newtext.

And I wonder if you know how it really feels И всё же мне интересно, знаешь ли ты, каково это на самом деле, To be left outside alone, when it's cold out here Когда тебя оставляют в одиночестве, когда повсюду холод

      Привычка. Такое обычное, простое слово — жалкие семь букв, которые пляшут по бумаге в разные стороны, а на деле ломают, и не важно, что: судьбы, жизни, людей, красивые высотки. Привычка справляться самой и не ждать ни от кого милости — хорошая. Привычка бояться совершать ошибки — плохая. Привычка мыть руки перед едой — тоже хорошая. Привычка недополучать внимание — лучшего и не придумаешь. — И чему же вы верите? — пока ироничная ухмылка искривила красивые женские губы, взгляд Лауры успел совершить обзорную экскурсию по злосчастным квадратным метрам кровати. Она знала, что никто — ни виновато смотревшая на неё Карина, ни сжимающая до посинения холодные пальцы Ксюша, ни Бог, ни Черт, ни Папа Римский — никто не сможет помочь, кроме неё самой. Только теперь на это не было ничего: силы — они ушли в первый же день объятий с противной обстановкой лечебницы для душевнобольных; без них все тлен. Да, и кто будет спасать утопающего, не умея плавать — никто не станет теперь связываться с объявленной наркоманкой, побывавшей в местной богадельне. Последней каплей тому стало предательство — было бы оно одно, но единственным оказался миг, в который все отказались от хорошей подруги, грамотного руководителя, идеальной любовницы, красивой жены и даже заботливой матери. К горлу легко подтянуло комок, который к огромному счастью мигом растворился в липкой слюне, которой и не было будто вовсе. — За трое суток, которые меня здесь держат, всем было все ясно по моей карте, — лицо ставшей на порядок серьезней брюнетки не выражало никаких чувств сейчас, словно ребёнок, переживший что-то очень страшное всего секунду назад, ещё не понимает всего масштаба трагедии. — Она ведь не ваша, — почти шёпот раздаётся в онемевшей окончательно тишине. Из-под ладони ускользает теплота бархатной взрослой кожи, от чего кончики ставших влажными пальцев обдают лёгкие струйки холодного воздуха. — Вы же… По вам видно, что вы и наркотики — абсолютно несопоставимые вещи. Зачем вам это все? — становясь в голосе посмелее, тихие шаги потянули юную девушку к пустующей кровати, от которой остался лишь влажный матрац, так и не сумевший высохнуть в душном холоде. — Кем вы работаете? — Директор, — сухо просочился сквозь зубы Лукиной когда-то бывший нежным голос, а аристократичные пальцы тем временем, лишенные напрочь любых перчаток, туго стали скатывать матрас с кровати девочки. — Семнадцать лет проработала в школе, из которых тринадцать учителем начальных классов, — уже совсем тише голос разряжал то, что копилось в маленьком теле напротив голубых глаз. Темные спутанные волоски на детском затылке вновь дрожали, и снова от страха — не привыкла эта юная детская душа доверять взрослым, или кто-то разучил её это делать? Ни сил, ни желания выяснять это не было — лишь подтягивая одну ногу, согнутую в колене, под себя, женские руки, заметно напряженные в худых запястьях, перетянули девчушку ближе. Та быстро, как это делают наученные суровостью мира ежики, сжалась в клубок и уже даже не пыталась сопротивляться — прижимая коленки к худенькой грудной клетке, пока тихие всхлипы венчала дрожь, охватившая все тело Ксюши. В голове готовой в этой жизни, казалось, ко всему Лауры похолодело. Она давно забыла, каково это. Привычка — дело хорошее. Руки сами вспоминают, как нужно поджать худенькие плечики, покрепче согнуть шейку, чтобы аж подбородок прижался к груди — словно ещё не родившийся ребёнок протаптывает себе путь наружу в пару сантиметров нечеловеческими усилиями. Магия чистой воды спирает воздух, когда на мгновенье девочка затихает, а после начинает истошно всхлипывать — и хватка ослабевает. Ладони на выпирающих сквозь тоненькую кожу лопатках уже не давят, а ласково прижимаю ставшее мокрым личико к противного качество пижаме, сумевшей за пару дней согреться о мягкую женскую грудь, но даже не думавшей перенимать домашний аромат — хлорамин и дешевый порошок нельзя перебить даже самой большой любовью. — И ведь у вас есть семья, да? — будто невзначай и совсем без какой-либо надежды на ответ взгляд Карины опять оказался около никак не похожей на пациентку женщины. Настолько светлый взгляд в этих стенах она видела впервые — перед ней была вовсе не Мадонна, а на руках её унимался совсем не младенческого возраста девочка. Хватило секунды, чтобы понять простую истину, вспомнив сегодняшнее утро: ни одного врача не учат любить, а ведь это — самое главное. Они умеют ставить диагнозы, выписывать рецепты, проводить обследование, но никто, черт возьми, не умеет любить. Глупые — неужели, не понимают, что лечат совсем не миллиграммы действующих веществ? Совсем тяжело на душе стало сейчас. Страшно, наверное, когда ты оказываешься один. Нет, не наверное. Очень страшно. — Да. Муж и двое детей, — спустя глубокий вдох, несоизмеримо тихо сорвалось с некрашеных губ. — Маленькие? — даже не выжидая паузы, словно любопытный ребёнок торопится познать мир — через секунды самой девушке стало не по себе от такой бестактности. Она посильнее сжала рулет из ваты и жёсткой ткани, совсем виновато опуская глаза на все так же прижимавшую к своей груди абсолютно чужую девочку Лукину. — Прос… — Пять и двадцать один, — чуть хрипло произнесла Лаура, даже не поднимая глаз с пола, который насильно притянул её внимание секундой ранее. Ни больно, ни хорошо — никак, всего лишь не страшно, когда под ухом перестаёт раздаваться детский плач, а чего там истерит внутри груди взрослой женщины — кому какая разница, правда. — Я не хочу. Пожалуйста, можно только поменять постельное Ксюше и чистую пижаму ей. Если можно в душ — я её свожу, — сил хватило, хотя, наверное, вопрос был в смелости. Почему-то сейчас, сидя на казенной кровати, в государственной форме и с брошенной девчушкой на руках в прямом смысле этого слова она ощущала себя невыносимо низко. Настолько, что «похоронить за плинтусом» в этом состоянии было недосягаемым потолком. — А вы? — А мне, пожалуйста, принесите какую-нибудь книгу, только, ради Бога, не психологию, — отводя уже замыленный взгляд в сторону, Лукина понимала — идея сущая дрянь. Ни очков, ни света, ни любимого домашнего кресла с плафонной напольной лампой за спиной — зато уйма вещей, чтобы лишиться разума в четырёх стенах с видом на небо, в котором никогда не будет солнца, и лес, где никогда не запоет ни одна птица. «Главное — не сойти с ума. Главное — не сойти с ума…»

***

25 мая 2010 года

      Громкий скрип будит нагло и даже немного унизительно. Он звучит словно стон узника холокоста, что не в состоянии ни облегчить свои страдания, ни — тем более — избежать их. Новый день скребется в сырую палату лениво, без ласковых лучиков, щекочущих взгляд, без тепла оконного и лепета утренних стаек — гробовая тишина с запахом плесени и истошные скрипы дверей вместо набата.       Первое ощущение, что разрывает разум женщины — сводящая все ноги судорога. От кончиков пальцев до самых бёдер мелкие иглы побежали необъятной толпой, а голова никак не могла осознать происходящее. Колени, упёртые в холод затертого пола, ныли от времени, которое те неразрывно провели вместе, но, осознавая лёгкие движения, которые одна из ладоней делала даже без всякого ведома мозга, Лаура сразу вспомнила последнее, что видела перед обнявшим нечеловеческой лаской сном уставшее тело. — У нас что? За ту четверть суток, пока меня не было, режим дня сменили? Подъем прошёл уже как полчаса назад, — суровый голос резал тишину так, что противно было на душе от него. Черт с этим — под ладонью детское тело вновь начинало дрожать, и этого прощать уже было нельзя своенравной женщине в белом халате и красных лаковых лодочках. — Увсува, — тихонько шепчет тонкий голосок, будто прощупывая под ногами сонную почву. Она слышит, но старается не реагировать на детский лепет, оставаясь без всякого движения на своей постели. — Урсула, — чуть смелее и громче раздаётся в комнате, и голова Ксюши отрывается от подушки вместе с аккуратной до аристократической ровности спиной. — Мне страшно, Урсула, — и уже тише самого первого раза шепчут пересохшие губки. Последнее слово только и успевает оборвать дрожание, и говорить в миг становится очень тяжело, как и двигаться.       Выбора нет. Будто это ее обязанность, ступни спускаются в жесткие тапки, забытые под постелью, а через пару секунд уже коленки приземляются на пол около соседней кроватки, чтобы хоть немного облегчить детские страдания. Ксюша что-то пытается сказать, но выходит совсем ничего — заикавшийся слог настолько заседает в сознании, что она была бы рада, да не может от него избавиться. — Потерпи, котёнок, тебе нужно научиться жить в этом мире бок о бок со страхом.       Тёплые ладони вновь идут в ход. Переворачивают и укладывают уже плачущую девочку на живот, правая из них подгибает под маленькое тело ножки, оставаясь опорой малого размера пяточкам, а левая уже берётся за своё — касается чуть тёплой детской кожи на спине и начинает очень долгий ритуал, спустя пару тактов которого немое равновесие начинает снова давить со всех сторон на воспалённый слух, лишь изредка обезболивая его остатками всхлипов. Над лесом не видно ещё алой полоски восхода. Птиц за окнами нет от слова совсем. И не будет никогда. До утра ещё очень далеко. — Позлорадствовать пришли? Можете начинать, — голоса склонившей до самого противного пола колени женщины почти не слышно. Да и зачем? Когда падают в бездну кричат. Они думают, что зовут на помощь, но никто не придет и, даже больше — не услышит.       Из-за спины белого халата пробивался жалостливый взгляд. Разноцветная шапочка — наверное, то, что должно было помогать здесь людям исцеляться, убивает. Из-под её края выглядывает самое отвратительное в мире чувство, растворенное в двух радужках цвета американо, что были разлиты по чашкам глаз юного доктора. — А вы снова ёрничаете, Лаура Альбертовна, — ехидная улыбка пробивается сквозь закаменелое лицо, что совсем не привыкло к этому. Красные лодочки несколько раз глухо ударяют по линолеуму, а за то время облаченная в неряшливость копна каштановых волос становится одного с ней роста. Теплая женская ладонь спустя несколько часов покидает чужую детскую спинку и нервно сжимается в грубый и крепкий кулак. По одному взгляду понятно — безумно хочет ударить, но не посмеет себе такого низкого поступка. — Карина, — наигранно властный взгляд обращается назад, выискивая за спиной девушку. — Напомни мне назначить… Успокоительное.       Коротенький кивок за спиной женщины остаётся мелким рубчиком где-то на теле выпрямившейся брюнетки, но их настолько много и даже покрупнее этого, что замечать его глупо. Красивое горло напрягается, да и понятно, что комок внутри давит и душит, а от того и голос сипит тихонечко, хотя кричать бы сейчас во все горло, лишь бы спастись отсюда. — Неужели вам самой не противно, м? — от собственного голоса морщин на взрослом лице становится больше. Быстрая пауза останавливает мысли кашлем, и связки вновь становятся чисты и готовы высказывать все, лишь бы суметь облагоразумить доктора, только вот вошканье на постели не даёт.       Маленькая девочка судорожно растирает красные глаза, уже сидя в свеженькой пижаме на своей кровати, пока ножки, что всю ночь почти бережно обогревались материнскими руками, подгибаются под худенькие бёдра. Противный скрип двери в это раз заставляет нахмуриться даже невозмутимую заведующую, а обернулись в тот момент все, кроме темноволосой девочки — ей хватило и секунды, чтобы узнать в узкой щёлке женщину, что была похожа не неё, как даже капельки дождя не бывают идентичны. Настолько долго и преданно Ксюша её ждала, что в эту секунду перед ней, казалось, не было ни одной преграды. Восторженно приоткрывая ротик в очередном всхлипе, малышка подрывается с постели, мигом соскакивает на холодный пол босыми ножками и торопится к невысокого роста брюнетке так, будто она — уходящий поезд, отправление которого было объявлено минуту назад.       Она так торопится к ней, что даже не замечает женской подлости. Носик красных туфель оттопыривается в сторону словно невзначай, а следом с глухим хлопком маленькое тело плашмя валится на пол, не успевая даже защитить красивое личико от падения. Запачканные в больничную пыль коленочки тут же поднимаются, а по одним глазам крохи видно — больно, да так, что плакать хочется. Окончательно поднимается на ноги и бежит дальше, останавливаясь только уткнувшимся в родной подол юбки носом прямиком в открытой двери, тут же закатывается плачем.       Мария Владимировна, поправляя тоненький браслет часов на руке, усмехается, пока глаза Лукиной с огромной, до зависти, любовью смотрят на долгожданные объятья в другом конце палаты. — Какая же ты сволочь, — одни лишь губы испускают слова, что долетают до слуха заведующей. Молниеносно её взгляд натыкается на вздымающуюся в каждом коротком вдохе от сложённых в узел рук грудь. Ползёт выше, цепляясь за выступающие из больничной рубахи линии ключиц, при виде которых возникает желание закусить пухленькие губки, украшенные бежевым блеском. Кончики пальцев подрагивают, когда карие глаза лишь касаются лица, а вот разъяренные до ледовой сини глаза заставляют что-то внутри начать неприятно тянуть.       Ладони Третьяковой быстро сжимаются в кулаки, ну а дальше вариантов действий им не остаётся — предплечья симметрично высокой брюнетке переплетаются в узел под грудью, делая ту пышнее. — У нас посещение больных с четырёх до шести и с разрешения врача, — все также смотря в глаза Лукиной, строго произносит Мария Владимировна совсем не ей. Это тоже вызов. Только пока не ясно кому.       От холодного тембра худенькая женщина так и замирает в дверях. Её руки, только потянувшиеся вниз, чтобы поднять захлебывающуюся от эмоций дочку, так и застывают над детскими плечиками. На её лице словно возникает страх, от чего одной женщине становится невыносимо лестно, а другой — противно, настолько много этого беспочвенного страха было здесь за последние пару дней. — Я мама, — сдерживая эмоции, губы незнакомки легко тянутся вверх, лепеча своё некогда предназначение на этой планете. В одних только её глазах видно, как она соскучилась по повисшей на ней девочкой, но вместе с тем вкус желанной встречи перебивает некая горечь, что тут же замечается зорким взглядом Лауры Альбертовны, только вот разбираться в этом нет ни сил, ни желания.       Резко настолько, что линолеум под подошвой скрипит, красные лодочки разворачиваются на 180 градусов. К тому времени детские руки уже крепко сжимают тонкую женскую шею, несколько стихая в плаче от родного запаха. — С четырёх до шести, — ещё более строго и четко чеканит Третьякова, склоняя голову в сторону. — Оставьте девочку и покиньте помещение.       В ответ ещё сильнее напуганная женщина несмело кивает. — Хорошо, я… Я приду позже, — кажется, она тут же собирается выполнить указание, только вот в планы Ксюши это точно не входит. От одной лишь попытки опустить девочку на пол, та с ещё большей силой закатывается в истерике. Шея матери тут же сжимается сильнее и так, что воздуха перестаёт хватать. Ножки дочки совсем быстро оказываются обвитыми вокруг худой талии, согревая мамину спину успевшими остыть пяточками. Она пытается вновь, но оглушающие и еле разбираемые крики лишают её на то ресурсов, от чего Лаура ощущает во рту невесомый вкус победы.       Часы на запястье блондинки вдруг вздергиваются, показывая 8:56, от чего она заметно начинает торопиться и нервничать. Узел из рук расплетается. Легкие Лукиной спокойно опустошаются. — У меня сейчас нет времени читать вам нотации или успокаивать вашу истеричную дочку. Дети, вообще, не наш профиль, поэтому успокойте её где-нибудь на улице и через полчаса я жду вас у себя в кабинете, — уже на ходу декламировала психиатр, спешно покидая палату. — Карина, проследи, — уже эхом из коридора послышалось в палате. Все облегченно выдохнули, и лишь Ксюша, вжимающаяся в мамину грудь, истошно всхлипывала.

***

      Сегодняшний день обещал быть жарким. Его первые нотки прелюдии искрили духотой стационара даже утром, от чего в опустевшей палате находиться было невыносимо. Тело измывалось от боли, что была совсем не осязаема ноцицепцией физической, а мелкие липкие капли испускались бывшими крошечными порами женского тела под плотной пижамой. В тишине и наедине со своими мыслями Лауре удаётся провести совсем немного. Отвернувшись к потресканной стене и жалостливо обнимая саму себя горячими ладонями, она медленно, но абсолютно верно понимает — ещё пары суток здесь хватит, чтобы от неё не осталось ровным счетом ничего. Даже принесённая вечером книга не утешает — несколько раз оказывается в руках, только прочесть не удаётся и строчки, разглядывая буквы печатных страничек у самого кончика носа.       Пальцы на коже сжимаются сильнее, но и оно не вызывает никаких ощущений, вернее, они не сменяются. В носу все тот же душный запах домашней плесени, неисправного автоклава и не видевшей душа уже несколько дней кожи. Наверное, впервые за все время здесь ей приходится признаться — капли пота на лице совсем не он, а слёзы. Они быстро и горячо стекают по вискам и носу, омывая темные волосы возле завитка уха, где те от привычных очков слегка стёрлись.       Сдаваться, так целиком. Тоненькие веки ограждают голубые зрачки от всего окружающего её ужаса. Живот легко начинает подрагивать, будучи уставший урчать от своей пустоты, а есть не хочется — так, диафрагма от всхлипов пошаливает. Подумаешь, спустя пару секунд уже весь матрас дрожит от ставших клоническими всхлипов.       За закрытыми глазами куда роднее и лучше.

19 июня 2007 года

      Навстречу с качелей прогулочной площадки детского сада со всех ног спешит темноволосая девчушка с голубыми, точно как у мамы, радужками счастливых глаз. И коротенькие хвостики неуклюже развиваются на ветру, пока она летит, несмотря на строгие восклики воспитательницы за спиной, но они туже ретируются — на глаза попадёт упрятанный в красивое темно-синее платье силуэт женщины с короткими темными волосами и в очках, что прячут за собой такие же точно глаза. Наконец, крохотные ручки оказываются так близко к желанному — от разницы в росте всегда статной Лауре приходится присесть на корточки, прямиком в том самом красивом платье и будучи приподнятой ещё выше на тонких шпильках, и все лишь бы угодить ставшему самым дорогим на свете человечку. — Мамоська! Мамоська! — заливисто смеясь уже сидя на аристократично тонких женских руках, крошечная для своих двух лет Софа, совсем не похожая даже на какую-нибудь Соню Ростову, как трофей всей своей крошечной жизни, обнимает мамины плечи. — Крошка, не беги в следующий раз так быстро. Ты можешь упасть, и это будет не очень хорошо, — желание исцеловать каждую клеточку детского личика совсем туго подбирается к подкрашенным алой помадой губам, но те сдержанны — лишь едва заметный след касается дочкиной щеки, а та в ответ, словно маленький котёнок, которого похвалили за первые ласки, заливисто урчит, сводя к курносому носику красивые бровки. — Я зе скусява, мамоська! Ты всю лаботу полаботава? — и глазками хлопает, как дорогая заграничная кукла из детства самой Лукиной, о которой ей можно было только мечтать, а теперь — совсем живая — она прижимается к стянутой неудобным бюстгальтером груди. — Поедем за Надюсей и папу здать будем? — и снова ластится к маме, как будто совсем крошечная, завернутая в тугую пеленку.       И противиться ей невозможно, да и перевоспитать, отучить каждый день лететь к ней навстречу нельзя — иной раз знавшей тысячу детей женщине от вида одной этой девочки хочется плакать. У деда мороза каждый новый год маленькая Лаура просила куклу, чтобы глаза закрывались и шапочку можно было на завязочках надевать, только вот он всегда приносил под пыльную ёлку совсем не то, чего с волшебным блеском в глазах ждала юная Лара, а теперь эта кукла каждое утро ленится просыпаться, лишь бы подольше мамины руки будили её. — Конечно, поедем, — она, будучи совсем взрослой, не в состоянии сдерживаться. Губы вновь тянутся к розовой щёчке и оставляют красный след на ней. Родное.       Темные волосики щекочут женское лицо, украшая то таким румянцем, которого не в состоянии придать ни одна декоративная косметика. Пара фраз остается в беседе с воспитательницей среди шума таких же крошечных ребят, но вот сидящая на маминых руках Софа среди них сейчас настоящая принцесса. — А мовозену… Мовозену купис? — уже по дороге к откликнувшемуся на нажатие блестящей кнопки ключей автомобилю девчушка подаёт голосок, надышавшись любимым запахом мамы, и, чтобы наверняка, состраивает совсем жалостливый взгляд, наперёд зная, что ей невозможно отказать. От вида этих глазок губы Лауры мигом расправляет улыбка. Из приоткрытой двери обдаёт приятным до неприятного горячим воздухом, и маленькая девочка оказывается в автокресле. — Конечно, мой ангелочек, но только подождём, пока растает, хорошо? — И Надюсе! Она с соковадом юбит, а мне с квубникой, мозно? — улыбка обнажает теперь и все прорезавшиеся к тому моменту молочные зубки, и легким щелчком ремешки перекидываются через детские плечи, надежно фиксируя ту на переднем сиденье.       Невыносимо больше видеть перед собой эти красивые глаза, что чего свои распахиваются. Красные и воспалённые белки снова упираются в растрескавшуюся зелёную краску на стенах, а нос, донельзя забитый слезами, больше не шмыгает.       «Пострадала и хватит, » — сама себя успокаивает брюнетка. Ладони покидают ребра в противной пижаме и осушаются палатной духотой. Через силу женщина отрывает от пыльной перьевой подушки голову, которая в ту же секунду начинает кружиться. Перед глазами на миг темнеет, и кажется, что всему этому наконец пришёл конец. Не хочется, но верить в реальность приходится — кровообращение быстро восстанавливается и перед глазами снова она видит больничную палату.       Находиться тут не возможно. На ходу растирая следы соленых капель по лицу, Лаура находит под кроватью больничные тапки. Холодные капли из запятнанного разводами крана орошают красное лицо и немного приводят то в божеский вид. Вновь скрип двери режет слух, и уже вошканье обуви тянется вдоль монотонного коридора. Она доходит до самой его середины. Слева пост пустует, а то, что за ним, в секунду начинает манить женский взгляд. Огромные окна, которых в небольшом закутке было всего два, залиты лучами слепящего солнца, что вмиг заставляет уставшие уголки губ слегка приподняться. Наверное, она бы никогда в жизни больше так не радовалась испепеляющему солнцу, как это может сделать сейчас. Ясный свет так и манит женщину, и уже совсем скоро она подходит вплотную к окрашенному в несколько слоев с подтеками подоконнику. Он легко упирается в иссохшие бёдра, но безукоризненно останавливает.       Взгляд тянется вниз, где за голубым стеклом виднеется красивая аллея с кустами и деревьями, что редко раскинулись по обе стороны от дорожки, вымощенной плиткой. Силуэты в таких же точно пижамах, медбратья рядом с ними — ничего не привлекает голубого взгляда как та самая женщина, так и не сумевшая снять с себя довольно взрослую для такого девочку. Ксюша, судя по всему, так и не смогла оторваться от материнского тепла, по которому скучала последние дни так, что нельзя было представить, только вот на душе от такой картинки было тревожно. Неподалёку от них шёл мужчина. Ростом он был намного выше той самой мамы девочки, да и темные его джинсы с ветровкой в предыюньскую жару настораживали. Тип показался Лукиной сразу очень сомнительным, но эти предположения уплотнились лишь сильнее, когда его руки попытались заменить явно уставшую от веса девочки женщину. Ксюша снова намертво прицепилась к шее матери, да ещё и плакать начала так, что крик пробивал стеклопакеты наглухо закрытого окна. Не очень хорошая картинка стала обрисовываться вокруг объявившийся семьи. Когда пара секунд уговоров не помогла, мужчина решил прийти к радикальным мерам, которые, по его мнению, наверное, были идеальным выходом из сложившейся ситуации. С размаха он несколько раз шлепает девочку по попе, от чего та закатывается плачем до визга, но желаемое настигает своего героя — она прямо так в буквальном смысле отваливается от маминой груди, по счастливой случайности приземляясь на ножки.       Больно от такого зрелища становится даже издалека. Когда тут же мама пытается поднять дочку, успевшую приложить крохотные ладошки к горящей коже, и её руки сполна ощущают патриархальную силу, сжимаемые ладонью парня до боли, которая тут же виднеется на лице. Те же пальцы следом хватают крохотную ручку Ксюши, что вновь заливается плачем, и начинают волочить кроху с силой по дорожке, пока всем окружающим на то абсолютно все равно.       Смотреть на это дальше становится невыносимо. — Скучаете? — от неожиданности объявившегося за спиной знакомого голоса плечи Лауры Альбертовны свела легкая судорога. Может, это ощущение было на кончиках пальцев, что с силой их сжимали, а, возможно, лишь плод воспалившегося за несколько дней, проведенных здесь, воображения — неприятно. Этот голос слегка отрезвил и затуманенный взгляд, пока несмелая ухмылка растянулась на лице. Скучать — это совсем не то, что было сейчас в душе взрослой женщины, но слова, чтобы описать это чувство, что тлело внутри, наверное, ещё не выдумали — «скучать» подобно сладостному томлению в ожидании встречи, а как назвать то, когда настолько плохо, что не замечаешь, как собственные ладони мозг начинает воспринимать не своими, но очень родными, да так, что чувствуешь тепло другого человека.       Не оборачиваясь на знакомый силуэт, все также отражаясь полутенью в окне, эти руки тянутся к лицу. То чувство, теперь кажется, пропало тысячу лет назад, и они стирают мокрые разводы, залившие узкие морщины в углах глаз. — Нет, — спустя глубокий и тихий вдох, с трудом пробравшийся в зажатую тисками грудь, она краем глаза видит — та самая цветастая шапочка теперь стоит рядом. Слезы в мгновенье высыхают, словно их и не было — удачно. — Ксюше намного было бы легче, если бы рядом с ней была мама, — голос абсолютно спокоен, от чего взгляд Карины, тоже заметившей сцену под окнами диспансера, переместился на лицо пациентки. — К вам нельзя с родителями? — Можно, — и легкий кивок только подтверждает сказанное медсестрой. — Я не смогла так, — все то же спокойствие потихоньку становится устрашающим.А Лукина всё смотрит в окно, не отрываясь. — У меня старшая дочка тоже заикалась в детстве, но… Я даже сейчас не представляю, как можно настолько привязанного и нуждающегося в любви ребенка оставить одного в псих… здесь, а потом, когда она настолько сильно боится отпускать, насильно отрывать её самыми грязными способами.       Карина несмело перегибается через край подоконника, одним лишь взглядом замечает буквально волочащуюся по дорожке девочку, которую тянет крупный мужчина, пока позади них та самая невысокого роста женщина одной ладонью потирает запястье другой руки.

***

      Просторный кабинет красиво заливается тёплым солнцем. Оно здесь везде, а виной тому оставшаяся ещё со времён, наверное, Ленина, заставленная шкафами стенка, дверки которого отражали все вокруг от своей лаковой поверхности. По тонкому листику застарелой бумаги, исписанной сверху донизу, что-то царапала внизу ручка Гамлета Дзибоевича, от которой солнце тоже не упускало шанса пустить солнечный зайчик. От всей красоты и сказочности момента в затянутой красивым розовым платьем с халатом поверх груди намечается комок. Он нарастает очень быстро, и тошнота не заставляет себя долго ждать. Тот самый листик с легкой руки обращается лицом к Марии Владимировне, которая сама была намного обесцвеченнее затхлой бумажки. — Ваша подпись, Мария Владимировна, — и улыбка пожилого мужчины озаряет это помещение только сильнее. От света вокруг рябит в глазах, но это, увы, ни капли не тянет на райское место. Грубые пальцы спустя полминуты задержки тянутся к злосчастному листу, указывая на пустую строчку. — Вот тут, золотце.       И так противно на душе, а разум, будто заворожённый, заставляет — пальчики с красивым рогозовым маникюром сжимают блестящую чёрную ручку, размашисто чиркают чернилами по бумаге и тут же бросают вон ставший в миг холодный металлический корпус. В секунду она, словно, просыпается, лишаясь этого дурманившего разум состояния.       Она оглядывается по сторонам, словно видит это место впервые, хотя бывала тут тысячу раз. Напротив неё, прямиком по ту сторону стола сидит мужчина, случайно вчера забредший в гости и девушка совсем юных лет, перебросив косу из длинных светлых волос на левое плечо.       Буквально тут же оскалистая улыбка оголяет белые зубы. От её вида становится исключительно не по себе, а Виктор Сергеевич совсем победно поднимается с места, отодвигая прежде не полную всего на пару глотков чашку кофе от края стола. — Очень приятно работать с такими профессионалами, как вы, — из-под стола на его поверхности с вдруг ставшей легкой руки появляется пара красивых бумажных пакетов с бабочками и цветами. Они не внушительны в размере, но лишь их вид заставляет разум вновь залиться туманом. Женский слух теперь снова ничего не разбирает и даже какие-то слова главного в далеко. Буквально через минуту долгожданная бумажка лежит в папке презентабельного мужчины, один из пакетов опускается в ящик стола, а другой сжимается взмокшей ладонью Марии Владимировны.       Они прощаются, но кабинет покидают вместе, причём совсем вальяжно мужские руки оказываются поверх того самого беленького халатика, что скрывал красивое платье на точеной фигурке, примостившись где-то в районе талии. Щеки заведующей от того настырно обливает румянец, пока они проходят по коридору, чего не скажешь о бледной, словно смерть, девушке, с перекинутой через левое плечо пшеничной косой.       Стечение обстоятельств совсем иногда невыносимо неприятно. Лукина поднимает глаза, как всегда здесь, не вовремя. Боже, как бы ей сейчас хотелось оказаться ни здесь, ни там, ни тут — нигде. Лежать бы в гробу под тонной земли и даже не думать, что когда-то ещё встретишь самый жестокий взгляд некогда значивших все в этом мире глаз.       Насильно тугой ком сдавливает горло, от чего хочется разодрать то ногтями в кровь, доставая до самых хрящей гортани, да только руки то тянутся, а тормозят под грудью, завязываясь в узел. Компанию из серьезных холодных белых халатов точно стоит пропустить, да и — чего думать — ставшим в миг чужими мужу и дочке не уступить дороги нельзя. Что есть сил изнеможенное тело припадает к стене, и даже поясница, выгнутая в струну, чувствует сквозь противную ткань жгучий холод пропахших истерикой стен.       И хочется, и колется — услышать хотя бы в лицо от родных губ, почему она здесь, а не рядом, только совесть не позволяет и чувство, мать его, собственного достоинства, что разбилось здесь в щепки. Такой знакомый силуэт в чёрном костюме проносится мимо, презрительно воротя нос от заметно похудевшей брюнетки, некогда сжимавшей под его любимым телом простыни супружеского ложе, а теперь? Ютится на ватном матрасе, будучи закованной в больничную пижаму с запахом неправильного автоклава. Как хорошо просто не видеть того взгляда в свою сторону, но так хочется правды — в лицо и голой.       Смелости хватает поздно. Истлевший веер ресниц поднимается вверх, лишая зрачки ровных линий грязного от возраста линолеума. Поздно — все, что ей достаётся, это размытый силуэт девушки с длинной блондинистой косой, в шелковом летнем платье и красивых босоножках, блики света от которых разлетались солнечными зайками по стенам. Спустя пару метров и тот расплывается в небытие от уставших, вспотевших мелкими слезами и не видящих без того глаз, а в голове лишь одно — путающиеся в расческе эти самые блондинистые волосы, не желавшие по утрам собираться в косы.

19 августа 2004 года

— Теперь я тебе буду не нужна, — со вздохом сожаления глядела девочка сквозь тонкие линзы давно привычных ей очков на укутанную в тёплое одеяло крошку. Курносый носик невесомо дрожал при каждом вдохе, но ниже него были сложённые в бантик губки, что от тонкого слоя слюны блестели, как натертая донельзя медаль — до сегодняшнего дня она видела такими красивыми только дорогих кукол в детских магазинах, а теперь абсолютно живая эта кукла лежит в полуметре от неё, завернутая в красивый конверт для выписки из роддома. — Она на папу похожа, — от в ту же секунду замеченного на себе взгляда она понимает, что пора обесценить свою предыдущую фразу, и делает это.       Пушечным выстрелом в мирном селе оказывается голос светловолосой с двумя подрастрепавшимися косами Нади. — С чего это? — совсем осторожно пальцы разбирают складки теплого одеяльца, стискивающего пухлые ножки совсем крохотной дочки. — Тоже такая же недовольная, — снова пытается обесценить, но теперь не выходит совсем. Когда она замечает совсем родной взгляд на своих глазах, она даже не в состоянии отвести зрачки в сторону, хотя жалкие попытки это сделать заставляют кривить незаметно лицо и собираться слезы с нафталиновым запахом в носу.       Мирный сон малышки не разрушила даже относительная прохлада жаркой комнаты, от чего никакой нужды и срочности не было. Ладони Лукиной стали на редкость свободны, хоть и пахли теперь не тетрадками и красной пастой для ручек, а молоком и детской присыпкой. Совсем короткий шаг стер и те полметра, от чего в глазах ставшей в одно мгновенье взрослой дочки завиднелись отечные капилляры. — Солнце, — ласково, будто вновь она касалась её в первый раз, кончики пальцев ложатся на щечку в первых подростковых высыпаниях, но та мигом уходит от материнского тепла. «Ничего, пубертат не будет длиться вечно, » — сам себе внутри шепчет спокойный женский голос, а губы шумно выпускают теплоту. — Почему это ты мне должна стать не нужна?       Женская ладонь вновь пытается найти место, но подрывается на минном поле — Надя в миг делает шаг в сторону и теплых пальцев касается совсем не кожа, а светлые волоски. Спокойствия в глазах Лауры не убавляется, а вот девичьи ищут место, чтобы приткнуться, лишь бы не начать плакать прямо здесь. Она взрослая — она так решила, а повзрослела она — нет, не сейчас — много лет назад, одновременно появившись на свет и лишившись материнского тепла. — Пеленки стирать я не умею, готовить тоже не осо… — очередная реплика прерывается, да причем так неожиданно, что от успевших обосноваться на щечках руках шумное «Ах» рвется из губ. — Ты моя дочка, — не боясь абсолютно покрасневших глаз, Лукина смотрит в них с расстояния тетрадного листа, от чего горячие слезы скатываются с щек девочки, одним махом ломая все «взрослые» ребра. — Не думай, что кто-то из вас мне роднее только из-за… Биологии, черт возьми, — и хочется усмехнуться от такого ничтожного сравнения, да только серьёзное детское личико напротив не даёт. — Ты всегда будешь мне нужна, и на то есть одна единственная причина: ты — моя дочка, моя крошечка, без которой я уже не могу представить ни себя, ни свою жизнь. — Красиво. Но не твоя, — взрослые ребра с силой пытаются срастись, но только не получается. Снова ломаются, но так нежно, что даже не больно ни капли. Все отчаяние уходит, и взрослая Надежда сдаётся — она вновь маленькая Надюша, которую мама с папой ведут за ручки в первый класс, когда ещё не знаешь детским сердце ничего, кроме искренней и чистой любви. — Моя, каждой своей клеточкой, выросшая на моих руках и глазах, родная. И не собирайся даже думать, что Соня мне дороже тебя — теперь вы для меня одно целое и неделимое.

Предательство — наверное, оно такое на вкус.

***

      Автомобиль приятным голосом откликается на легкое прикосновение к дверной ручки. С мягким щелчком жара обдаёт красивое Надино лицо, что тут же охватывает румянцем. На мгновенье перед глазами будто темнеет, а от того тонкие пальцы, которые раньше умело держали лаковые кисти для акварели, теперь обнимают раскалённый от накатившего сегодня зноя металл. Спустя секунды все встаёт на свои места — прямо напротив, уже охватив крепкими ладонями руль, сидит отец, сквозь жару пробиваются еле уловимые струи ледяного воздуха кондиционера. Но только стоит девушке отвести голову слегка влево, как взгляд снова туманится, но виной тому далеко не жара. Легко дёрнув головой, впереди становится вновь все четко видно, но особенно — женский силуэт в пятом слева окне второго этажа. — Садись давай, чего ворон считаешь, — теперь ещё и грубый тембр касается слуха Нади, а от того и вновь перед глазами её туман. Перед её наверняка тоже — ничего же она не видит без своих чертовых очков, которые у неё отобрали ещё в первый день. Точеное горлышко спирает противный ком от давящего изнутри предательства.

8 июня 2009 года

      Беда приходит всегда от туда, от куда её и предугадать нельзя. Уже как полчаса она и гадала, обнимая сотрясающуюся в рыданиях дочку, как более мягко и в то же время сполна поддержать убитую горем девочку. — Хватит на неё орать! Свет клином не сошёлся на этих экзаменах! — чуть громче, чем всегда проговаривает спокойно Лаура. Она ненавидит крик, да и как его можно любить? Он убивает ту каплю живой надежды, что оставалась внутри захлебывающейся слезами Нади — в семнадцать лет, наверное, нет ничего хуже, чем не оправдать надежды самых главных людей. — Тебе вообще здесь никто слово не давал! — словно сорвавшийся с цепи пёс, хрипит мужчина, да так, что и видавшей многое учительнице становится страшно, только ничего она то не показывает. Чего бояться то? — Это ты её распустила! Она только и умеет, что мои деньги тратить, а мозгов экзамены сдать не хватило! — Закрой свой рот, — уже в разы тише сквозь сжатые губы шипит Лукина, перебивая мужа и лишь сильнее прижимая к груди совсем разревевшуюся Надю. И от криков той становится только страшнее, не говоря уже про слова, что так безжалостно ранят её детское сердечко. — Нельзя сделать из ребёнка, который пишет картины и читает Чехова, экономиста. Когда до тебя это дойдёт наконец?       И сквозь очередные всхлипы, рвущие подростковую глотку на части, девушка находит силы оторваться от материнской груди, которая сейчас казалась непробиваемым щитом, за которым было тепло и безопасно, за которым нипочём ни дожди голосов, ни град обвинений, ни даже бури обстоятельств. — У м-м-меня б-блан-нк… Я-я-я кл-л-летки переп-п-пу… — она не успевает договорить, как вскрикивает от одного вида замахнувшейся на неё отцовской руки. Плачь прерывает громко сорвавшийся голосок, вместе с которым Надя вновь утыкается в грудь мамы, напрягая все тело в ожидании удара — так тоже больно, но не настолько. Глухой хлопок разлетается по комнате, но ни боли, ни жжения — она не чувствует ничего, а когда наконец спустя несколько секунд осмеливается поднять глаза, вновь хочет спрятаться обратно. Белый до цвета гипса отпечаток ладони, обведённый алым заревом, украшает шею и часть щеки Лауры, что лишь сильнее прижимает к себе девушку. — М-м-мам… П-прости, пож-ж-жал-л-луста, — еле выговаривает сквозь всхлипы в ткань пропитанной слезами рубашки Надя, без подсказок понимая — секундная оплошность и след отцовской руки украшал бы её тело. — Посмотри, до чего ты мать довела! — истошный мужской крик окончательно доводит в секунду вновь ставшей крошкой девушку. Он с оглушающим хлопком двери покидает комнату, от чего глаза женщины неприятно хмурятся.       Щеку безумно жжёт и давит от уже успевшей налиться на коже синевы. Лаура еле слышно всхлипывает лишь единожды, покрепче прижимая к себе пытающуюся вырваться из объятий от своей же ничтожности дочку. — Ничего… Ты у меня самая лучшая, слышишь? Ничего, мы что-нибудь придумаем, солнце. На математике твоя жизнь клином не сошлась, — сквозь давящие от боли слёзы шепчут женские губы, что следом тянутся к горячему Надиному лбу, оставляя на том отпечаток. — Я тебя люблю, моя крошка, — через силу шепчет Лукина. Щеку обжигает, а белое пятно окончательно сменяется голубоватым, так и оставаясь в красивой алой рамке по контуру.       Синячки где-то немного ниже локтей, видимо, ещё не до конца лишили совсем юную девушку своего влияния. Она снова сквозь стекло слышит в ушах голос отца, вновь слова совсем не разборчивы, да и понимать те нет никакого желания — лишь неприятное чувство зависимости внутри начинает душить в разы сильнее, чем ком в горле. Противиться? Она разучилась это делать, и бедра в красивом шелковом платье касаются прохладного сиденья автомобиля отца. Ладонь легко тянет дверцу на место, и прохлада начинает немного раздувать блестящую ткань, пока костяшки на пальцах, сжимавших ручку, не белеют. «Я вернусь за тобой… потом, » — голос внутри успокаивает сам себя. Тихий выдох проскальзывает по аккуратной груди Надежды, и открывающиеся в следующую секунду глаза видят перед собой уже бутылку какой-то газировки, пытавшейся протолкнуть в её горло пару долгожданных таблеток. Мелкие капли скатываются по вискам вниз, а впереди уже бурлящий автомобилями проспект — никаких голубых глаз в окне.

***

      Когда духота одного из последних майских дней понемногу сходит на вечернюю свежесть, те самые красные каблучки начинают ежедневную трель. Они совсем по одному и тому же сценарию кружат каждый день красиво закрученные локоны Марии Владимировны напротив её зеркала в кабинете, только сегодня она почти полчаса перед своим уходом разглядывала тот самый разноцветный пакет. Стрелочка наручных часов уже обогнула пятерку, и, только когда в коридоре стал слышать шум спешащих с окончившейся смены медсестер, она поднимается с мягкого кресла. Красивые пальчики лишают округлые кнопочки на халате своих петелек. Белая ткань отправляется на деревянной вешалке в шкаф, медленно остывая до температуры пустого воздуха.       Под тёплым ветерком листья обнявшего богадельню широкими ладонями леса колышется совсем тихо. Они щекочут не только друг друга, но и кованную ограду, что отделяет живой мир от этого места. Пересекая её через не очень широкую калитку, она совсем не хочет ничего слышать, только вот у жизни на ближайшие пару минут планы другие.       В паре шагов от неё взгляд карих глаз стопорится на непривычной для здешнего заведения картины. Обычно мало кто приходит к пациентам психиатрической лечебницы, но если и проходят, то никаких на препятствий встретиться не возникает. Довольно высокая, лет сорока женщина почему-то настойчиво пыталась доказать пузатому от возраста и пива охраннику деду Коле, что тоже имеет право на встречу. На странность никогда посетители не приковывали внимания заведующей, только этот случай решил стать приятным исключением. Блондинистые волосы красиво раздувал ветерок, зацепляя крупные прядки за оправу красивых очков, что очень приятно очерчивали зелёные, переходящие местами в голубой радужки. Почему-то только не лицо, а точно такой же, как у самой заведующей, пакетик в руках привлёк её внимание — показывала она его навзничь, пытаясь вывернуть и в чем то убедить неумолимого охранника. — Не положено к ней, бляха муха, как ты не понимаешь! — уже повышая голос на крик, тот самый дед Коля упирал кулаки в боки, словно придерживая застёгнутый на последний люверс ремень. — Главный никого сказал к ней не пускать! Чего я должен, против начальства идти?       От никогда раньше так не владевшего ею интереса ноги Третьяковой сами потянули девушку к этой парочке. Она шла быстро, даже однажды не замечая мелкий камушек на дорожке, что тут же не упустил шанс оставить глубокую чёрную царапину на красном лаковом носике туфель. — Николай Степанович, а что тут происходит, м? — чуть склоняя голову на бок, она по-внимательнее присматривается к красивой женщине, лицо которой теперь кажется ей откуда-то знакомым. Совсем грустный взгляд этих же зелёных глаз пленит её так, что сдвинуться с места она уже не может. Совесть — наверное, именно она решила сейчас проснуться в душе Марии, только было немного поздно для пробуждения — в шестом часу вечера пора бы и ко сну уже отправляться, нежели заревать. — К кому вы идёте? — Во-о-от, Мария Владимировна, заведующая, у которой ваша эта Лариса лежит. С ней и разбирайтесь, — напоследок взмахивая руками да так, что испугавшаяся женщина делает шажок назад, мужчина решает покинуть компанию двух дам и неспешно возвращается к своей будке, что крылась по ту сторону ограды.       А эти зеленоватые глаза теперь совсем жалостливо смотрят на Третьякову, хотя совсем не сопоставимы с образом статной женщины. Наверное, так смотрят те, кто теряют надежду. — Здравствуйте, Мария… — совсем растерянно начинают дрожать губы под блеском с мелким шиммером поверх бежевой помады. — Владимировна, — в догонку кивает Маша, а взгляд все рыщет по знакомому лицу, как это бывает у человека с ретроградной амнезией — настолько пытается вспомнить таинственную незнакомку, что щурится. — Приятно познакомиться. Я Татьяна. Вот, посмотрите, — и снова протягивает пакетик, раскрывая его края уже девушке. — Там ничего нет запрещённого, честно, я несколько раз проверила, — а пальчики, что держат атласные ручки, дрожат. Отросший на пару миллиметров лак цвета фуксии слегка не вписывается в ухоженную стать женской красоты, а от того в голову заведующей закрадывается мысль, что эта растерянность живет внутри стоящей напротив неё несостоявшейся посетительницы довольно давно.       Быстрым взглядом карие глаза осматривают все, что свободно лежало внутри бумажной упаковки, да и смотреть толком было не на что — прозрачный полиэтилен не прятал на одну манеру упакованные конфеты, рядом лежал такой же пакетик с курагой, а под ними виднелась какая-то толстенькая и очень красивая книжка, из-под обложки которой выглядывает что-то сродни фотографии. — Вы к кому? — вновь обращая взор на обезнадеженную женщину, красивые часики на тонком запястье Третьяковой поправляют по привычке аккуратные пальчики — Поздновато вы, конечно, в половину шестого решили прийти.       От этих слов многое повидавшей в этой жизни Татьяне становится неловко настолько, что будто стыдно. Легко ладонь цепляется за запястье, ощущая на том холодную цепочку драгоценного браслета, от чего эти прикосновения напоминают её руки. — Лукина, Лаура Альбертовна, — и уже теперь губы закусываемая слегка выступающими вперёд резцами. — Я собиралась пораньше, но у меня собрание задержалось, а потом ещё в пробку попала жуткую, как будто, назло, — тихонечко вздыхает она, и сильнее трёт мраморную кожу кисти, замечая тут же затихший интерес в глазах блондинки напротив. — Её в субботу вечером к вам положили, я звонила на пост, но мне ничего не говорят там. Мария Владимировна, мне очень нужно её увидеть, хотя бы на пару минут, — и коротенький шаг напоследок сближает их, но совсем ненадолго. Ладонь сжимает ручки пакета сильнее, что ноготки впечатывается в свою же кожу.       Расстояние быстро возвращается в прежнее измерение. Не хочет, не комфортно, противно — от самой себя сейчас или от присутствия с ней рядом настолько подавленной посетительницы — большой вопрос, ответ на который не знала сама Мария. — К Лукиной нельзя, это правда. Извините, ничем не могу вам помочь, — шаг, и ещё один, теперь их разделяют несколько метров, и их число возрастает в геометрической прогрессии. Ей хочется сбежать, и она успешно претворяет в жизнь план побега с этого сатанинского бала для двоих. — Но… Почему? Вы же ска… — и ладонь в попытке физически ухватиться за свой последний шанс обнимает воздух. По инерции Татьяна Алексеевна проходит ещё несколько коротких шажков, пока набойки цокают по асфальту. Ничего в ответ она не получает, а от того и руки будто ломают, да в открытую, что все кости наружу и десятки мышц перерезаны. — Ничем не могу вам помочь. До свидания, — и совесть уже засыпает беспробудно, когда пассажирская дверка серебристого Audi TT хлопает, пряча злосчастный от приятной тяжести пакет на сиденье.       Несколько шагов окончательно обрывают тоненькие нитки, скрывая худой силуэт секундного облегчения, а она, как вкопанная, не может и двинуться с места, пока за долю минуты автомобиль скрывается в далеке дороги. Вот она, всегда строгая, сдержанная и холодная Татьяна Алексеевна, которую знает добрая половина страны, а внутри, под этими тонкими оправами очков, что трясущейся ладонью отправляются в карман приталенного фиолетового пиджака, переломанная парой дней и обстоятельствами Таня. По редким морщинам в уголках глаз начинают катиться соленые слёзы, что щиплют на теплоте воздуха, быстро превращаясь в кристаллы на ресницах, украшенных тонким слоем туши.       И, куда теперь идти, она даже предположить не может. Не плакала она давно настолько, что даже забыла, как это делать. Идёт к ближайшей лавочке, сооруженной из бетонного основания и облупленных краской перекладин деревяшек поверх. Не знает, что делать — садится, роняя рядом чёрные лодочки, от чего горячие стопы касаются пыльной дорожки. Ладонь начинает трястись и уже тянется, только не слёзы стирать — она не умеет, от чего те скатываются до подбородка и падают на натянутую в бёдрах юбку — пальчики вытягивают из пакета, несчастно разрывая полиэтилен, красивую обертку, что мигом обнажает белоснежную от кокосовой обсыпки конфету. Та быстро прячется за щекой, даря всему телу её запах. От того мелкие ручейки катятся быстрее, и настолько туманится разум, что кажется в спину смотрят родные глаза. «Галлюцинации, » — сама себя успокаивает женщина, хотя тело трясётся лишь сильнее. Спустя секунду она уже жалеет о своих мыслях, ощущая на плече чью-то тёплую ладошку. — Вам нехорошо?       А из окна прямо в спину фиолетового пиджака смотрят красивые до Северного Ледовитого океана глаза, сощуренные в попытках убедиться — таких пиджаков тысячи и миллионы, она — одна.