Гори оно Питерским пламенем

Иногда просто необходимо сойти с ума, чтобы привести в порядок чувства…

— Мирный воин

Пусто. Тускло. Небо такое серое, словно иссыхает и скоро медленно прорвется ливнями ртути на землю. Серое, хоть и должно быть ночное, зияюще синим или черным, как ее новые вещи в гардеробе. Темная сторона дороги с погасшими фонарями, зато здесь, как тень, ее с легкостью можно не заметить, что пригодилось бы на предыдущих заданиях больше, чем сейчас. Юлия Пчелкина с хорошим настроением, снующая в местности высоток, с новой прилетевшей в ее золотые руки темой и материалом о случае на Стрелке Вассилевского острова. О да, конечно, об этом проворковали все новости и никому не сдавшиеся желтые газеты, но более подробных деталей до и после проишествия отыскать никто не додумался. Да и в новостях для телевидения из смеси фактов интересного мало. Пару десятков однотипных видео с места происшествия, общая оценка ситуации и просьба граждан быть бдительными и осторожными. Осторожными. С этим у девушки с перцовым баллончиком и камерой всегда наготове проблемы возникают крайне редко. Но, чтобы не натыкаться на возможные уличные неприятности, сейчас она выбрала более длинный, но зато безлюдный вариант пути, который можно совершить пешком. Как и причитается хорошему журналисту: Пытливая, пунктуальная, смелая, но не всесильная. Бдительными. Осматриваешься по сторонам и находишь, конечно, не Чумного Доктора за поворотом, но что-то, не скрывшееся от любопытных глаз, не менее интересное, может, даже не менее важное по значимости. Неопознанная личность, женская фигура на протиположном конце идеально прямого тротуара, зажато направляющаяся в обьятья нерушимой крепости — башни «Вместе».

***

— Игорь, он ведь ничего не сделал. Нет, раскрыл дело Чумного доктора? Теперь ты… ты убьешь его? — Он мне мешает. — Нет! — говорила она так, как будто от этого что-то да зависило. — Нет… — он пробывал это слово после нее, и оно не имело никакого вкуса. На все упрямые нет она теперь ожидала да. Да, это я Чумной Доктор. Да, я убил всех этих людей. Да, водил тебя у обочины темного леса с закрытыми глазами тоже я. Как же она жалела, что чертовый вход сюда не был заблокирован. Ее словно ждали в девятом кругу ада. Так хорошо завуалированного совершенно иными предрассудками. Было страшно представить, что могло следовать после всего этого. — Ты чувствовала, что что-то не так. Сложно было понять, что именно, правда? — его паршиво умиляло каждое ее замешательство. Слишком много свалившихся вещей и явно не тех, за которыми она пришла. Каждый его жест мог быть для нее кирпичом на голову. Она так и стояла с другого края дивана, убеждая себя, что он все еще стоит на одном месте и пока только болтает. Все очень медленно укладывалось в голове и то, что он сказал, не сразу дошло до нужного импульса. «Документы… Ему этого хватило? То есть он знал…» Он знал, что она пыталась узнать. Скорее всего другой-Разумовский не до конца вкурсе всех дел. — Кто-то об этом еще знает? — она догадывалась, что если и знал, то уже вряд ли мог чем-то помочь ей, догорая на ближайшей свалке уничтоженных тел. И сразу вспомнила только одну таинственную персону, хоть как-то связанную с ним. — Олег? — Олег? — еще одна уморительная сказка, он рад ее расказать, этот безумный гений-псих. — О, Олег, давно почивший нас. Он был лишь мешающейся пешкой на моей доске. На нашей доске. — Я не... О таком факте она даже не могла подумать прежде. «Шизофрения? Раздвоение личности? Твою мать естественно, что-то определенно ненормальное». Пробравший вкус страха оказался внезапным, очень ясно действующим на организм, а саму его ясность затупляя. Эхом в перепонках звенел отголосок, вывернувший остаток ее мира — я вполне могу быть той же мешающейся пешкой. Она свалилась на пол, споткнувшись буквально об воздух или нескончаемую груду проблем. Теперь ничего уже не было на ее стороне. Это выглядело ни как иначе, только жалко под насмешливым взглядом сверху вниз. — Венера, я решаю проблемы жестко и радикально. — преодолевает один шаг. Ошпарившись собственным страхом, начала ошаренно отползать назад. Он медленно наступать. — Эта тряпка так и не начал бы действовать без меня. Он так хотел справедливости, и он ее получил. — он кинул презрительный взгляд на безсознательного, что в действиях, что сейчас, лежа на холодном полу, полицейского. Как его еще ледяные шипы не пронзили от такого взгляда. — Теперь — любой ценой. — Но ведь тогда ты ничем не отличаешься от того с чем борешься. — в ее словах просачивался вызов, но по щелчку в голове она пожалела. Пожалела за все, что сделала, за все чего не сделала, заранее за все то, что еще сделает, за что не раз поплатится. За то, что сейчас сказала это. Продолжая идти — он замолчал, тотально обрушая удушающее давление за сказанное. За слепую смелость сказать такое потенциальному убийце. Ее словно вдавливали под землю, хотя до нее было с сотню пролетов этажей. Время мучительно давит. Ошарашенно оглядывается, в надежде что-то найти, продолжая отползать от него назад. Где-то в стороне тряпичной, поломанной куклой лежит безсознанное тело полицейского, слившись с каменностью статуй. В миг спина предательски касается прохладной стены, а это значит — тупик. Лишь нависает над ней, ни к чему непричастная Венера. Кислорода словно становится меньше в пределах этой комнаты. Вжимается в стену, как может, как будто способна пройти её насквозь. Чувства затупляются. А сердце оглушительно забилось в ушах. Дыхательные техники оказались полной чушью. Но ты не сдавайся. Продолжай дышать. Не теряй сознание. А то что тогда с тобой будет? Безжалостно опрокинули на лопатки, вытравляя изнутри весь воздух. Под его ногами трескается шахматная доска на тех клетках, где оставались ее последние ходы. Еще шаг. Два. Тихие, фатально добивающие покромсанные нервы шаги. Непредсказуемые, до совершенства опасные шаги. Продуманные ходы фигур, что водили за нос. Отвлекали, вводили в заблуждение и показывали, что вот он — шах и мат. Только не твой. — Что ты собиралась сделать? Снова пришла сюда ради него… Она еще не поняла, оглушенная бездвижностью, неясной головой и немым испугом, как он оказался на одном уровне с ней, продолжая изливать тираду в голову с прилившей кровью. Все равно, что поставили на прямую, снова заковали, заставляя слушать и слышать только это. — Но вот только я в отличии от него не тупой. И мир все-таки ускользает. Ее и так ватные ноги дают понять, что больше не будет и шанса подняться. «Мне слишко плохо, я больше не выдержу». — металась душа, что витала над ней в предвкушении отказаться от хрупкой оболочки плоти и покинуть тело. Спина больше не чувствует холодной стены, не слышно бешеного биения сердца. Мир окончательно стерся, под взглядом хищного, желтого яда. Сверкало в нем что-то схоже с птичьим оскалом. Отражался в них огонь. Мнимая власть, что была на уровне адского неба, с которого она летела вниз. В полную непредсказуемость, но только не смерть. На полу так много мельчайших осколков: и осколков души, нервов, здравомыслия, памяти. Сердца. Все погрузилось во мрак, покрываясь мутными перьями ворона, острыми концами, прокалывающими кожу. Вот кто был вороном все это время — всегда. Понятнее выразиться будет только: вот где была настоящая птица.

***

Комната. Большая и холодная, белая клетка. Абсолютно пустая. Вероятно, не отражающая ни чувств, ни звуков. Было трудно понять, где вообще она находились, все еще где-то в здании «вместе»? А может, в центре чужой ледяной сферы. Не было ни одного окна. Ни вентиляционных люков, ничего. Затылок, спина, руки — все снова чувствуется, как на замороженной поверхности, и словно тело расшиблось об лед. Теперь даже собственный лед казался шуткой. Перед девушкой открывается или наоборот, закрывается царство Морфея, и она просто хочет оказаться дома. Иссякшем без тепла и комфорта. Но дома. Неповоротливой марионеткой на холодном полу, бездвижное тело. Только медленно вздымающаяся грудь. Дышит. Еще дышит. — Игорь, очнись, прошу очнись, Игорь! Что оставалось делать, кроме как кричать в оглушенную массу, чтобы та, как из мертвых, восстала лишь по ее велению. Так тоже, увы, не сработает. Мы не воскрешаем людей. Мы их сжигаем. Как опасный эксперимент, за поведением в новых условиях которого наблюдают из-за плотного стекла по ту сторону. Такой же эксперимент был и снаружи. Стоял безразлично спокойно, желтой бесчувственностью глаз рассматривая. Ни оконных рам, что оказали бы ложную надежду, оказавшись выходом либо в землю, либо в небо. Ни дверей с надписью «Exit», за которым выростает кирпичная стена. Ни одной головоломки, кроме головосносящего безумства простоты происходящего. Что никаких ловушек? Сад грешников? Тоже нет? Тирада на троих: собака, птица и… кто? Венера? Такая же безучастная. По крайней мере, должна была быть. Собаку уж скорее усыпили, а Венеру Милосскую доклевывала черная ворона. Ее несла ненависть на все это. Этот взгляд наблюдателя, невозмутимый до рвоты и пробития (скорее своей, чем его) головы об бетонную стену. Только здесь они были не пойми из чего. Да без разницы. Ненависть за то, что он делает, продолжает стоять, зашив себе наконец-то рот — молчать, с пьедистала высоты смотреть из-за стекла, не скрывая, изучать. Запредельно распирала злость, и она уже ничего не могла с ней сделать. Рвать и метать? Убивать и взрывать очень хотелось. Но получалось только своей жалобной тушей скребсти по стенам. — Что это твоя справедливость?! — смотрит, значит, и слышать должен. Сначала кулаками, после, одним ударом с плеча и хорошего размаха в невинную стену. Так и застыла, сжавшись в стенку, теперь с пульсирующим в боли плечом, обеспеченный синяк. — Разумовский бы не сделал всего этого, он бы просто не смог. — размышляла она на две, три головы. Та, что была в нокауте уж точно не в счет. Это стекло с его стороны было не меньше, чем рентген, что позволял видеть ее насквозь. С ее стороны не столько привилегированно, и было не больше, чем зеркало. Такое кривое и такое неправильное, а разбить его — так ты порежешься. Она была уверенна, что ему плевать на то, что с ней будет. Здесь или там, даже неизвестно, что поглотит быстрее. Значит, и ей уже плевать на выбор слов. — Нет, я знаю, да я мать твою просто уверена, что он меня слышит! С чего все эти выводы, когда все и вся уже давным давно указывало и только и тычило носом в глубокую яму, заставляя закопать логику и рассудок. Плоды подсознания оставались при мнении, нет, нежелании верить в этот бред. Но она все равно продолжала: — Слышит, знает. И все равно продолжает вести себя, как тряпка. — на этом было достаточно. Слабость снова налегла сверху. А все это было не больше, чем слова, отбитые последний раз ладонью по стене под истекающими эмоциями. Грань истерики на фоне бессилия. В этой истерике безосознанно биться об непробиваемые стены кулаками — вымывка эмоций. В таком срывном состоянии думать, что кулаки смогут стоять на равне как минимум с кувалдой. Но по итогу, только отбить себе руки до пульсирующей боли, впоследствии до не исходящих синяков. Иллюзия возможностей. После от измотанности медленно проехаться до конечной станции вниз, спиной по стене, по ощущениям от неё исходил холодный поток к позвоночнику. На этой станции — пустой перрон. Ни людей, ни поездов, ни билетов туда-обратно. Казалось, что замерзнуть больше просто невозможно на уровне физического, логического и хоть немного живого, правдивого, настоящего. Но ты же не мерзла в собственной клетке. И только потому, что в ней в любом случае присутствовал выход. Оказалось, что просто не было никакой Венеры ни с той, ни с этой стороны. Все грехи она приписывала другой, якобы чистой-себе по ту сторону. Она принимала все решения, сама действовала и сковывала другую-себя со всеми чувствами и мыслями на этой стороне, говоря, что так будет правильно. Сфера грез была создана только одной и только для того, чтобы оградиться от неизбежных изменений. Поняла это, только побывав в достаточно материальном барьере, уже без выхода и собственного выбора. Доставляло схожий с мазохистическим кайф, сковывать саму себя, дергать за ниточки, оттягивая их по полной и только тогда, когда это было угодно, а не когда это посмел сделать кто-то другой. Над этим она уже не чувствовала иллюзионной власти, и это травило, кидало в ломку, сжимало тяжелыми, покушающимися на полноценность рассудка стенами, как в психбольнице, подавляя волю каждого не принятого и непонятого правильно. С этим возможно было только выживать и не выжить из ума крупинки дееспособности. Руки окутывали плечи, как в смирительной рубашке. Мозг утопал в ожидании. Она привыкла чего-то дожидаться очень и очень долго. Давно не белая ворона мрет, иссыхает на белом полу. С виду, для любого, мимо проходящего, она окажется беспомощной, раненной, грязной, и таким образом, несвоевременно погибнет. От боли. Или просто сойдет с ума, наблюдая за неисправной, до невозможности несправедливой холодностью и безразличностью людей. Но если вдруг выживет, то своим полетом, в большей вероятности, навсегда перестанет рассекать воздух, тщетно оставаясь на земле. Венера. Вена. Нерв. Нева. Ева. Из всех букв уже едва собиралось имя собственное. Назывное. Да никто не звал больше.

***

Какая-то потерянная душа, не знающая за чем шла и где в итоге оказалась. Снова на краю. На котором не она решает полетит ли вниз. Но, кажется, она не особо то и хваталась за возможности. Вероятно, падать уже было некуда. И это еще интереснее. У него же хватало азарта, склада идей, и в достатке безумия — на все, что угодно. Запущенные пальцы под спину и ноги, до смешного тряпичной куклы, умудрившейся прямо в центре именуемого адом для психики, создать вокруг себя собственный огонь, и последний, что мог согревать. В его же огне обычно подыхали тлеющие в изощренных способах, а не доживали пожитки систем. Осмелившееся уснуть или снова упасть в обморок, женское тело. — Что ты наделал? — Я не собирался убивать этого, — неохотно пихнул ногой лежачего не пойми сколько полицейского. Склад трупов, не меньше, но на сад грешников действительно не тянуло, — Пока он еще очень полезен. — Я не об этом. — серьезно дребезжит, косвенно и по своим же мозгам Разумовский. Каким же невыносимо доставучим он становиться, когда есть за что потянуть. Но что странно, кажется, ему действительно не так важна судьба, если не жизнь дотошного Майора. Они с удовольствием придушили бы его здесь и сейчас. Но цель оправдывает средства. Так что нет. — Нихрена ты не понимаешь, тряпка. — Прекрати! Просто прекрати все это! — Это, — обвел взглядом девушку на руках, удобнее распологая, и все помещение, плевав только на полицейского, — только мы вместе. Ты — это я. И ты тоже этого хотел. — Мучать людей? Убивать? Никогда. Это все ты натворил. — И ты снова начнешь истерить? Ты даже не знаешь, что я собираюсь делать дальше. — не особо оскарбленно, но для ожидаемого вида возмутилась злая версия правосудия. — Ничего хорошего. — бездейственно продолжал трепыхаться Разумовский. — Для тебя одного — нет. Но для всего города я... — Психопат. Одна голова, переполненная двумя голосами одновременно, смокла. Осмысливая суть, поделенную на две части одного и того же. — Тогда мы снова ничем не отличаемся. Молодец. Олег будет гордиться тобой… Ах да, он же мертв.

***

Какой-то странный сон, словно из-под черно-белой пленки вышедший. Люди. Толпы людей и она среди них. Как в метро в час пик. Но вот они все медленно испаряются у нее на глазах. Рядами, волнами перед ней уходя, исчезая в пепле, что единственный имел какой-то цвет. И вот теперь совсем пусто. Никого рядом с ней уже нет. Свободный путь. Пустой. И снова пентхаус. Хотя где ей еще оказаться. Потолок из тысячи узнает. Голова болела, словно давили куда-то в затылок. Не подушка, а камень. Было так жарко и холодно, ознобно одновременно. Словно стоишь в одном шаге от палящей пустыни и леденящей антарктиды. А все это вместе начинает сжиматься, сливаться в одно. Вдруг поняла, что мысли идут куда только угодно, но не туда куда следовало бы. К черту. Приподнимается, и тело соглашается, что ситуация все то же дерьмо, как и ее состояние. Сложив руки на груди, он сидел и наблюдал на другом краю дивана, хотя мог позволить себе больше, поскольку она занимала не так уж и много места. А теперь тем более, ведь она отодвинулась ближе к другому краю. — Игорь, где он? — первое схваченное из хаотики мыслей в голове, но единственное логичное для ситуации. — Даже не поинтересуешься с кем говоришь? — Я и так вижу. — Отлично. Его тень наступает на нее, лишь чтобы перетянуть на себя. Падать с дивана было бы не лучшей идеей, но и вжиматься в диван тактика не сильно действенная. А он, чтобы долго не возиться, как раз тянет за ту руку, которая болела в плече. С последующим шипением ей пришлось оказаться, сидящей сверху. Она уже жалела, что вообще стала биться, как припадочная, об стену, ведь только по этой причине она не могла с достаточной силой сопротивляться сейчас. Боль в плече пульсировала синяком, разросшимся больше, чем уже на светлой коже рук. Так он ее и удерживал. Те синяки действительно были цветочками. И если бы от них что-то осталось, он бы точно напомнил об этом. Грубовато поворачивал ее голову из стороны в сторону все равно, что новую куклу проверял на подвижность. Она что-то протестующе мычала, лишь бы он перестал это делать. Только потом остановился, заставляя смотреть на себя. Рука легла поперек ее спины, и это кольцо прижимало тело к телу. — Видишь, здесь его нет. Если смерти тех людей еще и имели какой-то смысл, то смерть полицейского, что вел это дело — точно нет. Но он явно с этим медлил. Да и такого, как Игорь, ничем не выведешь из игры с такой огромной ставкой. Так же и с ней он медлил, значит, не собирался ничего делать. Но, конечно, на крючке так и вертелось недоверчивое — пока что. Это ведь все еще игра. Она пыталась выбраться, упираясь руками в твердую, тактично вздымающуюся грудь. Опустив голову, смотрела в свои же руки, что слишком мягко старались отбиваться. — Я понимаю, что ты не мог расказать о таком, но ввязывать меня в это… — Ты сама себя в это ввязала. Никто не спросил тебя копаться в этом. Никто не заставлял каждый раз оставаться здесь. Ни он, ни я. — жестокие слова, кажущиеся ей мучительными и нечестными. Только потому, что она знала, что это так. В этот раз даже не заставлял смотреть, и сам наклонил голову в вопросительном жесте. Как всегда волосы попадали на лицо, от них уставшее. — Мне интересно, что же ты теперь будешь делать? Говорил ли он о том, что ее может ждать в это «теперь» или о ее положении именно сейчас — она не знала. Вглядывался невозмутимо, словно она собиралась высказать все проблемы своего мирка, который и погряз ее во все это. Уже никакая другая-она не помогала и стены вспять не возводила. Да и не было ее никогда. Не старалась ни помочь себе, ни ответить. — Я не знаю. — Что именно? — Да все! Ты что вообще хочешь услышать? Лишнее слово — и я труп сто процентный. Как избавиться-то от меня собираешься? — сорвавший, впала в неотличимое от детского поведение. Последующим ответом, видимо, следовало «так». Но поцелуй вряд ли подразумевал что-то буквально убийственное. Убийственный только для быстрого осмысления хоть чего-то. Его рука, заведенная за шею, и это прекрасно знакомое чувство, почти дежавю, нет, продолжение того, что оборвалось другим… прощанием. Голова кружилась, а перед погруженными в темноту глазами, скачущие пятна, словно она снова в предобморочном. Но это все лишь то, что происходит и действует на нее. Потянуло внизу живота. В груди приятной тяжестью сдавило. Девушка хорошо понимала, что все это значит, скорее просто не хотела верить самой себе. Но на самом деле, это единственное, что оказалось не режущей сердце правдой, теперь наоборот. И больше у нее не осталось. Раньше всегда тревожно убегающий от всего взгляд, сейчас устремлен только на неё. Интересно, что где-то в глубине еще забился отблеск блекло-голубого, что желтый так умеренно перекрывал. Его так непривычно трудно выдержать. Она сдаётся, закрывая глаза, и его губы снова ловят её. Безумное чувство, всем здравым смыслом нужно пытаться противиться и бороться, но почему-то так сильно безвозвратно притягивает. Прислонившись лоб ко лбу, оба ощущали тяжелое горячее дыхание друг друга. Все её тело будто налито свинцом. Навалившись телом на чужое, в другом положении держаться силы давно иссякли. Иссякли силы думать, справляться стало вовсе непосильно. Просто отдайте все это кому-то другому. Это потрошит сознание до такой неузнаваемости. В голове все разлеталось на полное ничего и все, что могло только быть одновременно. Словно видишь в темноте, но слепнешь в свете. Дышишь под водой, но на суше задыхаешься. Смотришь в глаза, вечно видоизменяющиеся, и больше ничего не хочешь понимать. Я наверное… …схожу с ума. Окончательно схожу, раз понимаю, что хочу сказать: — Выжги этот город дотла. Или я сама возьму эти чертовы огнеметы. — на улицах будет чисто. Да, чисто. И она не будет бояться по ним ходить и только если будет убеждена, что в безопасности и здесь. Руки успевают крепче ухватиться за шею и широкие плечи, не давая весу перетянуть спиной назад. Он резко поднялся, удерживая ту за корпус на своих бедрах. Не успела понять себя и его реакцию. Ее было невозможно прочесть. Искушая и мучая этим, не дает покоя её губам и разгоряченному, просто уставшему от всего, телу. Почти сумевшему утопить себя, сумевшему разбиться о всевозможные скалы, поймать всевозможные камни и вколоть последнюю каплю яда. Ее местом перевода духа оказался его рабочий стол. Она подумала, что сейчас ее могут начать изучать так же, как те документы с HOLT, с неподдельным интересом. Она не знала как, но видимо по ее хрипевшему, слегка надорванному голосу, он понял, что той явно не достает жидкости в организме. И это было так, плотный комок засел в горле. Отошел и быстро вернулся, пихнув ей в руки бутылку воды, добытую в автомате, который вечно она будет пожирать завистью. Уже и не обязательно белой. Такой взгляд в придачу настораживал по самую макушку, но пить хотелось сильнее. Провозившись с крышкой как со сложной системой взлома, она отпила чуть меньше половины, надеясь, что он не выбрал именно тот из множества напитков, что мог бы оказаться с отравой. Интересный ход для такого, как он. Именно для него. Отодвинула бутылку подальше. Слышала едва уловимые капли дождя по стеклам бьющие, сквозь неузнаваемую тишину этой высоты. Вспомнила те же капли и струйки стекающие по бортам ванны, тот горячий душ после их странного вечера и начала медленного конца. Появившийся в проеме разведенных ног, касаясь только поверхности стола, руки расставлены у женских бедер. Надвисает над ней, а между парами глаз проведенное расстояние — очень многое значило. Ее сковывало абсолютно все, словно слоями ржавые цепи втирались в кожу, заражая кровь, окончательно заразив организм. Безвыходно. — Не пожалеешь, что сказала это? «Выжги этот город до тла». Не пожалеешь, ступив на другую дорогу, покинув спустя всю жизнь эти захолустные обломки существования? Она находится среди завалов разрушенной жизненной сути. Темные нити тянутся за ней, в последний раз спрашивая: остаться ли вновь? Они завязывают глаза, завязывают руки и велят единственному шансу довериться и идти. Это выбор, но мосты уже разводились, когда она стояла в самой середине. Иллюзия выбора. — Нет. — шепчет она из последних сил. Все еще пыталась думать над своими же словами, что пролетали по пентхаусу. Не придавая облик смыслу. Пристально всматривается в её глаза, с уголков губ его не сползала довольная улыбка, на которую отрешенно посматривает пойманая самообманом. — В тихом омуте… Усмехнулся, не считая необходимым продолжить, целует в лоб. В чем извергается собственничество. Он убирает её мешающиеся волосы за ухо. Долгое горячее прикосновение губ к оголенной шее. С резким давящим в груди жаром, прерывисто схватился за воздух, так тянущий пеплом. Руки сжимают ткань его черной водолазки. Больших признаков жизни тело не подает, а лишь поддается. Пальцы проходятся вдоль спины, пересчитывая позвонки, непроизвольно заставляя выгнуться. — Напоминание. — вкрадчиво шепчет на ухо, помешанно проводя кончиками пальцев по оставленному бледному следу. Не избегая, а прижимаясь насколько возможно, слушала, но не слышала. Столько всего произошло, не меньше еще произойдет. И только это сейчас не дает покоя. Она может почувствовать свободу от одежды, забывшись, позволить всему этому продолжиться. Но попытавшись побороть это так, рисковала попасть в уже безвозвратную бездну. Она останавливает его руки, прося слушать теперь ее. — Ты что правда думаешь, что все так просто? — он даже не сразу вслушивается, а она просто продолжает, — После того, что ты сделал? — Ты так хочешь, чтобы я обернулся белым и пушистым разумовским? — не колеблется, даже почти не раздражается, и его действительно волнует ответ. Дело не только в этом, лишь часть пазла под названием «Кто такой Разумовский» лежала в перемешке с остальными. Ей просто нужно было время, чтобы соединить все правильно. В никаком состоянии она ощущала, что ей нужно абсолютно все и одновременно совсем ничего, как наркотик от которого хотелось избавиться, но частично. — Я просто хочу спать. Сдержать зависимость. Почувствовала себя ребенком, что отец катает на плечах до любого пункта назначения. Но знала, что такого ребенка, как она — отец бы давно выгнал из дома. Не приняла семья, а теперь не примет и общество. Ей нет выхода за эти пределы. Не все равно ли что зараза? Тогда сейчас она покоится на груди своей защиты от вил и ножей, имея честь проспать хоть целую вечность и больше. У них ее будет гораздо больше. Если именно она — болезнь, то подобное притягивает подобное. А здесь безопасно — здесь еще чувствуешь, что не теряла рассудок.