Гори оно Питерским пламенем

Личность — очень странное явление.Человека нельзя всегда судить по его поступкам. Он может соблюдать закон и все-таки быть негодяем. Он может преступать закон и все же быть прекрасным. Он может быть дурным, никогда не делая ничего дурного. Он может согрешить перед обществом, и все же этот самый грех может быть проявлением его превосходства.

Разлучный холод майских дней, перебирающий по календарю. Бегут, бегут, бегут, не останавливаясь на поворотах и в стены, камнем выстроенные, не врезаясь, а проходя насквозь. А под ногами, бегущих помимо криво длящейся дороги и пузырящихся фонарных столбов, череда повседневности, невидимые грани не размываемые, тогда же и неразрушаемые, но размывающие тоже невидимые препятствия, а в сущности еще и незначительные. Как бы вдвое дороже не переплачивать за такси в час пик. Как бы от непривычной бумажной волокиты избавиться быстрее. На такие как эти можно было косо поглядывать да при скучающе вздыхать. Собрав себя плывущей по размытой грязи, едва можно было лицезреть здесь разрыхленные, благородные поля. Только маленький сгусток курсирующего в небо этажа одиночества, накрытого скатертью хлыщущего из окон света. Эта скатерть в нестираемых пятнах, а под ней еще больше сгущающихся теней. Плывут, плывут, плывут. А потом в них барахтаешься ты. — Ну, давайте посмотрим. Давайте посмотрим самый скучный фильм: «Ваше самое долгое падение». И весь он состоит из того, как вы падаете, бьетесь, падаете, бьетесь, упали, разбились. То есть и то будет — давайте посмотрим правде в глаза через призму прошедшего и происходящего. Бессознательно рука не в новую тянется. Безотчетная работа, которую выполнять чревато вне дома комфорта. Обыкновенная флешка из рук в руки идущая. Так внезапно она отдергивается, как от полыхающих зданий перевернутых вверх дном, а дно из сознаний порушенных. Не в ее это компетенции — тушить чужие дома, и вытаскивать пострадавших. Особенно, когда беспечный поджигатель и вечный страдалец один и тот же. Он поджигает, он же изнывает. — Что-то не так? — склоняет голову, солнечные лучи сражаются с конкурентской яркостью огня волос. Опаляют лицо, глаза, губы. Девушка стоит как вкопанная, с корнями врастая в пол и с ощущением чего-то лишнего, кого-то постороннего. Ни одно из двух тебя не касается до тех пор, пока не окажешься в это втянута с головой. Находясь между горящими поджигающим придется выбрать с условием: упадешь и разобьешься на конечной или наконец найдешь руку чтобы подняться. Рулетка. И только удача. Один собственноручно страдающий, крупье на этом уровне смотрит на нее другими глазами. И вместо удачи окажется проплаченный до нитки азарт. Вот где не имеет смысла голубые глаза или желтые. — Это у вас что-то не так, — отзывается девушка, отходя на шаг назад. Попятилась в пространстве комнаты, понимая, что за четвертой стеной действительно есть наблюдение. Четвертая стена в принципе сейчас была и стеклом, и зеркалом отражавшим двойников. Это все уже было и повториться не может. Потому что все ненастоящее. Совсем. Фоновые голограммы, шатко плывущие от лишних прикосновений, системных вмешательств. Знакомые лица, что искривляются и распадаются от помех. Помехи. И все настолько неправильно, настолько плохо отыграно, что в миг все окружающее раздается треском, обрушается, раскалывается, будь абсолютно все из стекла состоящее, лица искажаются, свет гаснет и сжимается до точки. Плотный занавес опустился и погрузил во тьму зал. Она смотрела пьесу, которую сама когда-то отыгрывала, сидя в зале, что пуст и темен. Вокруг оглядываясь, просиженные места, занавес с призраками, на которых смотреть и тем более выпускать было нельзя, двери. Две двери на месте выхода — черная и белая. Цветут снова грезы, но и открываются двери. Ты можешь выйти в реальность или остаться как в сказке. Белая обреченно молвит: В реальности так страшно, там ты бессильна, стоит остаться здесь. Черная вырезает правду из глаз: А с чего ты взяла, что сказка не была кошмаром все это время? Она резко открывает глаза. Темно. И только спящий рядом парень даёт знать, что та не провалилась во тьму сознания с головой, дает успокоится, и понять, что теперь сейчас все в порядке, что они в безопасности. Довольно крепкие объятья этой позы сна вида щита только поддакивают. В безопасности… Медленно словно боясь обжечься касается так властно зацелованных, все еще чувствующих тот жар губ. Шеи, пятна на ней, что предположительно давно приобрели багровые оттенки. Не просыпаясь, он что-то жалобно промычал, по-хорошему не допуская ее к телефону. Но через приложенные усилия она добралась до цели, даже не порушив его сна. Единственный свет от экрана и тот на минимуме, чтобы уберечь хотя бы глаза и более благоприятные чужие сны, лелеющие о сожжении страны. Просто прекрасно. Ссылка на новости, хотя для тех, кто знает общую суть как приближенных пострадавшего она не имела никакого смысла. Но там было то самое подтверждение, что в этом случае погребающем в лету ровную половину ее жизни, виноваты те, с кем сотрудничала ее подруга. И пару строчек сообщений от Алексея: Зачем и почему, конечно же, еще неизвестно. Вообще неизвестно, где сейчас эти ублюдки. Но они должны ответить, понимаешь? «Не просто понимаю, на этом я уже подписала смертный приговор». Девушка также чувствовала последствия горечи от несправедливости и неизвестности, не расчищающей дороги и щипающей глаза. Последствиями горечи являлись отголоски неприсущей вины, жгучая правда, не желание о чем-либо вспоминать добиваясь в страданиях. Безмолвие и тихое сопение, что сном окутывали вновь.

***

Когда она просыпалась под утро, истощающее ультрафиолетом из окон, она не сразу включила в соображение, где провела последние сутки. Светоизлучающее явление слишком правдоподобно проецировало симуляцию ее квартиры с вечно распахнутыми шторами. — Доброе утро, Венера. Мне заказать что-нибудь к завтраку? — не то, что она на самом деле хотела услышать первым на более трезвую голову. Хотя желудок сразу же с этим поспорил. Одна Венера только продрала глаза, а другая, по сути, вообще никогда не спит. И та, что в таких излишках себе не отказывает, оказалась уже слишком далека от реального времени для завтрака. Да и этот завтрак-который-обед будет на одного, что очень странно. — Пока нет, не нужно. В позе полумертвой-полусонной креветки, выброшенной на берег, плечо протанцевало по зоне синяка всю боль, соответственно не прошедшую за некоторое количество часов. А общее состояние не далеко переваливало до простуды. По плохой после сонной привычке схватила телефон с проверкой однообразных рутинных вещей, например, просмотра погоды, даже не особо волнующей, а просто чтобы было чем себя занять с просони послевкусия короткометражных сноведений. Было страшно даже не то, что пароль на четыре цифры нетрудно разгадать, тем более, когда это твоя дата рождения, а то, что пароль отсутствовал вовсе. Из телефона безжалостно изъяли все защитные методы. Сбежал, оставив за собой улики. — Черт… Там же так и не дождавшиеся ответа сообщения Алексея, проложенной тропинкой, вытекающие из рамок экрана, там же и указанный адрес того здания, уже выжатый из последней переписки с Алисой. Вся или нет, но информация, которой ему было бы вполне достаточно. — Марго, где сейчас Сергей? — Его нет в здании, но он передал, что скоро должен вернуться. — Где именно он сейчас, Марго? — она уже подозревала, что ей ничего не скажут. — Сергей просил ничего не докладывать без его личного ведома. «Он ли просил» — Серьезно? Значит, я сама пойду за ним. — Выходы заблокированы. — ровно столько же дружелюбно, как и обычно прозвучало в сравнении с реалией ситуации. — Это уже удерживание против воли, — маловолие зачастило для нее всего за сутки, проведенные в обители свободы саморазвития, но почему-то не человека. Маленький кросс по коридору и обратно, конечно же, ничего не изменил. Это было бы очень глупой шуткой, если бы искусственный интеллект мог соврать. Она была готова вдавиться в диван, но он бы ничего не укрыл от идеально сходящихся фактов. Он не мог так много знать, чтобы действительно идти делать то, о чем она подумала. Но и ясно как день, что личные границы, упавшими наземь ветками, разламывать и перемешивать с грязью оказалось в порядке вещей, и с таким как он когда-нибудь да случилось бы. Как удачно совпало на доброе дело. Одним выстрелом в двух бешенных зайцев, но вот только в основу пользы для своей собственной цели. — Проанализировав сложившиеся обстоятельства, единственное, что мне остается, это еще раз предложить вам заказать завтрак. Единственное, что ей остается, это заедать догадки. — Что ж, тогда, чем больше тем лучше.

***

Все музеи уже давно закрылись под давлением вечера, а этот музей работает круглосуточно, впуская излишне посторонних. Экспонаты смотреть можно, трогать вроде тоже, а вот выносить за пределы стеклянных стеллажей нельзя. Еще одна излишка этого вечера — это стол, уже на половину заваленный обертками и коробками. Явно переборщила, но за счета волноваться было некому. Не свои ведь. Вторая половина, оккупировшая стол, кажется, останется скучать до завтра, если вообще дождется кого-нибудь. Тишина померкла под звуками глухих шагов, сметающим под собой пол. Двери распахиваются, и с порога он, облаченный в бэтменский костюм, не нашел в кармане и гроши геройства, чтобы что-то сказать. Девушка почти вываливается, как неблагоразумно перебравшая с алкоголем, в спешке поднимаясь с просиженного вдоль и поперек дивана за весь бездельный день. Растрепанные волосы и смятая на ней одежда подтверждали, что она ждала, как в подвешенной клетке безрассудства. Ведь выйти было нельзя даже по простой причине смены одежды. Маска слетела в стол еще сильнее вороша, и едва не раскалывая его поверхность. Давно пустая коробка от пиццы понесла этот удар сильнее. Нервно стаскивал плащ, тот кляксой спал на пол. Пытаясь меньше вдыхать впитавшийся запах гари и дыма, она со всем ожесточенным видом на блюде собрала предъявления, что подкидывали в клетку, грызть эти железные прутья вряд ли бы осмелилась. Она опешила, поняв, что позабыла, что в рыжине волос и цвете глаз иногда можно было узнать что-то более человечное. Совершенно другое, что, казалось, присутствовало везде и всегда, в самосуде и даже под слоями птичьего маскарада, но не предпренимало ровным счетом ничего. — Ты вообще знаешь, что было? Она смотрела в голубые глаза, которые даже не знали стоит ли ответить. Оказался у рабочего стола и девушка наблюдала, как нервными движениями он высвобождался от взрывоопасных капсул. Если опустить все факты опасности, то он выглядел не больше, чем мальчик недовольный подобранной одеждой. Капсулы вместе с поясом опустились на стол более плавным движением, чем все предыдущие. Было бы не удивительно, если бы это оружие весило под тонну, настолько облегченно он выдохнул, больше не имея с этим физической связи. Но вот взгляда он отпустить так просто не мог. — Все. Я знаю абсолютно все.

***

Он действительно знал все. От и до, расщепляющиеся на ее слова в полубреду, на его изречения, на их трехголосую идиллию. То, что она кричала в его адрес он тоже знал. Судил справедливо в рамках закона, ему, по крайней мере, знакомых. Склонился на месте у Рождения Венеры, обведенной рамками схожими с границами девушки. Только ее рамки были в сущности картинными, в которые входила его фигура. Он втискивался в суть божественности, не являющейся той, что дарила жизнь. — Пожалуйста, скажи, что ты был не там где я думаю, — подобрав колени к груди, по-детски немного раскачивалась, снова собравший в углу дивана забарикадированного подушками. — Я… я не хотел этого. Ничего из того, что сделал он, — этим он уже ответил противоположно тому, чего она ожидала, с верой угасающей быстрее, чем подоженные харомы преступно работающих. — Я знаю, что это не ты. Но мало того, что он копался в моем телефоне, так еще и пошел «избавляться от моей проблемы», не посоветовшись со мной же, — возмущалась она, жестикулируя будто дело было кому-то до того, насколько ее не устраивал этот факт. Было бы дело, виновный не сидел бы внутри Разумовского, оставив все детали на нем. Цирк из первых рядов и в номере присутствуют птицы злее angry birds. — Со мной он такие вещи тоже, как видишь, не обсуждает, — далеко невесело усмехнулся, коротко качнув головой. Огненное месиво едва взметнулось. Они словно осуждали третьего лишнего, что прятался на расстоянии одной и той же плоти. Пытались засудить проплаченного высшими мастями пятью из четырех, денежные самолетики пускавшего от скуки. И потом одной плитой могильной больше, другой меньше, и кладбищ площади значительно ширились. Из-за этого третьего лишнего. — Так, с каких пор ты начал помнить все? И самой теперь было не сложно сопоставить факты и сложить два и два, чтобы понять, что конкретно делал он, а что другая версия, трусливая уже перед обычной девушкой, слушающая изнутри. Внутри него все сжалось, вытравляя воспоминание, проломившее реальность, подавившее всю праведность. Руки полицейского буквально сжимали не документ тогда, а горло. И тогда он стал тем, с чем боролся. Узнал, что Всегда был тем, с чем боролся. — Когда Гром сказал, что Олег умер год назад. Все это время я думал, что он рядом, — он заметно осунулся и понизил голос на последнем, самом больном. И только на этом держалась его психика и самоконтроль над темной стороной. Но контроля у него никогда не было, раз и друга рядом не оказалось тоже. Ошейник на длинном поводке, он как бы есть, но его как бы и нет. Ходит вокруг да около, да не отвязывается. Отпускать тяжело. Гавкает, но не трогает. Не трогает — да потому что не может. Жестокий самообман. Даже не просто уехал, бросил, предал — на глазах он умер дважды. — Я до сих пор не понимаю, это все типа… — пыталась подобрать более мягкую версию догадок. — Болезнь? — и ведь понял же. В никакущие попытки улетучились излишки тактичности. Видимо, на сегодня этих излишек лимит исчерпан. В арсенале — прямолинейность. — Да, это я и имела ввиду. Болезнь?.. — Я… не знаю. Не знаю, как это работает. Почему это происходит. Недопсихолог и пересоветчик тщательно обдумав, просил бы: Психологические проблемы и психические расстройства априори откуда? Верно. Из детства. Но насчет таких советов консультации уже по выбору: у больного практически не меньше и очевидно непрофессионала или же в ближайшей психиатрии. — Что нам теперь делать? Я хочу знать, что мне ничего не угрожает в случае непредвиденных… — она указала на сброшенную на пол кучу огнезащитных аксессуаров и-так-ясно-кого, — Им ситуаций. И я имею право просить об этом. Торговля в суде на две стороны, с внушительным видом обвиняемого выслушивал, уже выведя черным по белому приговор на заточение. Только в этом зале — две совершенно разные судьи. И в любой из предстоящих ситуаций выпадает не та сторона ржавой монеты, так как никакая не желанна. Ты либо наблюдаешь за этим дальше или просто закрываешь глаза. Если бы опять же, ничего не держало. Ее поводок был короче, но был. — Ты здесь, потому что боишься. Возможно, не меня, но его, — говорил, выносил приговор и себе, боялся сам. Выслушивала она весьма снисходительного, но теперь ждала непреклонную вторую судью. Если дернуть за поводок, что короче, то ее удушат. Тот, что длиннее просто испарится и заточенный освободится. «То, что он запер меня, надавил в подходящий момент, вызволяя на свой слух нужные слова и обещания, не отменяет моего права на голос сейчас». — Я в любом из случаев должна услышать обещание. Которое сдержат оба, — жгла холодным вглядом взиравшего, к счастью, с пониманием ее ситуации. — иначе о дальнейшем не может быть и речи. Дело не в том, что она так сильно любила себя, исчерпывая и срезая чужие возможности и решения ради безопасности своей жалкой туши. Мол, у вас же все равно немерено, мы немного возьмем. Этой тушей она хотела хоть что-то чувствовать, зная, что ее остатки еще можно попытаться сгребсти во что-то стоящее внимания и понимания. Она знала, что он практически не несет ответственности за вторую личность. Что звучит абсурдно и далеко не обнадеживающе. Но он давно мог вмешаться, если бы сделка его не устраивала. — Даю слово. Которое казалось бы мог забрать Чумной Доктор, спустить на ветер, что просто напросто свистел и продул уши, мог размазать по полу прямо перед ее ногами, но он этого не сделал. Это что-то да значит. Между ними проседала невидимая гладь, которую в несколько верных касаний можно было преодолеть. В несколько шагов по скользкому полу выйти из зала суда приговорившего всех к беспрекословным обязаностям, и вне этих стен нуждавшихся хотя бы остаться живыми и прежде всего — собой. Босыми ногами по мерзотно холодному полу бесшумно прошаркала в его сторону, внутри своей междоусобицы успев поставить на то, что тут точно должен быть обогрев. Не для души конечно, но хотя бы для тела. Картинные боги, возвышавшиеся над ним в своей идиллии, так и не хотели принимать его к себе, ведь для этого придется отказаться от темной стороны. А вот возможно ли это, молчат. Ничего не сказал на то, что она потянулась к нему, ладонями обводя линии по волосам затылка и макушки, словно приглаживая и так идеально лежащие медные пряди. Он сидит спиной к Рождению Венеры и лицом Венере смертной. Странно, что вообще прозвали ее так, до венеры божественной ей ровно столько же сколько до Венеры от Земли. Несильно сжимая оковы рук на талии, устало выдохнув прижался щекой к впалому животу, отвечая на эту мелочь. Да не бывает такое мелочью, когда ты чувствуешь, что тебе это нужно. Сквозь пальцы сыпучим песком осыпался зыбучий, погребая за собой все, что произошло с рваными, истерзанными, и пропущенными через мясорубку и обратно судьбами, медленно уходящими в эти пески и превращающиеся в неминуемое кладбище. Но и это еще не мертвая точка. Живая еще не ушла в недры подгробной земли. — Что насчет моих страхов. Сережа, здесь ты ищешь подвох, — он снова поднял голову, невесомый поцелуй в рыжую макушку и +1 криво поставленый брусок дженги — прежде, она не называла его так. — Думаешь — почему я все еще здесь? — поцелуй в напряженный лоб. — И ты думаешь, что никто не способен понять тебя, почувствовать то же, что и ты. — женские руки легли на опущенные плечи, сжимая, забирая больше внимания. — Да, я этого не могу, понять все о чем ты думаешь изо дня в день, что ты чувствуешь, когда все это происходит на твоих руках, твоей совести, но не вине. Теперь из-за обещания и вероятно, чего-то больного, безумного, обреченного, необходимого, большего. — Быть рядом — все, что я могу. Молчать об этом — тоже все, что мне остается. Но я не хочу, чтобы ты думал, что я здесь только из-за страха перед ним, — руку она направила к его сердцу. Взгляд расплывался на собственной руке на его груди, так быстро билось сердце, а выглядел таким спокойным. Подделанная сценка, стоящая не малых усилий и уже ее спокойствия. Руку накрыла чужая, теплая. Оставалось заглянуть ему в глаза, даже не зная, какие следовало бы обнаружить. И перед ней все те же удивленные голубые. — То есть… Она знала — он понял. По глазам, удивленно засветившимся. Девушка понимала, что не сможет выразить величайшей любви, сбивающей на своем пути все преграды, да и получится ли эта драма из россыпи болячек и всего, во что она теперь замешана. Словно фильм, не вошедший в рамки грамотного продюсирования, теперь ждет пока произойдет чудо и все смотрящие окунутся с аплодисментами в эту грязь. Поднимать с пола остатки разрушенной башни, пытаясь перестроить из ее частей более достойное пристанище, что вскоре все равно разложится на еще более мелкие песчинки. Вот что это было. Она такого не чувствовала и не знала с полна в своей жизни. Не было примера и насмотренности на такую сумасшедшую любовь. Здесь ей оставалось подключить логику и компромисс, чтобы их строение стало ровнее хотя бы для вида. Он резко поднялся, возвышаясь над ней, руками обхватывая девичье лицо. Не такая святая, как Венера от которой они отгородились, такая требовательная в этот момент, внезапно нежная, далеко не посторонний ураган именем Венеры, еще не знающий впишется ли в этот хаос. И пока единственная, знающая или только думающая, что знает, что делает. — Ты не уйдешь? — Ни за что. Ей уже пообещали безопасность, а все, что она может обещать в небогатый, но надежный замен — доверие. Доверие, что это все не рухнет, хоть и казалось, что некуда и нечему больше. «Я сдержу слово для последнего, что осталось». — После всего этого, ты… вы решите, чему следует быть вне пределов нашего договора, — и она многое имела ввиду. Во всем этом хаосе нуждалась еще одна деталь — договоренность трех. — Но, я надеюсь ты понимаешь, что тогда все это — просто безумие.