостью. Играл не тот, кого она была уверена, что знала. Подделка вышвырнула гениального голубоглазого игрока из партии. Еще до ее проникновения. Электричеством прошелся по стенам и кровопролитному полу, финальный вопрос до этого рыжеволосого участника партии, приобретшего немыслимый огонь в глазах. — Да кто ты такой? Он не двигался — она тоже. До боли знакомый сценарий, схожий до совершенства бездвижный ход, спектакль — поставленный в тысячный раз. Но закончится ли он также, как в первый? Закончится ли… Или откроет новое измерение, где дискуссия ужаса больше не будет немой. И обернется уже совсем иным; — Раскажи же мне, что ты думаешь о Чумном докторе.