newtext.

Want the drugs that taste like candy Хочу наркотики со вкусом конфет And blood diamonds in my teeth И кровавые бриллианты в зубы

      Тихий хлопок двери кажется сегодня по-особенному разрывающим сознание. Скрип дорогих мужских туфель, аккуратно скинутых с горячих ступней, раздражает. Совсем потерявшая человеческий вид, с потрепанным майским ветром пучком на затылке Надя не может и шелохнуться с места. Она, будто вкопанная, стоит в пороге, притаптывая к полу красивыми сандалями гостеприимный коврик — пожалуй все, что осталось в этой квартире от слова «дом».       Не выдержав в зале суда и нескольких минут, девушка сумела их превратить в молчаливую вечность одним махом, только вот длинною в несколько часов тишина теперь была не в состоянии удержаться внутри. Она тысячу и один раз показывала отцу свой характер, но ни разу это не закончилось ничем хорошим. Надежды на собственную победу нет и сейчас, только больше терпеть непослушная Надя не может — у неё отобрали то, что было титановым стержнем в позвоночном канале. Теперь придётся держать спину ровно самой. — Зачем ты все это затеял? — так и не трогаясь с места буквально в пустоту проговаривают сухие губы. Тишина.       В ответ спустя всего пару глухих шагов слышится звон откупоренной бутылки. Острые резцы изнутри больно кусают слизистую. Тихое бульканье капель о стеклянную стенку бокала растормаживает мужское внимание, а расправленный галстук, держась лишь на серебряной скрепке, небрежно гладит глянцевой тканью бляшку ремня. В этот раз она не заплачет, будет сильной — как учила мама.       Вновь провисшая в просторной квартире тишина угнетает. Она злит и одновременно решительно заставляет худенькие Надины ножки оторваться от прежнего места. Мама бы поругала за хождение по дому в уличной обуви — её дома тут давно нет. — Над ней там издеваются, — останавливаясь лишь в широкой арке, что соединяла коридор с кухней, она строго, как никогда не могла раньше, смотрит в его бессовестные глаза. Быстро становится страшно от отцовских краснеющих склер — маленькая Надя даже не дрожит, хотя внутри все сжимается и сворачивается в тугую петлю. — Неужели мама заслужила того, чтобы ты так с ней обошёлся? Неужели Софа…       Стеклянное дно бокала, осушенного коньяком, с грохотом бьет по матовому лакированному дереву дубового стола. От этого звука в голове возникают тысяча и одна картинка, но все они приводят к одному — маленькая Надя резко и с силой жмурит глаза, еле сдерживаясь, чтобы судорожно, как будто лишенная воды рыба, не начать глотать воздух. — Заткнись, маленькая дрянь, — даже не поднимая взгляда на девушку, он вновь окропляет дорогой жидкостью с дурным запахом своё горло. Ни тиран, ни деспот — никто бы, взглянув на идеальную семью со стороны, не подумал, что он в тысячу раз хуже симбиоза этих двух крайностей. — Ты ещё будешь мне рассказывать, чего она заслуживает? Она тебе не мать даже, — насмехается, давит на детскую, уже совсем давно сломанную им же психику, шрамы которой не зарубцуются уже, кажется, никогда. — Не говори так! — совсем резко и громко, как не умела и не могла никогда раньше, голос покидает узкую гортань, заставляя от того испугаться даже саму девушку. Никогда не слыша себя так громко, она впервые понимает — ровно пару секунд назад началась её новая жизнь. — Она не сделала тебе ничего плохого! Как ты можешь так поступать с той, которую любил! Она мать твоей дочки! Она и моя мама тоже! — молодой женский тембр не теряет ни децибелы своего звучания. Вот она — красная тряпка. То единственное, что смогло вывести на крик вечно сдерживающую себя Надю — мама.       Ухмылка одолевает мужское лицо в тот же миг, как вместе с окончанием своей речи дочь делает несколько смелых шагов вперёд, упирая взмокшие мелкими каплями пота ладони. — Вовремя руки обломал — не успела. И это ещё вопрос, чьей это дочки она мать, — бокал оглушает всплеск коньяка, что разбивался вдребезги о блестящие от запотевших капелек кубики льда, под очередную усмешку, которую испускает поганый мужской рот. — Да как ты можешь такое говорить! Софа — она, как две капли воды, на тебя похожа, она вечерами засыпала в прихожей маленькой, пока тебя ждала, а ты… Ты говорил, что вы просто разведетесь, а по итогу упёк маму в психушку просто так, да ещё и Соню!       Она замолкает мгновенно. Лицо охватывает непроизвольный асбестовый мрамор, а следом очень быстро такая же прозрачная склера левого красивого небесного глаза окрашивается алым бутоном. От его красоты начинает плыть все вокруг, а след, что несколько лет назад венчал тёплую щеку Лауры, теперь достигает своей цели. На красивом фарфоре подбородка расплывается красная линия, что вскоре очерчивает собой четкий след ладони, который мигом начинает жечь все, что находится в его власти. От того ещё детское сознание мгновенно убеждается в том, что звеневшая несколько мгновений назад пощёчина все-таки была реальностью, а не мимолетной галлюцинацией. — Она тебе не мать — не ломай комедию! Твоя мама умерла, рожая тебя, такую идиотку, — уже слегка подсевший голос обжигает своим воздухом место удара, да только виной тому летучие молекулы дубового спирта. — Ты мне не отец — вот что я скажу! — снова дерзит, огрызается — обороняется от того, кто, казалось бы, остался самым родным на этом свете. Сущий бред, хотя тлеющий лучик надежды внутри заставляет через огромную силу сдерживать крупные горячие слёзы или, как минимум, находить тем причину в возбужденной ноцицептивной системе, а не прокалывающих насквозь словах. — Никогда — запомни это — никогда никакие шавки наркоманки не будут мне рассказывать, что я должен делать. Раз я тебе не отец — вперёд, выметайся из этой квартиры, только перед этим вспомни, что всё, что на тебе есть, куплено на мои деньги.

***

      Они не виделись пару дней — две пары, если быть точнее. Тёплые детские ладони крепко вжимаются в худенькие бёдра совсем родной девушки, даже не стесняясь смотрящего на них больным хлыстом взгляда воспитательницы из дверного проема. Тонкая шифоновая юбка никогда не нравилась маленькой Соне — скрипела противно на пальчиках, да и скользила меж них, не давая той частенько догнать свою сестру. Сегодня эта юбка без сил сдалась в детский плен.       Обычное дело — они не виделись пару дней; бывало, неделями их глаза не встречались после гневной ссоры старшей сестры с отцом и маминых тихих слез. Кажется, светловолосая девушка от совсем забытого ощущения детских ручек на своём теле столбенеет и делает при том все, что позволяет сознание — ладонями без сил опускается на растрепанные волосы, ощущая заметную разницу в объеме двух хвостиков на детской головке.       Когда взгляд тормошится вниз, увиденное тянет за собой все тело Нади. Без малейшего промедления она спускается на коленки, становясь с сестрой одного роста. По пунцовым щечкам скатывается горячая капелька настоящей соли, когда девочка видит в родных глазах настоящую растерянность. — Я хочу домой, Надюша. Очень хочу домой, — уже тихонечко прижимаясь к груди сёстренки, лепечут губки крохи. — Пойдём скорее домой, я так соскучилась по мамочке, по папуле.       Становится тошно от бессилия. Её бы воля — прямо сейчас прижала к себе и побежала куда-подальше. Но вот куда бежать, если даже не знаешь, где тебе придётся сегодня искать угол, чтобы голову на пару часов сна приткнуть. Ложь — конечно знает, что всегда есть круглосуточная забегаловка возле ближайшего вокзала — не ночь на пуховой перине, но на полчасика задремать получится. Кажется, из всех перепробованных за последний год мест для сна, это самое уютное. Снова смотрит на насыщенного каштанового цвета волосы Софы. Нет, с собой её туда точно не потащит. Становится тошно. Нет, не от Сони — родной дом стал самым страшным местом на свете, а… Да, чего говорить — выход был один. Тащиться с этой малышкой туда, где последние пару месяцев был дом, да и того по своей глупости не стало.

20 мая 2010 года

      Теплая ладонь парня ласково переплетается с красивыми пальчиками, пропахшими свеже приготовленным ужином. В его глазах мелькает огонечек страха, но Женя послушно тушит мелкое пламя — она не должна сомневаться в этом мире, как минимум, в нем. — Солнце, это не хорошая идея, — проглотив очередную ложку супа, легким касанием губы лишаются влажного следа бульона. Теперь мокрым пятнышком он расплывается по бумажной салфетке приятного желтого цвета. — Чего? — словно не ожидая таких слов, как не готов ребёнок узнать, что сегодня ему ничего не купят в магазине, она округляете красивые глазки. — Ты не рад, что мои отношения с папой налаживаются? Совсем что ли? — и принимает его слова, наверняка, как он и задумал — в шутку.       Только женские пальчики сжимаются на его коже посильнее. Будто просят не отпускать, ощущая в сжимавших секунды назад ложку ладонях тот самый край высокой отвесной скалы. — Надя, он не появлялся несколько месяцев. Даже не интересовался, где и как ты. А теперь за пару дней остыл и хочет все вернуть на место? Так не бывает, — тихо и спокойно голос расплывался по успевшей быть украшенной несколькими холстами девчачьего авторства кухне. На десяти квадратных метрах было тепло от ещё не окончившегося отопительного сезона и работающей сегодня плиты, светло от светодиодных ламп в плафонах люстры и его глаз рядом. Как должно быть дома.       А ладошка в ответ сжимается крепче. Глаза Нади не верят — почему он не улыбается и не щёлкает по красивому носику, как это делал всегда во время шуток. — Значит, ты сейчас запрещаешь мне общаться с моим отцом, я правильно тебя поняла? — совсем несмело нашёптывают губы, сначала легко поджимаясь. — Нет, не запре… — Ищи себе другую дурочку, которая будет сидеть у тебя на привязи, — тут же меняется девичье невинное лицо на холодное, измученное совсем несопоставимыми с возрастом обстоятельствами.       Перед мужским взглядом тут же всплывает давнишняя картина. Парк, промозглый апрель, дождливо плачущий несколько дней подряд и, наконец, показавший солнце. И толстый затертый блокнот, сжимаемый тонкими пальчиками вжимающейся в лавочку девушки. Страшно. — Прекрати, — он тут же крепко берет её за руку. Сжимает ещё сильнее, чем ранее, наверное, даже настолько, что становится мимолетно больно. — Ты же… Я беспокоюсь о тебе, о твоих привычках, о твоём здоровье, солнце.       Тёплая ладонь совсем быстро понимает свою ошибку и ослабляет хватку. Губы Жени уже тянутся к побледневшей от напряжения внутри щеке, да только, как ошпаренная крутым кипятком, она подрывается с места. — Мне не пять лет, чтобы тебя слушаться! — и резко дергает руку, да так, что та не нарочно шлепает по бедру в тонких домашних штанах.       Он совсем спокоен, а ей до того становится страшно, что, жмуря глаза, она убегает в соседнюю комнату, прямо как в детстве — за закрытой дверью родительской квартиры намного безопаснее, чем внутри.       Слёзы накатывают на реснички при одном лишь воспоминании красивого кареглазого парня, заваривающей тебе, пропахшей парковой лавочкой, чай. «Ага, нужна я ему буду… У него… Наверняка уже какая-нибудь прилежная девочка его руку сжимает на концерте в филармонии, » — и от этих мыслей совсем тошно. На глазах до этого хорошо державшейся Нади выступают слёзы, а сестра, как назло, прижимается сильнее, как и он когда-то тепло обнимал исхудавшую грудь, которая и вовсе исчезала спустя неделю, проведённую на улице. — Я не хочу тут больше быть, Надюша. Тут детки — они очень хорошие, просто… их не научили, что можно дружить…       Она даже не понимает, как подрывается с места, совсем спешно покидая маленькое помещение. Глаза все в слезах, да и перед ними теперь уже лишь силуэт младшей сестры, которая теперь громко плачет за дверью, спустя глухой звук удара. Руки трясутся и тянутся вновь к сумке. Не нужна. Ничего не может. Одна.

***

— Вы же и сами видите, что она не может находиться здесь, ей плохо, она очень похудела и… Давайте будем честны — она очень тепличный и доверчивый ребёнок, она не сможет дать отпор этим детям просто потому, что не умеет ещё видеть в них и их поступках зло. Не нужно её ломать, я вас прошу.       Детские ладошки быстро и крепко вцепляются в мягкую кожу женской шеи. Тепло, а от того и девчушке уже спокойнее. Она не мама, но почему-то так ею пахнет — аромат накручиваемых на пальчики волосков, что убаюкивают причмокивающую у груди кроху незабываем. Становится легче — кажется, до машины остаются длинные метры, а маленькая Соня уже посапывает на крепком женском плече, что пропахло насквозь её мамой. — Ничего, привыкнет. Чего, думаете, она у нас первая, кого родители «на пару дней» привозят, а потом они до совершеннолетия забывают про них? Да тут каждый второй такой, и всех жалко, но ничего с этим не сделать.       Совсем больно стало зелёным глазам от одного вида оборванного валана платьюшка, измазанного едкой травяной краской — смотреть после него на выстриженные кое-где локоны в растрёпанных хвостиках было уже не настолько печально, сколько убивающе. Встретив эту девочку, будучи не зная, кто её родители, Татьяна Алексеевна никогда бы не подумала, что за впалой в темные синячки под глазами кожей скрывается маленькая Софочка, о которой всегда с неприглядной нежность в голосе рассказывала её мама. Видя раньше эту малышку лишь сквозь экран смартфона или типографскую фотобумагу, она бы никогда не узнала её здесь — словно за тот короткий срок, сколько девочка не слушала перед сном мамин голос, она, впрочем, как и сама мама, сломалась. Так хочется надеяться, что это временно и ровно также страшно понимать, что последние несколько дней теперь навсегда впечатаны в её память раскалённым железом. — Хорошо, думайте, как вам угодно, но, пожалуйста, я напишу сейчас какое угодно заявление, расписку, не знаю, и заберу. Я вас уверяю — один звонок, и я верну Софу, когда её будут готовы забрать родители.       Потревожить её сон не удаётся почти ничему — она спокойно переносит звук открывающейся дверки автомобиля, так же мирно оказывается уложенной на переднее сиденье, но все рушится от одной попытки вытянуть точеный носик из крупных петлей волос. Аккуратные губки Софы начинают словно причмокивать, да и, спустя всего пару секунд, она раскрывает сумевшие покраснеть серые глазки. — Тише, котёночек, — в этот момент легкий страх охватывает женские щёки. Она так давно не держала на руках детей, даже не оставалась с ними с глазу на глаз, а теперь ей предстоит сутки бок о бок находиться с девочкой, впервые в живую увиденной лишь полчаса назад. — Эта услуга… Вы думаете, на такую смазливенькую желающих не найдётся? Глазки голубенькие, личико русское, милая вся — на неё очередь будет стоять, а это…       Она лепечет губками лишь короткое «Мама», а все, что приходит на ум, вытянуть из бардачка пару давно забытых там Лаурой любимых конфет, до этого кочевавших неизвестно сколько в её сумке. Женщина уже и не замечает, что сама осторожно садится на раму автомобиля, оказываясь с девочкой наравне. Она все так же плачет, пока женские ладони подносят к её носику упаковку, на что Софа совсем неожиданно замолкает — не спит, но и уже не плачет, а это маленькая победа. — Зайчонок, — и вновь спокойно повторяет она, укладывая свою ладонь на голенькую ножку, которую венчал сандалик с оторванным цветком. — Пожалуйста, не плачь, Софа. Я тебе ни за что не сделаю больно или плохо, все страшное уже закончилось, крошка. — Я заплачу. Сколько угодно.       И когда до страшной красоты ставшие красными глазёнки упираются крепко в бледноватые женские щёки, хочется прижать к своей груди измученное детское тело, но что-то очень правильно останавливает. Она дрожит, а легонечкая судорога опережает собой объятья, безбожно начиная следить по худеньким ножкам. — Я не хочу больше туда, — несмело голосок пробирается сквозь детские связки, и, как только достигает цели, глазки маленькой Сони жмурятся всеми силами, выпуская из-под веера темных ресниц очередные капельки слез, целующие жадно припухшие щечки.

***

      Несколько часов крепкого сна дают мыслям легко устаканиться. Первый глубокий вдох, наполнивший сонные легкие девочки очень знакомым ароматом, осторожно раскрывает заспанные веки. Перед глазами тьма, но вот пальчики ощущают что-то очень мягкое, наощупь до приятного гладкое, но этот запах она не спутает ни с чем — мама. Спросонья крошка не верит в происходящее — неужели все те дни, которые били её детство ломом по хребту, оказались всего лишь ночным кошмаром, приснившимся в душной комнате. Спинка, укрытая приятной тканью широкой майки, отрывается совсем резко от нагретой простыни. Зрачки быстро занимают всю радужку, а все ради чего? Спустя секунды София не верит в реальность ещё боле — между взмокшими пальчиками переплетается бежевый с красивыми голубыми и лавандовыми вставками шелковый шарфик, что женщины любят повязывать вокруг шеи на манеру галстука. Только какие могут быть женщины — он был предназначен лишь одной из целых семи миллиардов, той, на которую оливковые глазки с блеском взирали в любое время дня и ночи, а губки танцевали идеальное бальное танго, нежно отбивая «мама».       Небрежно забытый в дверке автомобиля в одну из последних их встреч, он все ещё пах неизменным парфюмом Лауры, источая этот аромат безукоризненно ярко.       Тем временем, с жадностью насмотревшись на совсем знакомые узоры, Софа хочет лишь одного — прямо сейчас шумно ударять горячими голыми пятками по домашнему паркету, быстро добегая до родительской спальни, где без малейшего зазрения совести её ручки раздобудут себе место между родными под тёплым одеялом, а после крепко прижмутся к маминой мягкой груди, а в ответ лопаточки ощутят на себе приятное тепло, рядом с которым не страшен никакой кошмар. Она верит и тут же подрывается с места, только очень быстро становится страшно.       Её кроватка почему-то оказывается намного выше, чем всегда, а под пяточками ощущается отнюдь не пушистый коврик с тапочками, а голый ламинат. От такой неожиданности девочка замирает на месте, пока песочные замки подрывает бесчувственная реальность. С опаской Соня осматривает просторную комнату, почти ничем не заставленную, кроме большой кровати, огромного шкафа и другой мебели — назло воздушным замком она тут же ловит своё отражение в высоком зеркале, что оказывается напротив. На ней совсем не любимая пижама с единорогами, но заставляет больно сжать зубки совсем не это — всегда заплетенные в красивую пару кос волосы сейчас выглядят ровно так, как и там, где, казалось, очертилась грань сна. Обкромсанные с одной стороны чуть ли не по мочки ушей каштановые прядки и собранные в низкий хвост волосы другой стороны — в том сне все не было настолько печально, а, может, всего лишь зеркала были не настолько чистыми в холодной уборной приюта, как в этой чужой спальне с ароматом мамы.       Пока детский взгляд до конца отказывался принимать своё отражение, разум не по голам повзрослевшей девчушки стал искать выход — все вокруг казалось какой-то злой компьютерной игрой, которых она никогда не любила и не хотела того. Будто цепляясь ноготками за выход из жуткой временной петли, голенькие пяточки поплелись в сторону прикрытой не до конца двери. Легкий толчок и приятная матовость на ладошках ощущается совсем как кожа живого, но очень холодного человека. Когда дверь остается позади, совсем на ощупь находится ванная, свет в которой зажигается по лёгкому движению пальчика, а вот тот уже не обнимает мамин платок — шелковая ткань ласково стягивается шейку девчушки, заставшую морщиться слепящим светом встроенных в потолок санузла ламп.       Вновь зеркало, но теперь она видит лишь свою макушку, что потрепана слегка от ерзания во сне. « — Ну нет, не может такого быть, » — она быстро смекает, и уже спустя минуту перед зеркалом в ванной, упираясь мягкой спинкой в раковину, оказывается стул, шумновато притянутый сюда из кухни. Снова не верит, когда напротив вместо красиво сплетенных мамой кос видит то, что теперь её реальность. И платочек на шейке пальчики сжимают сильнее, а она долго не думает — хватает маникюрные ножницы, небрежно брошенные своей хозяйкой пару дней назад в подставку для зубных щёток, и начинает избавляться по тонкому локону от своих красивых волос, что совсем недавно не хотели слушаться строгую маму.

12 февраля 2010 года

— Ай! — слишком громко в очередной раз вскрикивает малышка, когда мягкие зубчики расчески задевают спутавшиеся в эгоистичный узелок волоски. — Мамочка, давай не больно только.       Оттопыревшаяся в миг нижняя губка крохи не оставляет ни малейшего шанса темноволосой женщине остаться без улыбки на лице. От того слегка приоткрывается вид на белые резцы, что еле заметно перекрывают зубы нижней челюсти. Щеки Лауры натягиваются, а красивые скулы быстро покрываются приятным розоватым оттенком, когда соприкасаются в нежном поцелуе с макушкой дочери. — Прости, зайка. Я постараюсь быть осторожнее.       И она безоговорочно верит — мама, как иначе можно относиться к её словам? — Две косы или сегодня одну? — расческа с широкими зубчиками отправляется на тумбу, а, будто невзначай, ласковые прядки начинают оплетать женские пальцы. Нежные обнять затягиваются, что уже нельзя назвать их случайным прикосновением — какая же эта случайность, если почти каждый раз, сплетая темные прядочки вместе, Лаура отказывается верить в реальность происходящего, а аромат детского шампуня с ромашкой настырно напоминает ей об этом. — Конечно же две! — и тут же крохотные пальчики протягивают маме две красивые атласные ленточки, что безоговорочно родные руки вплетают в детскую прическу. Увенчанные пышными бантиками, уже спустя пару минут они полетят по летнему ветерку, а он — негодяй — будет выбивать непослушные волоски из косичек. Слишком много радости в них, бьющих приятно по спинке, расплывающихся по пене в наполненной горячей водой ванне. И, кажется, мама всегда будет рядом, и каждое утра будет начинаться с этого прекрасного ритуала, что будет давать силы им обеим.       Быстро тонкие и длинные трещинки покрывают глянцевую поверхность фарфоровой раковины под грустный аккомпанемент. Носик Софы быстро забивает жидкая слизь, что начинает стекать по верхней губе и подбородку, желая как можно скорее присоединиться к красивому мраморному рисунку приклеенных на мелкие капельки волосков. Если человек может не узнавать себя в зеркале, то именно сейчас это и происходило с ней — будто и не свои прядки она безжалостно по-разному укорачивала, только вот, когда острые края начали неприятно щекотать щечки, плакать девочке захотелось ещё сильнее. Подумать только — какая-то завистливая девчонка или негодяй-мальчик смогли в один лишь отрез разорвать то, что было доброй половиной её жизни. Больше не будет этих утренних расчесываний и красивых лент с бантами — теперь ей быстро намылят кудри, что даже не будут смешно вырисовывать мокрые узоры на спинке, также быстро просушат полотенцем и все. А как научиться жить без них, если и не было никогда другой жизни?       Зарывшись глубоко в свои раздумья, худенькие коленочки незаметно подтянулись под бёдра, что давно упали на мягкую обивку стула, которую также не пощадили и мелкие кусочки детских волос. Смелости ей хватило всего на пару прядок, но тех оказалось настолько много, что дальше было просто страшно — туго прижимая к груди стянутый с шеи платок, Соня плакала, а к мокрым щекам так и норовили прилипнуть теперь уже короткие каштановые волосы.       И если принять какие-то шорохи в ванной чутко лишившейся сна женщине можно было за обычное желание девочки справить нужду, то плач уже не мог заставить её беспокойно лежать на одном месте в попытках прогнать бессонницу. Шелковый пояс от халата остается в стороне, пока его бортики небрежно треплют создаваемые быстрыми шагами потоки воздуха. Увидев прямиком из приоткрытой двери мирно должную спать в мягкой постели кроху, шумное «Ах» заправилось вдохом на женские губы. Ладонь сама потянулась к ним, нежно прикрывая те, а от тихого скрипа двери испуганное детское личико тут же обратилось к ней.       Все красное, в крупных каплях слез сейчас оно мигом побелело, кажется, увидев перед собой что-то до безумия страшное. Несмелые движения, поерзав по ставшей колючей обивке, быстро спрятали выглядывающие из-под края рубашки детские ягодицы, но и на тех мельком можно было заметить выбивающиеся из привычного розового цвета кожи пятна. Страшно тут им обеим, вопрос только в том — кому больше. — Я тебя не обижу, Софа, — по короткому шагу женские ступни начали продвигаться вперёд, тут же начиная ощущать под собой что-то колкое, только вот взгляд так и не убегал с детских глазок — они были до красного воспалённые и одновременно до белого напуганные, а пышные темные ресницы теперь сковывали капли соленых слез. — Ты хотела сделать, как лучше, верно? Пожалуйста, не бойся меня, я не буду на тебя кричать и… и тем более бить.       От очередного медленного шага навстречу девочка вздрагивает, как нашкодивший котёнок, отступая, да только некуда. В попытках оказаться подальше, она лишь заставляет Таню оказаться непозволительно близко — едва не упав назад, встречаясь затылком в ничтожных попытках сбежать с краем раковины, тело девочки тут же прижимают к своей груди женские руки, пока та даже не замечает, как только что собственные колени уперлись слишком быстро в холодный кафельный пол под аккомпанемент глухого хруста.       Первой мыслью в детской голове становится побег, да только вот спустя уже считанные секунды она понимает, что так тепло ей не было уже совсем давно — прямо с тех пор, как домом родным для девочки стал приют. Все ещё страшно, да и волосы неприятно щекочут лицо — а в носу так пахнет, будто мама рядом, вот она, крепко прижимает к себе, защищая от всех бед и невзгод. — Ну что же ты творишь, крошка, — уже мельком ощущая боль в собственных коленях, Татьяне едва ли удаётся подняться, а в груди громко грохочет успевшее перепугаться до смерти сердце.       Аккуратные кулачки боятся, но жадно трут красные глазки, что от того опухают лишь сильнее. — Я теперь ужасная, совсем как какой-то мальчишка, — еле слышно шепчут детские губы, пока все тело тому противится. Будто бы мама рядом, только она — эта женщина — совсем не мама, ни капли даже на неё не похожа, а тепло от неё такое родное, и запах, и даже руки. От того слёзы становятся лишь круглее и чаще полосят детские щёки. — Хочу к маме. — Позволь, мы с тобой сейчас все исправим, угу? — наощупь горячие детские стопы упираются в мягенькую обивку стула, только после того позволяя Татьяне хоть и с опаской, но отпустить девочку.       Ладошки той с прилипшими короткими волосками начинают тут же натягивать вниз широкую футболку, а личико обращается к полу, словно стыдясь саму себя такую, которую даже в зеркале видеть не хочется. Встречаются голубые глазки с разбитыми до стекающих медленно вниз капель крови женскими коленями, от чего страшнее становится до затаенного дыхания.       Замечая тут же этот взгляд, боль становится видимой, да только какое до той сейчас дело. Темный шелк халата быстро запахивается, да только пояса не остается на талии и держаться красивому запаху не на чем: никаких проблем — ткань быстро липнет к ранам. От жжения теперь хочется зашипеть, да вместо этого на губах появляется натянутая улыбка. Легким движением нежных ладошек детский подбородок приподнимается вверх, заставляя взгляд Сони наконец оторваться от ран на женских коленках. — Пустяки, до свадьбы заживет, — аккуратными движениями мелкие капли перебираются на женские пальцы, что становятся солеными и мокрыми. Приходится выдавливать из себя улыбку, хотя боль больше внутри совсем не от коленей — один вид оборванных волосков, некоторые из которых кое-как свисали из стянутой резинкой хвостика, а добрая часть уже давно поселилась на фарфоровой раковине, небрежно выпавшая с лезвия маникюрных ножниц.       Сумев себя отругать несколько десятков раз в собственных мыслях, осторожными движениями прядка за прядкой темные детские волосы оставались в руках Татьяны. Хотелось плакать также, как и маленькой девочке напротив, но только та с каким-то щенячьим доверием в глазах взирала на женское лицо. Несколько движений канцелярских ножниц завершили давно начатое — вот, длинный хвост целиком оказывается в тёплой ладони, а голова девочки ощущается невыносимую легкость. Она боится, но совсем не смело оборачивается, заставляя из отражения в зеркале посмотреть на высокую блондинку совсем не маленькую Софью — прямиком оттуда на неё смотрела Лаура, может, будучи ещё ребёнком, только взгляд у неё был очень взрослым. — Поедем завтра к парикмахеру? Мне кажется, у меня получилось не очень ровно…       — Я теперь похожа на маму, — уверенно проговаривают детские губки, пока девочка вновь оборачивается лицом к женщине. Несмело губки закусываются изнутри, когда она понимает, где закончился её сон и началась реальность, раньше, увы, лишенная красивого кусочка пестрой ткани, что был повязан теперь совсем неуклюже на короткой шейке. Смекая, пальчики нехотя начинают распутывать узелок, а после и прямиком протягивают тепло нагретую кожей ткань женщине, что так и стояла напротив неё, только теперь не улыбалась так, как раньше. — Я подумала, что это мамин. Извините, — и сжимает его в мимолетной надежде, что через мгновенье гладкие ниточки не выскользнут из влажных пальчиков, что она вновь сможет прижимать к себе чужую вещь, внушая ей близкое родство, чтобы хоть немного жить стало легче.       Надежда сгорает зря. Как только руки Татьяны освобождаются, она несмело вытягивает платочек из детской ладони. Он кажется чертовски горячим и мозолящий детский взгляд только сильнее нагревает его. Несколько расправляя на нем неуклюжие складки, ей хватает ещё несколько секунд таких взглядов, чтобы придумать себе план дальнейших действий, от чего губы хоть легонько изгибаются в подобии улыбки. — Погоди, — и пальчики быстро зарываются в мягкие волосики вместе с тканью, начиная мастерить что-то совсем неуклюжее. Только когда лишь краешком глаза Софа замечает сплетенную из тех «мальчишечьих» волос прическу, меняется в лице до неузнаваемости — даже ротик легонько приоткрывается от сумевшего в секунду захватить её детского восторга. — Тебе вовсе не за что извиняться. Ты правильно подумала, солнце.

***

      Из ящика стола со свистом вытягивается пара упаковок препарата, скользит по столу, ударяясь лишь о красивую мраморную подставку на его краю. Быстро совсем женская рука делает короткую запись в толстом журнале, после чего разъяренный взгляд перебирается со стремительно выведенных на бумаге букв на каменное лицо заставшей напротив девушки. Из-под шапочки непослушно выбиваются кудрявые прядки, которые раздражают заведующую отделением ещё сильнее. Ручка сжимается сильнее в красивых пальцах, от чего кожа подушечек становится мертвенно белой. — Что? Скажешь, что не знаешь, что с этим делать? — напряженная челюсть быстро отбивает грубый ритм тоталитарной речи, да только эта девушка напротив не поддаётся.       Стоит также недвижно, раздражая своим взглядом коробку препарата из списка А. — Не знаю, — и пожимает плечами для пущей убедительности.       А улыбаются красивые зубы хуже, чем ехидна скалится на свою добычу, загнанную бессилием в дальний угол. — Не знаешь? На фармакологии рецепты никогда не выписывала? — Выписывала, — послушно кивает. — Так вот, один нолик не дописываешь и не пишешь в сигнатуре «глазные капли» — берёшь шприц на десять миллилитров и вводишь внутривенно. Доступно объяснила? — Я не понимаю, о чем вы. — Хорошо, — она совсем резко опускает прежде сжимаемую пальцами ручку, а сама во всю свою женскую красоту встаёт перед ней. — Я вернусь через двадцать минут. Чтобы на столе лежало заявление об отчислении, — сухая кожа послушно облачается в припудренную тальком латексную перчатку, что следом бездушно избавляет от упаковки два флакончика глазных капель. Она напоследок вновь бросает на побледневшую от страха девушку свой бездушный взгляд.       Теперь их разделяет глухой хлопок двери, а следом и второй. Умелые руки Марии Владимировны к тому времени уже держат красивый шприц, сияющий пластиковым бликом от жутко пыльной лампы. Она пару секунд осматривается вокруг. Опустевший прошлой ночью матрац на одной из коек был свёрнут и смело показывал нагую сетку жёсткой кровати. Соседняя держало вполне себе живое тело, начинённое сломанной окончательно женской душой.       Голубые глаза обессилено мозолят противоположную стену, которую ещё вчера согревала детская спина, даже не реагируя на стук каблуков. Совсем как куклу, стягивая с плеча и половины туловища рубашку, от чего тонкая кожа, как в первый день красивая, покрывается мурашками. Тёплые и сухие перчатки затягивают резиновый жгут чуть выше локтя, а следом совсем быстро попадают в вену, будучи прижатой худым коленом к постели предплечья.       Из обессиленных губ вырывается какое-то подобие стона, но только Третьяка предпочитает не слушать его — не слышать просто не получится.       Пока по капле бесцветная и безвкусная прозрачная жидкость мешалась с густой и темной кровью, перед глазами медленно плыло. Первым попрощался с реальностью зелёный окрас стен — он стал белым, а потом и потолок совсем светлыми. Спустя пару взглядов стало совсем хорош и спокойно, будто в ладонь стало упираться совсем не чужая, а очень тёплая и знакомая текстура. Будто этой кожи она касалась всегда с таким трепетом, что каждый эпизод старалась запомнить так, чтобы могла вспомнить, проснувшись посреди ночи. Хочется скорее увидеть её. Глаза Лауры быстро соскальзывают по светлым волосам, что будучи закрученные в локоны уже начали утверждать глупые предположения отравленного мозга.       Она видит совсем не то, что улавливают расширившиеся до пределов зрачки. Видит зелёные глаза, аккуратные очки с чёрным ободком по верху и подведённые тонко губы. На губах по ощущениям всплывает совсем глупая улыбка, но и следа теперь не остается от той апатии, что сковывала ее последние сутки стальными тисками, с каждым вдохом сильнее закручивая винты.       Теплота из ладони ускользает, чего совсем не хочется терять. Судорожно в ответ они тянутся к рукам, на которых находится отравленным взглядом розовый маникюр. Цепляется в совсем чужую руку крепче, чем только могла когда-либо схватить самую родную. — Стой, моя любовь, — голос шепчет хрипло, а в горле, кажется, лопаются сосуды.       К черту. Она тянется вперёд, вместе с тем поваливая свою любовь прямиком на кровать, что теперь кажется пуховой, застеленной сверху любимой простыню. Тянется к губам, носом притом ощущая ту самую отодвинутую оправу, что холодом обнимала припудренные щеки — их не было. Целует так жадно, как в последний раз, и нежно — как в первый. — Я так скучала, Таня… Моя Таня… — бормочут неадекватные губы, но все продолжают своё.       Парадокс, но руки не противятся и делают все ровно так, как она просит, будто эти губы, что шепчут вовсе не её имя, гипнотизируют не хуже введённого только что женской ладонью препарата. Также безропотно они тянутся вниз, пробегаясь по чуть более блестящему, чем любой другой кусочек кожи шраму между передними верхними остяки подвздошной кости.       И туфли, как раньше, прямиком с её ног под грохот падают на коврики автомобиля, только машина уже как неделю не покидает парковочное место, а от коврика есть лишь затертый до дыр, грубо заштопанных подручными средствами, линолеум.

***

27 мая 2010 года

      С самого утра этот день обещал быть неприятным. От дикой головной боли мужской воспалённый мозг принимал тихое дребезжание вибрации мобильника на столе за настоящий звук перфоратора. Оглянувшись по сторонам, привычная гостиная обняла его придирчиво выбранными пока ещё законной женой стенами, а на низком столике из белого дерева со вставкой затемнённого стекла стояла пустующей его ночная спутница, упираясь сочным стеклянным бедром в стенку фужера.       Назойливому звуку не было конца и края. Ткань так и не стянутых этой ночью с него никем брюк зашелестела каждым шагом, что больной гримасой приближал его к мобильнику. На часах половина девятого, но солнце печёт так, словно полдень, а слепит сквозь закрытые наглухо шторы, будто рассвет. — Виктор Сергеевич, дела плохи, — он не успевает даже ничего гневного промолвить в сторону разбудившего его адвоката. От одного движения мышц голову сковывает неприятная боль, заставляющая Лукина быстро упасть на ближайший стул, продолжая слушать электронный голо. — Этот парень оказался не пальцем деланый, так что у вас остается только один вариант — либо примиряться с Лаурой Альбертовной как можно скорее, либо… — Я тебе за что такие деньги плачу, м? Чтобы ты мне один вариант предлагал? — грубо и сипло голос пресёк взрослого мужчину на том конце разговора. Голова трещит, но ладонь тянется к забытому вчера сосуду, что отбулькав последние капельки содержимого, стал легким спасением от поганого состояния. — Чтобы ты мне один вариант предлагал? Или чтобы работу свою делал правильно, Валера? — Виктор Сергеевич, — чуть замешкавшись в глотке воздуха, вновь начинает мужчина. — Этот выход самый разумный из всех, что можно было придумать. Сегодня ночью вашу жену… Теперь, представляете, благодаря этому щенку у неё в палате дежурит наряд, а мне даже с Гамлетом Дзибоевичем и Марией Владимировной не дают встретиться, хотя вчера я без проблем передал ваш… — Ты олень, Валера, — гневным шипением раздражаются грубые связки. Он с грохотом опускает на стол фужер, пока свободная рука, вместо привычной женской, натягивает на шею аккуратную петлю галстука в попытках завязать тот. — Приезжай за мной и поедем твои рога вправлять, — окончательно ноги крепнут, пока на плечах оказывается стянутый вчера пиджак. Он оглядывается по сторонам, подмечая вытянутый вчера кошелёк и отправляя его обратно — надо бы по дороге купить цветы любимой жене. — И, да, найди мне эту шавку мелкую, а то вчера показала свой характер и свалила, — разговор наконец прекращается, и отёкшие ноги с трудом растягивают красивые туфли.