newtext.

l seen the vivid pictures in my head at night Я видел яркие картины в своей голове ночью It left me in tears Это оставило меня в слезах

      Мыльной пеной перед взглядом собирается в одну картинку красивый весенний пейзаж. Жаль, что во рту сейчас вновь остается приятный до приторной судороги в челюстях вкус — когда не думаешь, он так быстро улетучивается, но стоит только начать размышлять, как он въедается во все вкусовые сосочки на языке, невымываемым налетом прилипая к зубам. — Нет, нет, все в полном порядке, — совсем истошно шепчут побледневшие под слоем красивой помады губы. Слишком красивыми они были уже очень давно, окутанные лаской вновь по-настоящему любимых поцелуев — женский мозг научен запоминать мелкие детали, вплоть до крошки на жердочке для мела под классной доской, хотя в пору бы стать жертвой амнезии, чтобы не было так больно. — Не очень хорошо себя чувствую, так бывает, — и вновь приятная бежевая помада растягивается на лице улыбкой. Нет, не радость и не счастье, ей просто нельзя опускать руки, особенно сейчас. Уже и дорожки на щеках повысыхали под приторным зноем, а от этого и жить легче.       И все-таки красивые карие глаза будущего врача своим зорким взглядом чувствуют неладное. Ножки, что от лени так и не сменили форму на привычную одежду, обходят несчастную лавочку и чуть подгибаются в коленях, а булочка с вишней из ближайшего магазина, что на сегодня станет неплохим для девушки ужином, отправляется в просторный карман Карининой джинсовки. — Может, вам скорую? — всматриваясь в красивое лицо, она узнаёт в нем что-то приевшееся взгляду, но тут же отметает мысли. За красивыми зрачками, что мигом стекленеют, обрастая непробиваемой броней, Карина теперь не улавливает ничего, от того и тонкие черты аристократичного лица ей кажутся ещё более знакомыми. — Нет, нет, вы что… У вас, наверное, работа, — и рука вновь тянется в пакет, отправляя из него очередную вкусно пахнущую конфету за худую щечку. — А вы не могли бы это кое-кому передать? — уже ни каплей не надеясь на нотку радости в своём сегодняшнем дне, глаза Татьяны легко проскальзывают вверх по точеной девичьей фигуре и путаются в кудрявых волосах, что развивает горячий ветер. — Хотя, нет. Спасибо большое, я не хочу вас утруждать, — хоть сил в красивых ногах не так уж и много, они неуклюже возвращаются в узкие туфли, что следом становятся пусть и очень шаткой, но хоть какой-то для неё опорой.       Секунды наблюдения дают уже немного натренированному взгляду понять — в этой женщине сейчас кто-то погибает. Наверное, кричит о помощи сквозь пошатывающиеся набойки тонких каблуков, да только броня стеклянная на глазах не позволяет. Внутри девушки всё ёжится, и тёплая ладошка несмело подхватывает женское запястье, не ожидая в следующую секунду быть одаренной удивленным взглядом. — Мне совсем не сложно, — и тут же пальцы другой руки стягивают тоненькие лямки пакета, который тоже был ей знаком. Картонное донышко легко отрывается от деревянных брусочков лавочки, даже не подозревая, в чьи руки оно попадёт спустя считанные минуты. — Кому и в какое отделение нужно передать? На мгновенье становится отчаявшейся Татьяниной душе невольно прохладно. Настолько ей кажется только что сказанное юной девушкой очередной бредовой галлюцинацией, что красивая матовая кожа ненароком бледнеет, да так, что становится похожа на холод мертвого тела. Почему-то спину уже не жжёт так пламенно, как раньше, от чего и страх робко отползает в ближайшие кусты. Как-то непривычно прохладно от впервые появившейся руки помощи в этом дне, но за неё женщина хватается так крепко, что, кажется, сжимает ту до коллатеральной анемии. — Ой, отделение я, честно говоря, не помню, а передать… Лауре Альбертовне Лукиной, она…       Красивые губы в бежевой помаде, что смотрелась на бледном лице очень даже живо, не успевают закончить, обрывая и так толком не сформировавшуюся в голове фразу в самом своём начале. Кажется, тоненькая струйка тёплого воздуха теперь просачивается там, где раньше жили слова. — А вы не хотите сами с ней встретиться? — по своей любимой привычке Карина обрывает женский голос, за что спустя секунду ругает собственную бестактность.       Услышанное кажется каким-то заоблачным счастьем, что дарит пятилетнему ребёнку поход в цирк за руку с мамой и братом. От заполыхавшей одной крохотной искорки внутри загорается настоящий пожар, что заставляет губы прогнуться в такой глупой улыбке, что — точно не зрелая самодостаточная женщина — крошка первоклассница с огромными бантами смотрела на статных выпускников. Только в считанные секунды её лицо сменяется вслед за мыслями — становится в сотую долю секунды страшно и неприятно от собственной наглости. Да, слишком наглым теперь точно кажется соглашаться на такую авантюру. Азартная и по-детски наивная улыбка тут же сменяется прикусанной до боли изнутри губой, которая становится отрезвляющим хлыстом по спине, что возвращает Галькову одним ударом в реальность. — Ваша заведующая сказала, что ей даже передавать ничего нельзя, поэтому мне будет очень приятно, если вы сделаете только это… — не удобно, не правильно, не комфортно, но так хочется наконец вновь её хотя бы увидеть тонкой вуалью собственных глаз, а чего уж говорить про то тепло, которого с каждой минутой становится не достать в геометрической прогрессии. — Приходите завтра в четыре. Марии Владимировны не будет, и хотя бы минут десять вы сможете пообщаться, — и только этих слов хватает, чтобы заставить невероятно красивые глаза снова сиять.       Радость малыша вновь рождается во взрослом человеке, и все, на что хватает оглушенной самым невероятным подарком фантазии, так это начать благодарить за него своего спасителя. — Я буду очень благодарна вам, … — и только спустя несколько минут Татьяна осознаёт, что за все это время даже не представилась и не узнала имени этого ангела в проглядывающей из запаха куртки разрисованной детским принтом рубашке. — Карина. И не нужно никаких благодарностей, вы только придите, пожалуйста, ей здесь… — не хочется теперь девушке в очередной раз видеть напротив потухшее пламя, за которым вынуждена, к сожалению, наблюдать каждый божий день. — Не очень хорошо. Вы точно в порядке? Может, все-таки скорую вызвать?       А ей уже кажется, все вокруг зацвело в разы краше. Подумать только — какие-то сутки отделяют её от той, что заставила мраморную кожу за долгое время багроветь от приятного щекотания бабочек в животе. — Нет, Карина, правда, спасибо вам огромное. Я обязательно приеду завтра к четырём, — уже без памяти тонкие каблучки торопливо топочут в сторону глянцево-чёрного автомобиля в нескольких метрах от развёрнутого театра боевых действий.       Протянуть бы ещё сутки, и она вновь узнает в темных ресницах до щемления знакомые радужки. Руки с такой силой будут сжимать её грудную клетку, пытаясь стать часть родного тела, что станет больно до горячих слез. Они будут быстро катиться вниз и тут же расплываться по каштановым волосам: она не будет плакать — не умеет.       Подумать только — перетерпеть сутки, спустя которые все будет хорошо.

***

      За негромким приятным слуху хлопком глянцевой дверки автомобиля красивые пальчики быстро тянутся к мобильнику, на котором совсем без единого колебания набирают родной номер. Она знает его наизусть, но это так неудобно — каждый раз забивать его вновь, что совсем давно сохранённый контакт с самого начала поселился в быстром наборе. — Женечка, привет, — розовое покрытие ноготочков совсем нервозно вклинивается в натянувшуюся ткань юбки, а туфли вдруг начинают сильно натирать ступни — может, раньше этого не было заметно, но они с глухим звоном отпускают покрасневшую кожу пяточек, а те следом прямо через горячий и натянутый до блеска тонкий капрон выжимают педаль тормоза, пока пальчики осторожно жмут кнопку справа от руля. — Сынок, ты занят? У меня к тебе есть… Просьба, небольшая.       Тихим шорохом двигателя начинает щекотать слух, но это никак не мешает Татьяне разобрать совсем торопливый и родной голос, что вразрез окружающему шуму подбадривал. — Пару секунду повеси, мамуль, — и ненадолго голос на том конце разговора заменяется голосами, что быстро вели какое-то обсуждение, безусловно, важной проблемы. Женские губы от того расстёгиваются в уставшей улыбке, пока указательный палец, согнутый в межфаланговом суставе, прикусывается от нервного напряжения ровненькими резцами, один из которых заметно перекрывал другой. — Выкладывай, мамуль — ты же знаешь, я для тебя всегда время найду, — и совсем скоро она слышит вновь его голос, который теперь стал точной копией того, в который много лет назад она влюбилась без памяти, однажды услышав тот из узкой щелки лекционного зала. — Моя близкая подруга попала в очень… Нехорошую историю. Её муж упёк в психиатрическую лечебницу, а завтра состоится суд о их разводе и признании её невменяемой. Только там ещё… У них дочка есть, — губы шевелятся медленно и бледнеют немного от мягкого прохладного воздуха, что обдувает те из красивых вентиляторов напротив. Ручка ещё упрямее потягивает темную ткань юбки, что уже готова лопнуть под такой силой, только никак то не удаётся — к концу фразы хватка ослабевает и лишь мелкие капельки пота теперь напоминают о скопившемся в полотне напряжении. — Женечка, — чуть помедлив, уже тише голос начинает пробиваться сквозь длинные километры расстояний между ними. — Мне очень нужна твоя помощь, я одна не справлюсь. — Мамуль, ты только не волнуйся раньше времени, хорошо? — и будто чувствуя насквозь её состояние, мужской голос становиться в разы смелее, чем прежде, хотя на самом деле в его душе нет ни капли уверенности на хоть какой-то благоприятный исход. «Дрянь дело, » — уже про себя шипит парень, но просто не может не помочь: то ли профессиональный азарт, а, может, и семейный долг перед той, которая последнюю четверть века изо дня в день из самых тяжелых кандалов силами вытаскивала и себя, и его.       Только вот свою, да и не только, ничтожность и беспомощность холодной объективностью разума она понимает слишком откровенно. Ничего уже не исправишь, да и она впервые ощущает настоящее бессилие, оказываясь в том деле, которое должно её волновать в последнюю очередь.       Кожа указательного пальца вновь попадает под удар, но тут же от боли освобождается, слегка испачкавшись в липкой слюне. — Женя, если ей не помочь, то… — тут слёзы окончательно давят на горло, а она и не понимает, почему не может произнести боле и слова. Не плачет — она этого не умеет делать. Наверное, подлая сезонная аллергия проснулась совсем невовремя. — Тише, мам, — уже совсем по-взрослому начинает парень на том конце разговора. — Ты же знаешь, что тебе врач запретил эмоциональную нагрузку. Я тебе помогу, сейчас прямо начну, а это — до завтрашнего дня уйма времени. Во сколько, кстати, суд? — и под его руку подворачивается любимая с недавних пор чёрная в блестящем корпусе ручка, что начинает что-то прописывать быстрым почерком в рабочий блокнот. — В девять… — уже слишком тихо от отёкших связок шипит Татьяна и сама пугается слышать таким свой прежде всегда бодрый голос. Смотрит мельком в зеркало заднего вида, а вместо припаркованных в ряд автомобилей видит лишь растекшуюся крупными кляксами по щекам тушь, что сумела затечь в каждый из отразившихся на её красивом лице морщинкой год.       Он шипит в мыслях ещё громче, но виду не подаёт. — Уйма, мам, — настолько спокойно и уверенно он произносит это, что его голос вселенским покоем наполняет даже просторный салон автомобиля женщины, наспех пытавшейся вытереть остатки утреннего макияжа с лица. — Все, езжай домой и отдыхай. Я помогу, ты можешь даже не сомневаться в этом. Завтра в девять я буду. Люблю тебя, — и даже не услышав то же самое в ответ, отключается, потому что знает - дело не из простых, а результат обязательно должен быть таким, чтобы завтра глаза, подарившие ему этот мир, гордились своим взрослым мальчиком ещё больше.       Голова медленно возвращается в нужное русло, и, правда, самым правильным вариантом видится поездка домой и хороший отдых — нервы сегодня хорошо потрепали блондинистым волосам все, да только путь быстро заканчивается. Пока в глазах начинают рябить чёрные мурашки, с ладоней начинает буквально ручьём литься пот, хотя и жара позднего мая уже отступила. Женщина понимает, что что-то не так слишком вовремя. Руки начинают трястись, останавливая мотор на парковке ближайшей больницы так, что не с первого раза ей удаётся закрыть дверцу, а лишь мельком увидев бледным лицом двери приемного покоя, мурашки в глазах заполоняют все, ровно как и белый шум купирует слух. Что-то больно царапает спину, но в один миг боль исчезает, ровно как любое другое ощущение.

***

— К вам приходила женщина, — упираясь тупящимся в спину взглядом, тонкие пальцы темноволосой девушки без всякого шума оставляют сжимаемый несколько мгновений ранее в руках пакет на прикроватной тумбочке Лауры Альбертовны, что даже не хочет теперь отрывать взгляда от крупных трещин в укутанной краской шпаклевке стен. Вместо неё на яркую картинку обращает внимание лежащая на соседней койке девчушка, что за весь день после встречи с родными не вымолвила и слова. — Она хотела встретиться, но Третьякова лично запретила к вам всех пускать. Она передала вот тут вам, — и тут же короткий шаг заставляет практикантку оказаться несколько дальше от ещё не успевшего потеряться в хлороформе парфюме красивой блондинки, да только Лукина узнаёт этот запах ещё с тихого скрипа двери минутой ранее.       Так не хочется его ощущать, да только вместо темноты перед глазами проявляется её светлое лицо — да и бог с ним. Она видит сияющие зелёным изумрудом в кромешной тьме глаза прямо напротив, от чего холодный пот пробирает всё тело, заставляя поежиться. Они плачут, и тут уже всякое терпение исходит на нет. Лукина быстро раскрывает глаза, что краснеют моментально в приглушенном свете, но сил обернуться и увидеть то, что излучает этот прекрасный аромат, пока очень мало. — Спасибо, — тут же закашливаясь, шепчут бледные губы. — А можно вопрос? — с одной стороны Карине самой очень неловко от закравшейся в её сознание мысли, но совсем давно её учили главному: лучше спросить, чем что-то додумать — догадки могут совпасть с правдой, а правда с догадками, увы, не всегда.       Уже мысленно глаза разодрали эту узкую щелочку до самых бетонных плит, и в один момент становится наотрез невыносимо. Темные волосы медленно отлипают от серой наволочки, а секундами позже заплаканное впервые на виду лицо поражает молодую девочку напротив Лауры. Ситуация для той оказывается слишком неловкой, особенно, когда взгляд пациентки лишь бросается вглубь картонного пакета. — Подруга, — коротко отрезает женщина, легко сощуривая глаза, чтобы хоть слегка разглядеть то, что сумело за считанные такты растоптать латунную маску невозмутимой леди.       Она совсем несмело протягивает ладонь к своей передачке, трясущимися пальцами прижимая яркую картинку к поникшей груди. Голубые зрачки мигом падают внутрь, отыскивая сразу то, от чего острой иголкой все тело пробивает электрический ток. Слишком быстро пальцы проскальзывают внутрь, следующей же секундой вынимая почти с самого дна плотную картонку. Фотография, где две девочки, совсем не похожие друг на друга, в венках из жёлтых, как само солнце, одуванчиков. Они абсолютно разные, да только та, что совсем крошка, всего лет четырёх от роду, жмётся к старшей — даёт понять, насколько та, с двумя светлыми косами и веснушками на худых щеках, дорога крохе. — Дочки ваши? — в полной тишине раздаётся девичий голос, да только даже он сейчас не в силах заставить взгляд Лукиной покинуть яркий глянец фотокарточки.

4 марта 2007 года

      Шелковая наволочка выскальзывает из-под не меньше неё блестящих каштановых локонов. Где-то за окнами медленно вечер начинает отдавать послевкусием ночи вместе с закатившимся за верхушки ближайших многоэтажек Солнцем. Вместо нагретой от собственного тепла ткани короткие прядки ласковым движением касаются и тем же мигом рассыпаются по высоко вздымавшейся от скопившейся в помещении эйфории голой груди. Лишь мочка уха касается бледной кожи около кофейного цвета ареолы груди, а слух уже ловит глухие и частые толчки, что перекачивают густую алую кровь по горячему телу Тани. Под этот ритм подстраивается и другое сердце, заставляя окончательно прильнуть тело своей хозяйки к нагой груди, что была сверху лишь едва прикрыта простыней. И, кажется, что больше ничего не нужно и спокойнее, чем сейчас, Лукиной не было никогда.       Когда покрытые розовым лаком ноготки спустя пару минут оказываются где-то за ухом брюнетки, поправляя в очередной раз блестящие в свете заходящего солнца волоски, зелёный взгляд совсем осторожно, будто впервые обводит молодое тело, не в силах до сих пор поверить в произошедшее. — Расскажешь? — уже не страшно и не стыдно задавать вопросы про личное, от которых всего час назад по любимому лицу серьезной некогда директрисы спускались хрустальные капельки солоноватых слез.       Голубые зрачки тут же поднимаются вверх, обступая все те рельефы красивого тела, что попадаются на пути. Тонкие руки посильнее жмутся к мягкому животу женщины, в следующую секунду утопая в той ласке, которая встречает неуверенные глаза. — Я долго не могла забеременеть, — начинают очень тихо проговаривать давно лишившиеся помады губы Лауры, пока мурашки пробегают по загривку от одного только движения горячих пальчиков по своей шее. Странно, но от этого будто весь страх осуждения и неловкость впридачу испаряются. — Уже думала, что все. Когда на четвёртом десятке, спустя много лет неудач, я увидела впервые эти долгожданные две полосочки — у меня изнутри будто что-то засветилось. Только… Витя оказался категорически против — он боялся, что со мной может случиться то же, что и с мамой Нади. Роды были тяжелыми, а, спустя почти сутки, я просто от усталости потеряла сознание — пришлось делать кесарево, а потом ещё месяц мы с Софой пролежали в реанимации, — неловкой становится эта пауза от того, что крохотная горошина слёзы скатывается по виску прямиком на пухлую женскую грудь, обжигая ту так, словно собиралась оставить на белой коже ожог, но вместо этого жидкость растекается мелким озером как только оказывается в аккуратной ложбинке по центру слегка выступающей над ребрами грудины.       Погорячевшие женские пальчики тут же тянутся избавить любимую кожу от этого изъяна, только ладонь Гальковой оказывается быстрее. Она осторожно останавливает аккуратное запястье, притягивая то к своим губам, что тут же оставляют на нем невидимую печать. — И вот, долгожданный день, нас выписывают, вокруг куча родственников и друзей, а ночью он смотрит мне прямо в глаза и говорит, что больше, как женщина, я его не интересую — этот шрам убил во мне то, что его привлекало. Я пыталась, честно, через полгода его было совсем не видно — крема и пара шлифовок сделали своё дело, но мне было тяжело каждую ночь ложиться в постель с человеком, который когда-то был готов целовать меня бесконечно долго, а сейчас не хочет даже пальцем до меня дотронуться. Наверное, тяжелее было лишь провожать на работу его одним человеком, а встречать почти ночью с сопящей на руках дочкой абсолютно другим, — и вновь горячая капля скатывается вниз, увеличивая совсем ненароком так и не просохшее озеро в складке груди.       На душе Лауры становится почему-то одновременно и легко, и прохладно, только все страхи испаряются окончательно, как на макушке ощущается очередная горячая печать женских губ. — Тише, моя любовь, — совсем тихонечко, да так, что темные волосы на женском затылке сводит от ощущения горячего дыхания, Татьяна вновь оставляет невесомый поцелуй на самой макушке Лауры, пока нос щекочет тот аромат, который она никогда не ощущала так близко и сполна. — Ты настоящий боец, слышишь? Я бы так, наверное, не смогла, честно. А Надя… — Когда мы с мужем познакомились, мне было всего семнадцать, а ей уже почти годик, — совсем несмелая улыбка просачивается на лицо взрослой женщины, заставляя потянуться за собой и пригревшуюся под щекой кожу. — Мы с Витей просто общались, я иногда приходила к ним в гости, он просил меня посидеть с Надей — она была очень забавной девчушкой, а я тогда считала это хорошим опытом на будущее. Мама сразу категорически настроилась и против неё, и Вити, сказала, что я лягу с ним в койку только через её труп, а мне было от него нужно совсем не… Может, тебе будет смешно, но у нас с ним все было «правильно». После пар они с Надей частенько встречали меня у института, а мне было так хорошо видеть эту крошку счастливой, по выходным мы ходили в кино — ничего необычного, но, когда в один день она назвала меня мамой, я поняла, что больше не смогу оставить её. Вот, осенью мы познакомились, а летом на нас так осуждающе смотрела регистраторша в загсе, когда эта егоза не хотела сидеть на руках моей мамы и побежала к нам, категорически требуя забраться к отцу на руки и потрепать мою фату. Я видела её первые шаги, учила книжки читать по слогам, в школу вела её за крохотную ручку — после всего того, чему она меня научила, я просто не могу отделить её от себя, как и Софу. Они обе мои родные девочки — для меня это никогда не было вопросом. — Да, — немного помедлив, острый подбородок Лауры несколько жмётся ко вздымавшейся на вдохе груди. Она совсем не хочет отрываться от злосчастной фотокарточки, но больше ей не верится в то, что срока этому снимку уже почти два года. Её крошки и сейчас такие, как на нём, наверняка, счастливые и улыбающиеся — по крайней мере Лукиной очень хочется внушить это в своё сознание, только выходит с трудом.       Кромешная тишина утапливает слух немой паузой, за которой все ещё сжимающая вспотевшими ладонями картинку женщина не видит, как та самая кудрявая девушка оказывается совсем рядом с ней, усаживаясь на краюшек ватного матраса, под которым был лишь твёрдый пласт фанеры. Карие глаза вновь всматриваются в счастливых девочек, в лице одной из которых она находит что-то очень знакомое. Правда — понимает спустя всего пару секунд, что сегодня утром эти длинные блондинистые косы порхали по коридору вслед за высоким и довольно солидным мужчиной в компании своей начальницы. — А Татьяна… — она несколько ёжится, не решаясь спрашивать то, о чем хотелось — стоит быть немного тактичнее в общении с пациентами.       Только Карина вновь промахивается и натыкается словно иголкой от крупного объемом шприца в солидный нервный ствол. Тело прилично исхудавшей за несколько дней женщины пробивает высокочастотным током, и только это заставляет её оторвать красные глаза от прежнего места. Они быстро перемещаются на юное девичье личико, начиная рассказ совсем быстро. — Мы познакомились четыре года назад, когда я только вышла из декретного отпуска. У нас в школе проходил очень крупный форум, на котором Татьяна выступала в качестве спикера. Я тогда уже была директором… — совсем неожиданно Лукина понимает, что разгоняется не на шутку. Язык вот-вот уже готов выложить все, что очень долго было запечатано внутри сургучом, только тот очень кстати оказывается неприступным. Короткий вдох прерывает монолог. — Долгая история и очень нудная.

17 октября 2006 года

      По просторному коридору, окрашенные в белый стены которого украшали многочисленные портреты ученых, звук ступающих по плитке каблуков разлетался так быстро, что не по годам серьезному директору начало казаться — двоиться. Только вот следом раздавшийся за спиной голос вразрез с намного чаще забившимся в груди сердцем заставил очень быстро высокую женщину замереть на месте, несмело оборачиваясь.       Красивые темно-синие туфли очень быстро переступали друг друга, пока не перенесли свою обладательницу совсем близко к цели. Поправляя аккуратными ладошками образовавшиеся складки на юбке от быстрого шага, высокая женщина лет тридцати пяти на вид сжимала между указательным и средним пальчиками ламинированную карточку, что не так давно грелась на груди стоящей сейчас прямиком перед Татьяной Алексеевной женщины.  — Извините, девушка, — быстро приводя в порядок своё дыхание и спавшую на лицо прядку блондинистых локонов, она поднимает ту самую карточку лицом к себе, быстро прочитывая имя красивой незнакомки. — Лаура Альбертовна, — и на её лице мигом вырисовывается аккуратная улыбка. — Вы бейдж обронили.       Нотка неловкости закрадывается в самое нутро запутавшейся в своих делах Лауры Альбертовны, от чего она совсем не нарочно касается вместо плотного пластика ещё и тёплых пальцев, сжимавших так не вовремя отскочивший с блузки бейдж. — Спасибо большое, — и красивые её щеки мигом заливаются розовой краской, пока пальцы наощупь пытаются зацепить карточку на прежнее место, а взгляд старательно разглядывает имя на таком же бейджике Татьяны Алексеевны, спустя только пару секунд молчания понимая, насколько двойственной оказывается ситуация и застопоренный на едва проступающем кружеве белья взгляд. — У вас очень красивое имя, — приятный голос перебивает Лауру Альбертовну вместе со всем течением извинений на самом вдохе. Губы блондинки растягиваются в приятной улыбке, когда она замечает перебравшиеся на её глаза голубые радужки собеседницы, подкинутой судьбой. — Вы, в целом, очень красивая девушка. Не подумайте ничего дурного только, — и закусывает для пущей уверенности нижнюю губу совсем незаметно, да так, что бедные щечки Лукиной начинают гореть алым заревом.       От таких слов, кажется, и след простыл той серьезной дамы, которая всего минутой ранее вышагивала по коридору своей обители. Теперь Лаура теряется только сильнее, а все, что только может сделать в ответ на такие слова — улыбаться, и кажется, так глупо, словно семиклассница, услышавшая от выпускника пошлое прилагательное в сторону своих ненароком округлившихся под натиском гормонов подростковых форм. — Мне приятно слышать такие комплименты в свой адрес. — Нет-нет, я хотела вам сказать, что завтра она приедет, только… Заведующая и главный запретили к вам кого-то пускать и что-то передавать, поэтому вы это лучше спрячьте куда-то, — словно извиняясь, в очередной раз тараторит девушка в пропастью разлившуюся по комнате паузу.       Только Лауре до этого уже нет никакого дела — она готова стереть все воспоминания своей жизни, лишь бы не видеть больше никогда в мыслях этих зелёных глаз, да только ей на то не хватит сил. Она вновь опускает взгляд на содержимое передачки и улыбается, кажется, истерически. — Хорошо, Кариночка. Спасибо, — словно заворожённая, проговаривает Лукина, потихоньку сжимая взмокшими руками картон, что быстро схлопывается, оставляя все своё содержимое внутри.       Обтянутые тканью рабочей пижамы бёдра девушки уже готовы оторваться от постели пациентки и делают это, собираясь вот-вот покинуть палату, что уже тускло освещалась запылённой лампой, но свет уходящего в никуда Солнца справлялся с этой задачей в разы лучше. Карина останавливается в паре шагов от двери, понимая по детскому голосу за своей спиной, что даже не обратила внимания на соседнюю койку. — А сегодня ужин будет? — совсем тихонечко бормочет Ксюша, выглядывая из-за края кокона своего тёплого одеяла к женщинам впервые за день, растирая грязными ручками крошечные слёзы по щекам.       От вида этой малышки им двоим становится не по себе. — Да, как обычно, в семь, — кивает Карина, окончательно разворачиваясь к девочке лицом, да и до этого ей становится понятно — что-то серьезное заставило плакать эту кроху так, чтобы того никто не слышал, ведь раньше все её слёзы всегда сопровождались приступами. — Урсула, — совсем жалостливо крошка смотрит на женщину, что ласково обнимала картонку в своих руках, впервые за эти дни, кажется, ощущая что-то живое и бьющееся в груди. — У тебя нисего нет покушать? У меня зиво… кусать хотеса. Сийно, — словно смущаясь от собственных слов, девчушка вновь натягивает одеяло под самое горло, в надежде хоть немного согреться от пробивающего её озноба, но вместо того лишь неумело маскирует урчание живота, что уже устал от приевшейся за несколько дней пшенной каши.       Лаура совсем жалостливо оглядывает пустую полку в тумбочке, а затем быстро заглядывает в пакет, тут же замечая вновь то, что раньше она любила до безумия — красивая до янтарного блеска курага и самые прекрасные на этом свете конфеты, что сразу мозг стал ощущать во рту, а запах пробил нос женщины. Почему-то впервые за все время здесь ей не хочется делиться с Ксюшей, хотя здравый смысл нагло требует обратного. Голубые глаза быстро выбираются из пакета, ещё раз останавливаясь на заплаканной девочке, и теперь уже совесть побеждает — её ладони ныряют внутрь, разрывая один из пакетов и вынимая пару сушеных плодов, только те оказываются уже совсем некстати.       Отводить на размышления считанные секунды сегодня входит у будущего доктора в привычку — всего мгновенье думает Карина, как только оживившаяся впервые здесь женщина тут же отбивает все сомнения. — Держи, — и тот самый пирожок с вишней оказывается тут же в ладошках девочки, которая своими стеклянными глазками с опаской смотрит на темноволосую девушку. — Он с вишней. Думаю, на часик заморить червячка тебе хватит, — и улыбка теперь на лице Карины сверкает так, словно она не лишилась своего ужина на сегодня. Наверное, вот она, цена счастья — поход в магазин за булочкой, что одним махом сделал троих немного счастливее, а молоденькую практикантку на несколько грамм легче.       Только вот Ксюшины глазки все ещё не верят — на самом деле ей так хочется прямо сейчас откусить не поместившийся бы одним разом в рот кусочек, напроч пачкая щеки и подбородок в варенье, да только девочка быстро вновь заглядывает в лицо Карины, понимая, что не может отобрать такую прелесть у практически незнакомой и кажущейся ей чужой девушки. — А ты? Это зе твоё, — ладошка несмело протягивает мягкую сдобу обратно, но сама девочка вовсе не замечает, как молочные зубки изнутри больно закусывают собственные щечки.       Карина в ответ только теплее улыбается, освобождая приятно пахнущую булку от целлофана, и, тут же отламывая кусочек, кладёт его в приоткрытый ротик маленькой пациентки. — А мне все равно похудеть не помешает, — очень глупо отшучивается девушка, поправляя растрепавшиеся волосы девочки и выпрямляя спину.

***

      Час перед ужином уже не кажется для Лукиной вечностью, как предыдущие минуты. Совсем не замечая пережёвывающую быстрыми движениями булочку соседку по палате, что не двинулась даже с места, так и вытягивая из-за края одеяла заплаканное личико и ручки, и даже беззвучно ушедшую Карину, женщина загорается невыносимо желанным планом — она вытягивает с самого дна книгу.       Сказать, что со вчерашнего дня что-то изменилось — ничего: очков на носу, любимой лампы и, уж тем более, домашнего кресла не прибавилось.       Сказать, что со вчерашнего дня что-то изменилось — всё: в руках она держала пропахшую ароматом яблочной шарлотки и какао с ромом в красивой обложке книгу.       Никак не замечая теперь собственной миопии, она устраивается на кровати, сама того не замечая, обнимая колючее одеяло, словно то было приятным на теплоту и любовь женским телом — глаза начинают бегать по строчкам, она читает, не понимая смысла ни одно из прочитанных слов, но внутри уставшей от этой каторги души становится так приятно, что она улыбается.       Цена часа — пятьдесят шесть страниц, которые улыбка не сходит с её лица. Прерывает только назойливый голос буфетчицы, что приносит сюда каждый вечер одно и то же — пшённая каша с бледно-рыжей подливой, но сегодня без котлеты. Дверь негромко хлопает за ней, но Лауре до того нет никакого дела — она так и продолжает улыбаться, увеличивая свой темп в гонках по буквам.       Все бы ничего, да голодные глаза выглядывают из-под той самой щелки одеяла. Такие красивые и зелёные они пытаются высмотреть содержимое тарелок, не желая никак изменять ставшую за последние несколько часов самой удобной позу — коленочки совсем крепко жмутся к плоской грудной клетке, а ручки, когда совсем незаметно, а когда, что есть мочи, обхватывают ножки. — Урсула, — и не хочется ей тревожить счастливой женщины на соседней кровати, только вот желание наконец лишиться спазма в маленьком тельце становится сильнее. — Давай кушать?       Лукина кивает и даже не думает отрываться от текста — как будто дорвавшийся до смартфона ребёнок, она жадно поглощает букву за буквой и так целые слова. — Садись, я не хочу, — коротко отвечает брюнетка, что тут же облизывает кончик указательного пальца, перелистывая очередную страничку. — Ты ланьше всегда со мной садивась, даже когда не кушала, — тихонечко шепчет крошка, а под одеялом её ладошки покрепче сжимают ножки. Не проходит и секунды, как детское личико от боли сводит судорогой, и маленькая Ксюша сжимает зубки — так легче и, кажется, что назойливый живот прихватывает не так сильно. — Я хотела, стобы ты мне… Ладно, тогда… Я тогда тоже не буду, — и теперь голосок сливается с громким урчанием желудка, который явно с тем не согласен, но сил самой встать и начерпать ложкой в рот липкой каши нет. Кажется, стоит ей только шевельнуться, и эта боль возрастёт во много раз, а от того и всякое желание есть даже пшенку пропадает, да желудок поурчит и перестанет.       А тишина тем временем съедает ещё четверть часа ожившими глазами Лукиной, и прерывается она только в девятом часу, замечая все также покоящиеся нетронутыми на тумбочке тарелки. «Странно,» — проносится в женской голове, пока взгляд становится подозрительным, как только добирается до совсем бледного лица девочки, еле выглядывающего из-под края одеяла. Мысли про книжку быстро отходят на второй план. Ноги под кроватью нащупывают очень быстро затертые тапочки, что следом своим шарканьем будят девочку, от бессилия успевшую уснуть. — Ксюш, с тобой все в порядке? — по-матерински тепло ладонь Лауры касается детского лба, что оказывается по-настоящему прохладным. Взгляд девочки немного приходит в себя, следуя за женской рукой, но очередная схватка отводит на то свои планы, заставляя малышку прикрыть красивые глазки. — Угу, — несмело кивает девчушка, уже начиная ощущать как одеяло сползает тёплыми ладонями с её тельца.       От увиденного глаза Лукиной тут же становятся круглыми, да и с губ срывается негромкий всхлип — она быстро переводит взгляд обратно на личико девочки, щёчки которой невольно краснеют от стыда. — У тебя точно ничего не болит, зайка? — и уже голос начинает дрожать, ненароком понимая, откуда появился огромный алый пион на постели девочки, весь день так и не двинувшейся с места после встречи с родными.       А Ксюше и самой теперь становится намного страшнее, когда на глаза попадаются раньше скрываемые одеялом разводы крови — они украшали и простынь, и внутреннюю сторону пододеяльника, и штаны, и даже края рубашки, которая жалась до того к коленкам. — Животик, — понимая, что выхода другого нет, шепчет девочка.       На загубленный опытом женский ум быстро приходит самая страшная идея, только вот верить в неё не хочется категорически, да как не верить — вспоминая того самого мужчину, отрывающего от родной мамы девочку только утром, мысленно хочется голыми руками оторвать ему голову. Невольно зубы изнутри прикусывают похолодевшие от увиденного губы. Ладони медленно оттягивают одеяло к стене, подальше от влажного пятна, от чего то кажется ещё страшнее. — А давно он у тебя болит? — стараясь держать голос спокойным, Лаура поглядывает с диким ужасом внутри на бледное лицо малютки. К горлу подкатывает комок — противный и мерзкий, как и картинки предположений, вздымающих волосы на затылке.       Пока ещё тёплая женская ладошка осторожно ложится на спинку девочки, та сильнее жмётся в комочек, от накатывающей судороги зажмуривая с силой веки, лишь бы только боль, разрезающая всё внутри, казалась не такой нестерпимой. — Олег говолил, что это игва такая, что так все девают. Только не говоли никому, что я тебе сказава, позалуйста, Увсула… — голосок становится под конец совсем тихим, пока на последнем слове сжимаемые в трубочку губки не ослабевают, как и сама Ксюша, чей организм уже был не в состоянии сам справиться со всем случившимся.

***

26 мая 2010 года

      Утро среды сегодня оказалось на редкость солнечным, как и последние пару дней природа одаривала напрочь уставших от медленно набирающей скорость весны жителей города. Она бы с огромным удовольствием начала этот день, как и тысячи предыдущих — привычный сценарий ей нравится в разы больше твёрдой скамьи в зале судебных заседаний, откуда поскорее хотелось сбежать. Вместо привычно жалящего горло кофе, шею Татьяны Алексеевны сегодня судорогой сводило томительное ожидание, а, подергивая серебряный ремешок часов на запястье, она с нервным цоканьем выжидала последние минуты не перед ежедневным совещанием, а началом театрального бракоразводного процесса.       Когда чёрная мантия появляется перед немногочисленными зрителями, они все поднимаются в знак непонятно откуда возникшего уважения, а после также покорно усаживаются на места. В зале почти пусто — на первом ряду, сжимая края рукавов пиджака цвета лаванды, сидела Галькова, мало чем в лице отличаясь от выбеленной стены, на пару рядов кзади от неё сидела юная девушка с длинными светлыми косами, что сегодня были натуго собраны в низкий пучок, и лишь их хватает женщине, что узнать в этой красоте Надю. Уже краем глаза Татьяна замечает, как та даже не поднимает взгляд вперёд — она что-то рассматривает на полу или своих же коленях, а лицо её буквально кричит о том, как ей хочется оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Места за столами напротив заняты — один оккупировал солидный мужчина на пятом десятке, усаживая с собой не менее внушающего страх адвоката — в жизни этот человек оказался ещё более мерзок, нежели по рассказам Лауры — Виктор Сергеевич явился за минуту до начала заседания, что-то шутя со своим спутником, а скрежет стульев окаймил громкий смех, от которого забытая хоть не на долго тошнота вновь вернулась в грудь женщины. Напротив же тех мужчин одиноко за столом расположился юный, но одним лишь видом заявляющий о своей серьезности молодой человек — Евгений Алексеевич Соболев, что изредка и метко переводил взгляд на сидящую неподалёку блондинку, но иногда промахивался и чуть менее счастливо ловил глазами поникшую Надежду.       По залу начал петлять нагруженный юридическим смыслом голос, пока не менее легкий мужчина перелистывал одну страницу за другой. Становилось душно настолько, что в один момент сидящая вдалеке девушка не сдержалась, покидая зал совсем быстрым шагом. — Суд рассмотрел все предоставленные материалы и вынес своё решение. Считать брак Лукина Виктора Сергеевича и Лукиной Лауры Альбертовны…       Лицо Лукина в этот момент уже сияло наглым лоском гнусной победы, что отравляла его взглядом все вокруг. Прервал только, некстати, сладкую трапезу самодовольствования то самый парень, после очередного презрительно взгляда, что был брошен в сторону его матери, просто не выдерживая этот театр абсурда. — Ваша честь, — он слегка приподнимаемо вверх левую руку и тут же следом за ней выправляет весь свой рост, которым превосходил всех, кто был вокруг. — Я, как представитель Лауры Альбертовны, заявляю, что сведения, предоставленные её супругом по отношении к моей подзащитной, являются ложными. У меня есть сведения, что результаты экспертизы гражданки Лукиной подделаны: никакая экспертиза не проводилась, и, более того, за составление предоставленного вам ранее заключения гражданин Лукин дал взятку, насколько мне известно, главному врачу и заведующей отделением, где сейчас и наблюдается Лаура Альбертовна, прошу заметить, в несоответствующих условиях, — уверенность обнимает этого парня своими нежными крыльями, а от того и взгляд женский к нему тянется в душе не веря увиденному — никогда прежде не присутствовав при работе сына, в один миг Татьяна Алексеевна теряет любую ноту сомнения, которого и без того в той не было.       Мужчина в темной мантии хмурится. Он строго поправляет очки на своём носу, а после мельком брошенного в сторону Виктора Сергеевича взгляда, обращает свой взор на адвоката его жены, которая, к огромному счастью, даже не подозревает о всем происходящем.  — Поясните, — прокашливаясь, говорит тот, на что тут же получает на свой стол толстенькую папку с многочисленными листами.       Сказать, что в этот момент напряглись в зале заседания все — не сказать ровным счётом ничего, а Евгений Алексеевич медленно раскрывает этот толмут, мыслями уже собираясь бороться до самого победного конца. Перед ним сияющие сквозь линзы привычных очков на фоне бледной кожи глаза матери — горло першит, но он уверенно начинает. — Предполагается, что Виктор Сергеевич вступил в преступный сговор с Марией Владимировной Третьяковой и Гамлетом Дзибоевичем Апалидзе для признания Лауры Альбертовны недееспособной с целью преступным образом отобрать у неё все принадлежащее ей в случае развода имущество. В данной ситуации результаты предоставленной вам экспертизы не являются достоверными, что доказывают много факты — например, никто из коллег моей подзащитной никогда не замечал за ней ни пристрастия к наркотическим препаратам, ни эпизодов абстинентных синдромов, ни склонности к агрессии по отношению к окружающим. Насколько мне известно, тест ДНК, проведённый в отношении их дочери Софии и говорящий об отсутствии с отношении Виктора Сергеевича факта отцовства, также фальсифицирован — на предоставленном вам бланке стоит вчерашняя дата, однако уже несколько дней Софья Викторовна находится в специализированном детском учреждении, где, в том числе, содержится в несоответствующих условиях. Мне не хочется сейчас устраивать здесь разоблачение Виктора Сергеевича, но также доподлинно известно, что за последние годы Лаура Альбертовна несколько раз появлялась на работе со следами применения к ней физического насилия, которому вместе с психо-эмоциональным давлением были подвержены и их дети. Это лишь часть из того, что предоставлено в этой папке. Я прошу вас, Ваша честь, ещё раз ознакомиться с материалами дела, учитывая предоставленные на этот раз нами документы, удостоверяющие абсолютную вменяемость Лауры Альбертовны и опровергающие многие факты, которые были ранее заявлены гражданином Лукиным, — сказать, что в зале стало по-мертвому тихо от его уверенного донельзя в неуверенном голос — не сказать ничего.       Монолог в пустоте заставил даже видавшее многое судью приподнять брови. Поглядывая в тишине на подготовленный уже заранее вердикт, он несмело оглядывается на вскипающего от злости мужчину — за прошедшие пару минут вполне себе спокойный Виктор Сергеевич слился цветом лица с пунцовым галстуком на собственной шее. Только у Татьяны Алексеевной, сжимающей петлю из рук на животе до неприятной судороги пустого желудка, внутри становится невыносимо гордо, а на глазах сияет легкий налёт. «И как же ты похож на отца, мой мальчик…» — Очень интересно, — душить, кажется, и вершителя закона стала привычная ряса, только вот руки её теперь росли от все также внушительно возлегавшей на трибуне папки. — Виктор Сергеевич, что вы скажете на этот счёт? — Да вы гляньте на него! — и мужчина молниеносно подрывается с места, от чего даже сидящая поодаль от него белокурая женщина вздрагивает, на пару сантиметров подальше отползая в противоположную сторону. — Это наглая провокация облезшей Шапокляк, которая спит с моей женой! Крыса ты подъездная, я тебя… — разъяренный взгляд Виктора касается ставшей за считанные мгновенья ещё гипсовее тела Гальковой. Кажется, спустя секунду другую от закипит от злости и начнётся кровавое месиво на лобном месте, которым станет зал судебных заседаний.       За последние сутки Татьяне впервые становится настолько страшно, что вперемежку с истеричным голосом в своих ушах она слышит собственное сердцебиение, но в этот миг думает совсем не о себе — в яремных венах кровь начинает шипеть медленнее, когда в голову закрадывается осознание того ада, которому могла быть подвергнута её Лаура. Дыхание женщины заметно учащается, но вместо какой-либо реакции она делает самое неверное в такой ситуации — уверенно поднимает зеленоватые глаза прямиком на того, кто позволял себе многое очень долго, но сегодня чан терпения переполнился окончательно.       Кажется, что никакого страха нет — он всего лишь забрался совсем глубоко внутрь женского тела, начиная пожирать его изнутри. Страшно, да так, что убежать отсюда хочется. «Господи, и сколько же всего пережила она за столько лет от него, » — тихонько проглатывая комок слюны, она впервые моргает, замечая, что мужчину напротив совсем не на шутку драконит напускное спокойствие. — Господин Лукин, — и, наконец, в этот цирк впивается решающая капля терпения.       Строгий голос судьи заставляет Лукина прийти в себя, а в это время будто земля испаряется из-под ног Татьяны — она готова закричать, но вместо того спокойно поправляет оправу красивых очков, незаметно утирает согнутым указательным пальчиком нос и обращает внимание на мужчину в мантии. — К сожалению, на данном этапе суд не интересует личная жизнь Лауры Альбертовны, и я попрошу вас не оскорблять Татьяну Алексеевну, — его голос спокоен, а вот стоящий совсем недалеко от вершителя закона адвокат Соболев, кажется, не верит своему слуху. На один лишь миг разум парня туманится, видя в лице родного человека то, чего не дано заметить здесь больше никому, и мысли его тут же возвращаются в юность: без доли сомнений и секунды промедления прилежный мальчик Женя разбивает нос одному из одноклассников за то, что тот назвал его маму «депутатской подстилкой». Хочется ровно также поступить и сейчас, спустя очень много лет, но буква закона теперь намного более значимый и верный инструмент решения такой проблемы. — Что ж, если боле вы ничего не можете сказать, решением суда заседание переносится на пятницу в связи с вновь открывшими обстоятельствами, касающимися состояния здоровья гражданки Лукиной и других предоставленных сейчас сведений, — молоточек глухо ударяется, и все, кроме уже стоящего с глубоком ступоре Лукина, поднимаются на ноги.       На лице парня в этот миг смешивается очень многое — из всего спектра он лишь укоризненно бросает взгляд на все такого же красного оппонента, а вот его адвокат сейчас уже сливался цветом лица со своим рабочим местом. Он ощущает внутри невыносимое тепло, что скатывается с языка, а впервые с раннего утра расслабившийся взгляд женщины теперь становится его единственной и самой главной наградой. Евгений абсолютно молча забирает небольшой чемодан со своего места и также тихо покидает зал судебных заседаний, пытаясь уже в коридоре пробраться через скопившейся толпы журналистов. Как в детстве, он крепко зажимает мамину ладонь и тянет женщину за собой, только теперь окончательно понимая, насколько повзрослел. — Сукин ты сын, — сквозь зубы шипит Виктор Сергеевич за тихо прикрывшейся дверью, сквозь которую стали доноситься громкие голоса и щелканье вспышек. Слишком уверен он был в своей победе часом ранее, а теперь эта вера сохраняется лишь в сжимающий шею узел галстука. — Я тебе устрою ещё сладкую жизнь, гаденыш.       Все в голове становится на свои места только на улице — это ещё не конец, но сегодняшний шаг может кардинально поменять эту историю. Горло женщины быстро становится сухим, от чего и голос оказывается сиплым и тихим, как вчера во время разговора с приятной незнакомкой возле психиатрического диспансера. — Значит, Софа в приюте? — почему-то этот вопрос был именно тем, что больше всего из сказанного вклинилось в женский разум. Перед глазами сразу появилась та самая фотокарточка, которую сутки назад она бережно прятала под обложку книги — крошка лет четырёх от роду, которая сейчас уже стала немного старше.       Карие глаза парня, быстро расстегивающего пуговицу на строгом пиджаке, совсем не доверяют внешнему виду той, что стояла напротив: всегда боец, никогда не бывает слабой или уставшей — мама, что всегда делала все ради него. — Да, я хоть работаю не так давно, и видел много, но чтобы так… — и он видит, как меняет её взгляд — глаза в один миг становятся строгими, да настолько, что кажется стоит она на каком-то очень серьезном совещании, отчитывая крупно провинившийся отдел. — Тебе не стоит про это думать, мам. — В каком? — тут же срывается на крик Галькова, хватая сына за запястье, что впервые видит её такой и, чего уж там — впервые слышит родной голос таким громким и резким.       И женский голос слышит не только он — на них оглядываются почти все, кто находился в радиусе ближайших десяти метров. Женщина, сама от себя того не ожидая, пугается не на шутку, а глаза Жени совсем случайно выискивает за силуэтом матери ту самую девушку. В горле становится не хорошо, но он легонько наклоняет голову, чтобы удостовериться — с ней все в порядке.

***

      Несколько часов проходят мучительно долго, но оно того точно стоит. Как и вчера, она оставляет свой автомобиль на парковке перед диспансером. Покрытая десятком облупившихся слоев краски изгородь немного нагоняет холодок на взмокшие пальчики. Они тянутся к небрежно оставленной на соседнем кресле сумочке, совсем быстро находя маленький контейнер, из которого уже научены доставать на ощупь маленькую горсть таблеток. Крошечные шарики и пара капсул исчезают за напряжёнными губами, только вот те быстро расплываются в грустной улыбке — зелёные глаза придирчиво все ещё смотрят на соседнее кресло, и оно кажется безумно пустым без её аккуратных бёдер.       Как будто вновь видя перед собой красоту любимого тела, Татьяна робко наклоняет голову в бок, пока висок не упирается в подголовник собственного сиденья. Губа тут уже больно закусывается беленьким клыком, а все от того мертвимого тепла, которое ощущает ладонь, пустившаяся на поиски родного. Все-таки, никакая нагретая на солнце кожа не заменит температуры близкого человека.

19 мая 2009 года

— Прекрати, — громкий женский хохот разлетается по просторному салону автомобиля. Впервые в нем так громко, пахнет малиновым йогуртом и чем-то пряным. Прядки темных волос совсем бездумно и нагло сползают из забранной крошечной заколкой причёски, тут же пачкаясь в сахарную пудру, что украсили секундой ранее нос Лауры губы светловолосой женщины. — Ты приехала меня дразнить своей шарлоткой? Ну знаешь ведь, что конец мая — не самое лучшее для меня время, а тут ещё… Я Соню обещала сегодня вовремя забрать в конце концов! — очередной кусочек горячего пирога ласково обжигает розовую слизистую, но настолько приятно от этого невероятного вкуса становится всем телу, что даже лёгкая боль сходит на нет. — Вас, Лаура Альбертовна, и дразнить? Да как вам такое в голову пришло? — лёгкая искорка быстро мелькает в глазах Гальковой, от чего сидящая напротив неё женщина блаженно прикрывает веки.       Мелкая дрожь легко начинает покалывать все тело, когда где-то на середине бедра ощущается тёплый след ладони, совсем невиновно ползущей вниз, прямиком до колена, что стягивала легкая ткань бордовых брюк с выглаженной стрелкой. Дыхание на секунду прерывается — кажется, Лаура напрочь забывает, каково это — дышать глубоко. — Вы же на работе, Лаура Альбертовна, — ещё более сладким становится голос Татьяны, только вот нет дела до тембра, когда он слышится прямиком в миллиметре от мочки уха. На шее тут же отпечатывается тёплый воздух, а следом и какой-то отпечаток, что липко отстраняет губы Татьяны от бархатистой кожи.       Лёгкая судорога пробивает в тот же миг все тело брюнетки, да настолько, что все мысли о шарлотке растворяются в парном молоке, которым оказывается женская ладонь, что легко забирается теперь уже вверх, останавливаясь лишь на миг у ремня брюк — вытягивает из-под тугой кожи край блузки, получая доступ к горячему телу. Влажные пальцы быстро пробираются вверх, оказываясь на пару сантиметров выше пупка, даже не догадываясь как бабочки изнутри прогрызают все, лишь бы оказаться поближе к этим пальцам. — Хорошо, не дразнишь… — дыхание от того становится коротким и частым. Контейнер с пирогом наощупь покидает ноги Лукиной, теперь отлично умещаясь на панельке бардачка. От того и бёдра удобно разворачиваются на несколько градусов, разливая легкую судорогу где-то в районе малого таза. — Наглым образом изводишь, — тот самый липкий след вновь помечает своё, только теперь под удар попадают красивые губы, все ещё измазанные пудрой и остатками яблочного конфитюра. Они настолько ласковы и в то же время небрежны, что тяжесть начинает нарастать совсем быстро, заставляя аккуратную спину ненароком прогнуться грациозной кошкой на тонкой веточке, а та самая ладонь уже окончательно доводит начатое до конца. Тихий «ах» впечатывается в женские губы ровно также, как и ласковые пальцы обнимают проступающую сквозь тоненькое кружево белья ареолы.       Меланхолия растворяется перед глазами лишь тогда, когда у ворот заведения показывается та самая девушка. Глупая улыбка в перемешку с грустью тут же оказывается спрятанной в дальний ящик, а вместо неё руки Татьяны оказываются заняты таким же, как совсем давно, контейнером и небольшой сумочкой, в которой тут же пропадает мобильник на авиарежиме и ключи от автомобиля.       Каблучки быстро сокращают дистанцию между ними с Кариной, а после и с укромным местом, где томительное ожидание выжигает грудь также, как и жар горячего пирога неприятно целует пальцы. Эти пары минут длились, кажется, целую вечность, только вот совсем далеко замечая родное лицо, так изуродованное печатью психиатрии, на глазах наворачиваются соленые капли — она не заплачет.       Напряженные по струне ножки совсем не долго остаются зацелованными летним ветерком. Пирог остается на Всемирной забытой лавочке, а уж очень быстро её грудь снова становится прижатой к холодному лбу. Ощущать это ещё больнее, чем видеть — её Лаура, её девочка сейчас выглядела так, будто прошла как минимум пару дней концлагеря, а не психолого-психиатрическую экспертизу. Кажется, она никогда так крепко не обнимала её, не молчала так долго при встрече, будто и она — совсем не она. Ладони сразу холодеют, только вот сильнее обычного утопают в спине, тут же ужасая разум Гальковой — вместо нежности она чувствует сквозь жесткую ткань впадины рёбер и сильно топорщащие их стиральную доску лопатки. — Только тихо, пожалуйста. Никто не должен знать, что вы здесь, — голос Карины оказывается совсем где-то близко к уху блондинки, а после короткого кивка, что стал единственным показателем понимания, девушка быстро удалилась ровно туда, откуда появился её силуэт минутой ранее.       Ей так хочется сейчас оказаться на несколько месяцев назад, даже недель — когда угодно, лишь бы не сейчас. Глаза совсем боязливо опускаются вниз и тут же потупляются о засаленную макушку темных волос, а их кончики крепко-крепко все также жмутся к пухлой груди. — Забери меня отсюда, — чуть слышным шёпотом голос доносится до красивых ушей, увенчанных золотыми сережками, от чего толпа мурашек сковывает одним махом все, что принадлежало телу Татьяны. Хотелось до потери сознания верить, что сейчас она прижимает к себе не её, слышит не её голос, да только в следующий миг уже нет никаких вариантов на веру. Огромные голубые глаза смотрят на неё снизу, прямиком со дна, утопающие в тоннах ледяной воды, воспалённые до покраснения — такие, какими она не видела их никогда в жизни.       Ладони мигом охватывает тупая дрожь, но те смелеют, касаются впалых щёк, стараясь тепло обнять те настолько, чтобы вновь почувствовать их живыми. — Я больше не могу, слышишь? Пожалуйста… Пожалуйста, вытащи меня отсюда, — становится тяжело слышать эту мольбу, а глаза, что секунду назад были плахой, теперь кажутся маковым полем.       Губы жмутся со всей силой ко лбу Лукиной, а сами трясутся так, будто все сознание Татьяны сейчас была занято не ею, а абстинентным синдромом. Она не верит до сих пор, но стоит начинать — не сказка, а очень реальная антиутопия, да настолько, что холод пробирает загривок. — Я обязательно тебя отсюда заберу, обязательно, как только… — и на ум даже не приходит ничего. «Как что?» — она одними глазами просит помощи, только вот даже не видевшая этого ужаса Татьяна Алексеевна не знает, как солгать так, чтобы не было больно.       Молчание нельзя перебить? Можно. — Как что? — совсем хрипло голосок Лауры пробивается в грудь, от чего очередная партия парестезий сковывает тело. — Я не могу больше тут быть. Я схожу здесь с ума. Забери меня, прошу тебя, больше мне ничего не нужно, только забери, умоляю… Хочешь, я на колени встану, м? — нельзя было припомнить дня, когда голос был таким уверенным, как сейчас, а зажигающиеся настоящим безумием глаза Лауры только сильнее убеждают в этом — эти несколько дней сломали что-то более крепкое, нежели психику некогда достаточно эмоционально стабильного директора общеобразовательной школы. Тут же на своих запястьях Галькова ощущает мёртвый холод — он сжигает кожу, оставляя за собой отметины в форме ладоней, только всё до сих пор обезболивают голубые глаза — их мучения притупляют все страдания, которые и рядом не стояли с пережитым ранее. — Хочешь? Я все сделаю, чего ты хочешь, только вытащи меня… — не врет, и в ту же секунду хватка на женских руках ослабевает.       Та, которую мог заставить извиняться лишь собственный ребёнок, податливо склоняет колени, даже несмотря на кусачую совесть внутри, которая нагло противится. Только другого выхода нет — все те, кого она считала родными, стали на другую сторону баррикад, вооружаясь в войне против неё самой. — Тише, Лаура, — чуть с силой Татьяна зажимает женские запястья, сразу же ощущая — уменьшились на сантиметр, если не больше. Она никогда не видела её такой уставшей, такой униженной. Она никогда не видела настолько разбитого человека, смотрящего на тебя так, будто безнадежно больной на икону — как на последний свой шанс. — Я хочу, чтобы ты села и прекратила истерику, хорошо?       С большим трудом им удаётся добраться до той самой лавочки, что в паре метрах от них покорно ждала людской теплоты. Садятся они совсем рядом, да только не продерживаются и пары секунд — на мгновенье прояснившиеся глаза брюнетки снова заливаются слезами, и она не видит перед собой никакого другого решения, кроме как уткнуться мокрым лицом в мягкую грудь, которую совсем недавно до одури любила целовать.       Всхлипы так громко надрывают горло, да только вокруг них все очень спокойно и тихо, как и обещалось, разве что вся блузка Татьяны превращается в кусок промоченной слезами насквозь ткани, а она только и может, что начать в ответ на это ласково, будто мать укладывает спать свою кроху, поглаживать горячими ладонями твёрдую спину.       Проходит так пара минут точно. Пятно на блузке расползается большой серой кляксой, да все бы ничего, но тонкие струйки ветра, что жалеют своими ладонями заплаканное лицо, невольно порождая мурашки и на груди успевшей стянуть с лица очки женщины. — Прости, — сквозь забитый нос голос Лукиной кажется невыносимо милым, только вот никакого умиления не вызывает. Сухие костяшки, обтянутые кожей кистей рук, тут же утирают всю жидкость с лица, а следом спадают на колени совсем безжизненно. Сил внутри нет, и от того потеплевший висок жмётся к любимому плечу, которое сейчас оказалось рядом. — Ты похудела, бледная какая-то… Что-то случилось? — будто и не было только что разодравшей до крови сердце истерики, холодная ладошка смело переплетается с дышащими тёплом пальцами, ощущая то, чего не хватало ей здесь от слова совсем. — Ничего критичного, — и лжёт совершенно наглым образом, только сильнее сжимая худенькие пальчики Лауры. Ставшие непослушными на ветру блондинистые волосы отправляются назад совсем легко, по пути путаясь и цепляясь за каштановую макушку, с которой так давно не делили мягкую подушку. Стоит только прикрыть глаза, и разум не обманешь — перед ними виднеется палата интенсивной терапии.

25 мая 2010 года

      Когда в районе локтя ощущается что-то очень острое, все лицо оказывается скованным неприятной судорогой. Неприятнее становится спустя долю секунды, когда игла катетера ловко внедряется в узкую венку, начиная ту совсем быстро питать прозрачной жидкостью из пластикового флакона, на котором было написано что-то неразборчивое. Перед глазами всё ещё ощущается лёгкая дымка, которую тут же разбивает яркий свет противошоковый палаты приемного отделения, и от того на душе становится не на долго спокойнее — спустя долю секунды в голову нагнетают тяжелые мысли, от которых хочется убежать, но выходит только приподнять голову, ощущая в той ноющую боль, готовую разорвать изнутри черепную коробку. — Лаура… Мне нужно к Лауре… Нужно помочь… Ей плохо… — казалось, что в пустоту вещает слабый голос, да только уже позже она замечает, что пластырь на её предплечье фиксируют тёплые ладони.       Не кажется — глаза в пару движений исследуют обстановку вокруг, натыкаясь быстро на силуэт крупного парня, что ласково приглаживал к до мраморного белёсой коже края лейкопластыря. Почему-то от его рук было тепло, но вот эта теплота не приносила никого удовольствия, а порождала где-то глубоко внутри легкую неприязнь. — Да, а вам с глюкозой 1,9 ммоль/литр прекрасно? — он отшучивается, наконец выпрямляя спину, от чего тело мужчины кажется ещё более крупным и крепким. Ещё раз проверяя капельницу, он вновь заканчивает катетером, а его взгляд быстро ползёт вверх по женской руке, добираясь до красивого лица, что ещё явно не до конца понимало, где оно находится и что произошло. — Вы знаете, что у вас диабет? — Уже страшно вспомнить какой год с ним живу… — сквозь сжатые зубы голос Татьяны доносится до слуха доктора, но приходится сменять свой гнев на милость. — Я, наверное, короткий и длинный перепутала… Давайте, капельница закончится, и я пойду, мне нужно успеть завтра в суд. — Ну уж нет, вам в ближайшую неделю нужно только в стационар, — тихо усмехается мужчина, поправляя примявшиеся на подушке светлые волосы. — Конечно, если вам нужно успеть не на тот свет, — уже тише, но со всё той же ноткой иронии в голосе бормочет тот.       Эта картинка испаряется из поля зрения очень быстро, но все равно успевает украсть ненадолго Татьяну Алексеевну из происходящего вокруг. Плечо также покорно греет висок шмыгающей брюнетки, а та с хрипом в голосе и сжимаемыми тёплой рукой пальцами рассказывала какую-то историю, начало которой её подруга глупо упустила. —…вчера девочку — ну, кроха совсем, всего пять лет — отчим изнасиловал прямо здесь, представляешь? И это было не впервые, и я… я видела у неё на белье пятнышки крови, а самое страшное — сейчас она в реанимации. Этого урода нужно расстрелять, Таня… Она крошка, Таня… Она заикается и маму больше всего на свете любит, а ей — она видела, как это все происходило, и даже не попыталась помочь, — под конец монолога голос Лауры окончательно переходит на хрип. Она вновь видит перед собой страшные картинки вчерашнего вечера, которые поскорее хочется стереть из памяти, а от того и вместо виска оказывается лоб, дам плечо заменяется все той же мягкой грудью, что успела похолодать на ветру от соленой влаги, пропитавшей ткань. — Как Соня? Она же у тебя, да? С ней же все хорошо, да? — и нельзя не заметить, как изменяются эти голубые глаза, когда речь заходит про — Лар, я не могу и не хочу тебе врать. Виктор отправил Софу в приют и, я не знаю, насколько его документы верны, но твой муж предоставил результаты теста на отцовство, которые доказывают, что она не его дочка. Я об этом только сегодня узнала, увидеть её днём мне не дали, но… — Чего? — совсем пусто становится в тех самых глазах в считанные секунды, и Итстошный крик в ту же секунду вырывается из сдавленного горла. Когда иссохшие до мелких мышц руки с силой зажимаю колени красивой женщины, ткань узкой юбки скатывается под весом тела. Словно умалишённую, ноги перестают держать Лукину, и вот уже спустя миг колени во все такой же отвратительной пижаме упираются в сырую листву на майской земле, вопреки всем стараниям Тани. Руки сжимаются так, что судорога начинает их сводить мгновенно. Словно зверь, получивший смертельно точный удар в грудь, она кричит от этой боли, задыхаясь, пока лоб касается меловой кожи любимых колен.       Татьяна даже не успевает сориентироваться. Когда мозг наконец осознаёт все происходящее, а просьба быть «тише воды» с заметным успехом не соблюдается, тонкие пальцы, которые совсем недавно трепетно сжимались в холодных директорских руках, подхватывают обессиленное тело под руки в состоянии лишь вернуть разбитую женщину на прежнее место. И все старания напрасны, когда измазанные в грязи коленки обнимаются холодной щекой, что теперь исполосана такими горячими слезами, что и представить страшно, а губы тихо, еле двигаясь, повторяют одно единственное имя — дочку, то ли зовёт, а то ли отмаливает. — Она же… Я же… У меня никого, кроме него, не было никогда. Она же его копия, Таня! — и снова кричит, да только теперь вновь голос упирается в прежнее место. Он слышится изнутри, глухо отрезонировав в плотной ткани молочных желёз, что в очередной раз принимаю удар на себя.