newtext.

She’s not your red-lipped doll Она не твоя красногубая кукла Acting helplessly, moving gracefully Действуя беспомощно, грациозно двигаясь She’s unbreakable Она нерушима

      Дорога домой прожигает своим молчанием. Нет, тишины не было — из динамиков, как всегда, приятно играла музыка, а с заднего сиденья тихо хлюпала носом Соня. Мужчину это очень скоро начало раздражать, от чего то и дело грубый взгляд срывался в зеркало заднего вида, чтобы увидеть утирающую маленькими ладошками слёзы с красных щёк дочку.       Лаура никогда не видела на ней этого платья — даже вспомнить не могла, когда купила его дочке, но то, что оно было очень красивым, Лукина заметила сразу. Пышные рукавчики с крылышками на плечах, отрезная полочка, а ткань совсем прекрасно сочеталась с короткими темными волосами, заплетенными спереди в красивую косу. От недопонимания в груди легонечко кольнуло. Меньше всего в жизни ей хотелось смотреть на Соню, различая в детском лице свои черты. — Соня, а что это за платье? Я такое не припоминаю, — резким движением указательный палец вытирает в миг ставший острым и похолодевший нос, ощущая на коже капли. Лучше уж утирать те под носом, чем с щёк и горячими. — Таня подарила, — улыбается через силу девочка, опуская взгляд на белоснежный передничек с вышитыми полевыми цветами. Детские ладошки расправляют невесомые складки на выглаженной ткани, от которой веет приятным ароматом дома и мамы. — Правда, красивое, мамочка? — круглые глазки взмывают вверх быстро, тут же встречаются с мамиными посиневшими от несуществующих слез и будто чувствуют их, начиная взволнованно бегать по родному лицу. — Угу, но… Нам стоит его вернуть, — и улыбается женский рот через силу, вспоминая залитые красными слезами минутами ранее глаза, что в далекие времена были чище озерного льда в лютый мороз.

5 июля 2008 года

      Ласковыми движениями женские ладони перекатывали мягкую салфетку с одной грани бокала на другую, избавляя те от мелких капель остывшей воды. — Полинка, такая красотка была, Лаур, — приятную улыбку с женских щёк, что она старательно пыталась скрыть, было невозможно спрятать даже поджимающимися губами. — Мы когда в первый раз пришли, была весна, я помню, конец апреля, дети все на площадке играли, а она с какой-то девочкой в классики прыгала — в резиновых тапочках на босу ногу, футболке и каких-то шортах, которые вдвое, наверное, её больше были, — голос становится воодушевленнее с каждой фразой, да и бокал в руках начинает стонать от сухости, требуя сменить себя новым, свежеошпаренным горячей водой с моющим средством.       Розовый лак ногтей легко цокочет по стеклу, решая наконец отпустить тот. На смену быстро приходит новый, а шум воды прекращает напитавшаяся до морщин ладонь брюнетки, которая в следующий вдох стягивает с аккуратного плеча Татьяны кухонный полотенец. — У меня сердце кровью обливалось, а она хохотала так звонко, что улыбка сама на лице появлялась. Жене тоже она понравилась. Я поговорила с воспитательницей, и на следующий день пришла снова — принесла ей вещи, что-то приготовила, вроде бы… Нас посадили в какой-то кабинет вместе с психологом, и мы начали знакомиться.       Осушив последние капли с мягкой от воды кожи, полотенец вернулся теперь на столешницу — совсем не хотелось портить прекрасную картину, представшую сегодня Лауре впервые, каким-то достоянием легкой промышленности. Пиджаки и строгие блузы шли светловолосой женщине так, как, наверное, никому, но растянутая в плечиках майка, дозволяющая сейчас видеть ещё несколько месяцев назад незнакомой женщине то, что не мог лицезреть никогда и никто. — Летом, пока все воспитатели в отпусках были, половина детей в лагере, а её не брали — она по ночам писалась и там никто не хотел с ней возиться. Ну, я под шумок начала её брать к себе ночевать. Сначала на ночь, потом на выходные, а в августе у меня был отпуск, так я как в первый день Польку забрала, так со слезами и криками отрывала от себя через две недели, — дрожь в тембре всегда спокойного голоса не предвещает ничего хорошего. Очередной скрип стёкла лишь убеждает в этом, заставляя ещё горячие ладони оказаться поверх непослушных пальчиков — отбирают у Тани бокал, возвращая его на стол, а вместо себя сажают на нежную кожу невесомый след губ, где-то в районе тенара. — Я помню, как первой ночью она меня разбудила, чтобы попроситься в туалет. Я сначала даже не поняла, в чем дело, а потом оказалось, что у них всегда нужно спрашивать воспитателя, прежде чем сходить. А в следующую ночь гроза была, только разбудил меня уже Женька — она под одеялом в захлёб плакала, затыкая рот подушкой. Ничего страшнее я в жизни не видела — ей было очень страшно, но за слёзы их всегда били. После этого мы с ней всегда спали вместе, — воздуха начинает не хватать, но это никак не мешает женщине продолжать полоскать по своему сердцу тонкими лезвиями мелкие линии. Рано или поздно их станет настолько много, что оно не выдержит, но это потом, да и не факт. — Пару раз она даже, неосознанно, конечно, мамой назвала меня, — и теперь легкий блеск покрасневших немного склер стал переливаться всеми оттенками зелёного, что переходил местами в изумрудный, но точно мог затмить любой изумруд своим сиянием. Самые красивые глаза те, которые только что плакали. Она не умела плакать.       Все, что теперь оставалось делать Лауре — внимательно слушать, пытаясь уловить каждое слово и интонацию, что с огромным внутренним трудом и внешней легкостью выливалась наружу из уставшего хранить тело. От тайн устаёшь ещё больше, чем от жизни. — Причём, говорит, а сама следом пугается этого, — и улыбаются так легко напряженные губы, будто смотрят на самое дорого в своей жизни. Как минимум — видят это перед собой. — За неделю буквально она поправилась, стала настоящей куколкой. Женьку очень полюбила — постоянно тащила его на качели, когда осмелела, а он, представляешь, шёл. Над ним парни со двора смеялись, а он только на руки от этого Полю брал и быстрее шёл. А она на качелях так хохотала — я из квартиры слышал, представляешь? Такая солнечная девчушка была, Лаура… — Почему ты её не забрала? — почти вразрез с переставшим дрожать приятным тембром Татьяны Алексеевны вступает голос Лауры, что долго не выдержала этой истории на ногах — уже как пару минут она сидела на бесшумно выдернутом из-за стола стуле, упираясь подбородком в сложенные на спинке собственные ладони.       В ответ ей лишь слышится тишина. Болючая, как укол витамина В12, от чего та улыбка на лице Гальковой растягивается шире. — Не успела, — тихонько даже, кажется, усмехается женщина, но глаза выдают ее со всеми потрохами. Они просто упираются в пол, нащупывая где-то там те самые ножки стула, и бездушно начинают их сверлить. — Опека очень долго тянула с документами, а когда мы пришли за ней на первое сентября, нам сказали, что вчера её удочерила какая-то пара из Украины. После этого я не смогла больше, да и желания не было. Только Женьке, наверное, обиднее было. Он месяц сам не свой ходил. Я даже слёзы его случайно увидела — ему одному было сложно, я это всегда понимала, но… Сама бы родить ещё раз я не смогла.       Повисла ещё более умерщвляющая все вокруг тишина. Она начинала быстро выедать изнутри женский мозг, от чего Лауре просто не осталось шансов. Нужно было срочно её прерывать, причём — не важно, какими методами. — Ты не пыталась её после этого найти? — стул пустеет и также бесшумно отправляется на своё законное место. Голые ступни делают пару шагов, пока не упираются в окрашенные все тем же розовым лаком ногти на ногах Тани. — Нашла, буквально пару недель назад, — кивает она, но глаз так не поднимает. Лишь тихонечко глотает неприятный комок в горле. Все могло бы быть иначе. — Она в двенадцать выпрыгнула с пятого этажа из-за того, что мальчик, в которого она была без ума влюблена, сказал, что она уродина. Сломала позвоночник, таз и ноги в нескольких местах, пару дней помучалась в больнице и умерла. Вот такая была, Полька…

***

      Дома было «как всегда». Тут никогда не следил шум, детский смех слышался редко, да и уютная атмосфера дома давно испарилась, оставаясь лишь мягкой вуалью в спальне Софьи. Спустя пару секунд за закрывшейся позади Лауры дверью квартиры, которая надежно хранила добрую часть её жизни, в нос стал отчетливо биться неприятный запах хоть и дорогого, но алкоголя, который долгое время испарялся через широкое горло откупоренной где-то на кухне бутылки, но более противной нотой этого аромата оказался крепкий перегар. В духоте майского дождя за окнами внутри запертого помещения было тяжело дышать, от чего и без того уставшей голове становилось тяжело. С ног неуклюже свалились туфли, что последний раз встречались с этим ковриком почти неделю назад. Взгляд вдруг оказывается не на своей обуви, а на сандалях дочки, что та, прежде аккуратно стянув со своих ножек, отставила на полочку в шкаф — это была абсолютно новая пара, что красиво сидела на детской ножке.       Задавать вопрос ещё раз было глупо — женщина точно знала, что ответит её дочка. Она не хотела больше слышать её имя. Мужские шаги же быстро удалились, видимо, в сторону неприятного больной голове аромата, но прежде коснулись влажными губами виска жены, неприятно кривясь от запаха несвежей головы ровно так, как она от спиртного. — Мамуля, — вдруг тихонько пролепетала девочка, что на пару шагов отошла, тут же возвращаясь, как силуэт отца исчез за дверным проемом, и ласково хватаясь влажной ладошкой маминой руки, пока другая быстро утёрла рукавчиком платья остатки слез с красных щёк. — Давай вместе поспим? Почитаешь мне сказку? — Зайка, конечно, только… Я схожу в душ и приду. Беги пока книжечку выбирай, — по-привычке губы тянутся к макушке Софы, оставляя на горячей коже легкий поцелуй. Только что-то привычное щекочет теперь ноздри. Платок все ещё красиво вплетён в плотную косу из детских волос, что, как назло, крепко держится, несмотря на короткие прядки. — А можно с тобой? — слегла сводя вместе темные бровки, тихонечко произносит девочка, пока ладошки сильнее сжимают мамин палец.       Несколько царапин полоснули по сердцу девчачьи ресницы, но на сухих губах появилась улыбка, что заставила Лауру опуститься на колени. Холодные руки, успевшие сильно исхудать, потихоньку сомкнулись за детской спинкой, непривычно ощущая вместо ласк слегка растрёпанных кос пустоту. Детские ладошки вмиг встретились друг с другом за напряженной шеей, утыкая крохотный носик за ушко мамы. — Конечно, можно, моя девочка, — также тихо в ответ шепчут женские губы.       Поднимать пусть и похудевшую девочку оказалось непросто. Легонько шатнувшись, ноги все-таки выпрямились, делая тяжелые шаги по коридору в сторону ванной, пока не добрались до двери кухни. Мужской взгляд, что тут же оказался обращенным в их сторону, вспыхнул оскалом. Она знала его, от чего руки сами ненароком сильнее прижали тело дочки к себе. — Я сейчас Софу искупаю, уложу и приду, — сквозь сухое горло просачивается уставший голос. — А она что, маленькая? Сама не может? — быстро начинает тот, но тут же замолкает, видя, как ножки девочки крепко охватывают талию жены. Сейчас важно оправдать доверие, плотно в него въесться, а потом уже можно крутить, как захочешь. Нужно только время. — Я постараюсь по-быстрее, — от нехватки воздуха уже тише произносит женщина, продолжая двигаться в сторону пункта назначения.       Пока ванна быстро начала заполняться горячей водой с приятной пеной, что испускала запах карамели и кокоса по комнате, согретые под струей той же воды руки осторожно стягивали с тела дочки приятную на ощупь ткань, что пахла домом знакомой квартирой. Оказавшееся снизу белье, что от детской кожи было тёплым, быстро отправилось следом за платьем на полку. Его место сменила вода, что нежно обняла девочку, расплескивая по прозрачной коже мурашки.       Женская одежда отправилась в бак, но лучше бы в мусорное ведро, а в идеале — в костёр. Мельком голое тело отражается в огромном зеркале над раковиной, от чего не остановиться на нем Лауре не удаётся. Только сейчас она видит, несколько изменилась за эти бесконечные дни, причём ни каплей в лучшую сторону. Напольные весы в спальне наверняка бы показали долгожданные минимальные числа, да только «в негодность» пришло все, начиная покрывшимся новыми морщинами лицом и заканчивая обвисшей грудью и животом, низ которого все её больно кололся воспоминаниями мужских слов.

1 сентября 2004 года

— Ты себя распустила, Лаура, — несчастно выпускает мужской рот, минуту назад нежно ласкавший женские губы. Его руки с местным спокойствием нащупали где-то рядом белье, быстро натягивая то на ещё горячие ноги.       На соседней половине кровати тем временем абсолютно нагое женское тело источало ласковое тепло, только его с огромным желанием поглощал бездушный воздух, а не мужчина, пытающийся сейчас восстановить сбитое дыхание. В глазах Лауры медленно появлялись слёзы, пока налитая молоком грудь начинала безбожно ныть, требуя избавить её от распирающей жидкости. Несмотря на то, разум быстро понял — ждать такого желанного продолжения нет никакого смысла. До конца отказываясь в это верить, аккуратная спина красиво оторвалась от светлых простыней, и в следующий миг грудь начала ныть с новой силой, изливая несколько крупных капель прямиком на мужскую кожу, будучи крепко прижатой к родной спине. — Прошло ещё не так много времени. Мне ещё тяжело заниматься, но я постараюсь как можно быстрее сбросить набранное, — ласковые губы оставляют тёплый след на мужской шее, пока горячие ладони с коротко остриженными ноготками спускаются с мужских плеч на грудь, но тут же откидываются поледеневшими руками. — Да причём тут это? Твоё тело, оно… Оно стало никаким. Ты сама посмотри, у тебя вся грудь в растяжках, живот обвис, да ещё и этот шрам уродский, — голос становится грубым, от чего и взгляд, который теперь прогуливается по мягкому телу Лауры, наполняется оценочной нотой. Будто он не в постели с женщиной всей его жизни, а на ярмарке выходного дня подбирает себе в хозяйство телку, которая будет ещё долго и живо радовать глаз своей юностью. Никто не ведёт на ярмарки коров — они никому не нужны, в отличии от телок. — Тебя во мне привлекает только тело? Да, оно изменилось, но я девять месяцев носила ребёнка, Витя… Это все поправимо, но не так быстро. — Нет, ты уже ничего не сделаешь с этим, — упрямо вздыхает он, медленно опускаясь на подушку. Тёплое одеяло заменяет ему женское тело, от чего грудь, кажется, начинает ныть сильнее, да и шрам, не болевший последние пару недель, напоминает о себе. Медленно ноги сами сползают на пол, нащупывая у кровати тапочки, а следом и халат устремляется заменить собой тело любимого человека. Теперь он ласково обнимает плечи, пока сквозь тупую боль бездушный агрегат избавляет налитую грудь от молока.       Давили не только они. Голое тело посреди светлого кабинета лечебницы — момент, когда она его возненавидела. Взгляду становится неприятно от рези в глазах, да и кто будет терпеть перед собой дряхлую кожу на старом скелете. За пару шагов ноги добираются до края ванной, быстрыми переступами опускаясь в приятную горячую воду, в которой уже как пару минут грелась дочка.       Мягкая пена быстро обволакивает тело, позволяя дурным мыслям ненадолго отойти в сторону. Ладони наполняются шампунем, что быстро пенится на жирных волосках, обнимая те густым белым покрывалом. Наконец он перекрывает противный запах казенного постельного белья и пижамы, что буквально въедается в тебя при первой встрече. — Я помогу, мамочка, — звенит рядом детский голосок, и родные ручки неумело начинают взъерошивать влажные волосы, от чего сама Софа быстро утопает в этой пене. От мягкого облачка, что поселилось на её носу, крошка начинает смеяться, окончательно опустошая голову Лауры от всех неприятностей. Софа уже хохочет, а сквозь нежный веер редких ресниц брюнетки начинают спускаться слёзы, что больно царапают щечки, растянутые в улыбке.       Данное в дверях кухни обещание было благополучно забыто. Пускай, орда психологов скажет, что ребёнок не должен видеть обнаженными своих родителей, но чувства лучше за последнее время она даже не пыталась припомнить. Влажные детские пальцы с отросшими ноготочками ласково поправляли прилипшие ко лбу женщины прядки почерневших от воды волос. Девочка сидела прямиком на ногах Лауры, которые приятно грело тепло дна белоснежной ванны.       Оно медленно испарялось, заставляя их лица совсем скоро покраснеть и казаться по-настоящему счастливыми. Софа заулыбалась шире, когда последняя прядочка маминых волос освободила её родное лицо. Все, что было сейчас верхом детских желаний, стало реальность — ладошки в очередной раз крепко сомкнулись за шеей Лауры, от чего растянутая в улыбке детская щека стала греться об материнское плечо. Мягкая грудь тепло упиралась в детский животик, от чего становилось тяжело отличать легкие толчки своего сердца от Сониного, что до сих пор не могло поверить в реальность происходящего. — Мама, я же больше не поеду в приют, правда? Я не хочу туда, — в мягкие сугробы пены, ласкающей мамины лопатки, пролился спокойный детский голосок. — Нет, солнце, я тебя больше никому не отдам, — и набухшие мыльной водой руки прикасаются к выступающим на детской спине остистым отросткам позвонков, легко намекая — пока стоит кормить ребёнка чаще, чтобы как можно быстрее организм смог преодолеть адский стресс.       Вопрос, созревающий последние минуты в голове, глупый. Только нездоровое желание полоснуть себе её именем по сердцу оказывается крепче. — Откуда у тебя платочек, Софа? — Это… — аккуратные пальчики тянутся к сырым волоскам, что красиво разукрашиваются каплями воды с детских рук. — Я нашла его у Татьяны Алексеевны, она… Когда она меня забрала, я подумала, что это была ты — вы пахнете совсем одинаково. Она сказала, что вы очень хорошо общаетесь и она меня никогда не посмеет обидеть. А ещё у неё очень вкусный суп, со звездочками, и шарлотка, пред…       В Сониных глазках вспыхивает азарт, что смешан с тихим восторгом в свете ярким светодиодных лампочек на натяжном потолке. Только голосок быстро прерывает острожевший мамин тембр. — Она очень плохая женщина, Соня, — нагло врет, по крайней мере, так думает её разум сейчас, а ещё пару часов назад она ждала её не меньше, чем этого темноволосого ангелочка на своих руках. Пора привыкать к новым реалиям.       В задумчивой тишине пальцы Лукиной расплетают детскую прическу. Совсем непривычно быстро это удаётся, и в таком же молчании нежные руки продолжают купать дочку. Оно не прерывается ни на миг, кроме как плеском воды, а потом и шуршанием полотенец, скрипом двери, шкафчика с пижамами дочки и её кроватки в комнате. — Почему плохая, мамочка? — спустя много времени нотка недоумения округляет детский взгляд. Мама рядом, и что ещё для счастья надо? Только юный разум не понимает, что реальный мир намного суровее, нежели мамины слова. А мама смотрит в детские глазки также молчат — сказать нечего, а врать — незачем. — Ты сама говорила, что плохих людей не существует — есть только те, кто боится быть хорошим. А Таня вчера коленки разбила, когда меня ловила, чтобы я не ударилась, когда в ванной поскользнулась. Я тебе пыталась сказать, но… Па-а-па меня забрал. Ей, наверняка, было очень больно стоять — там же камушки, а у неё болячки — я сама кровь видела вчера, — убедительно не по возрасту рассуждают девчачьи губки, каждым словом полоща маме по сердцу новые раны.       Она во всем виновата. Она мной пользовалась. Она получила по заслугам. Она виновата. — Соня, давай мы не будем больше поднимать этот вопрос? — слабые руки притягивают тело дочери поближе к себе. Вновь грудь ощущает тихое сердцебиение, что когда-то давно она носила внутри, и становится от того спокойнее. Глаза вдруг ощущают невыносимую тяжесть, и к черту окончательно идут все обещания «постараться по-быстрее» благоверному. Медленно и спокойно Лаура проваливается в сон, вдыхая запах родной плоти, даже не дождавшись заведомо признанного мира. — Ладно, но… Хорошо, мамочка, — немного ворочается на месте девочка, буквально следом предаваясь приятному отдыху, как и Лаура. Мама рядом. Мама всегда будет рядом.

***

      Акт моргания подразумевает собой два не очень сложных, но взаимоисключающих и циклично сменяющих друг друга движения, бриллиантом которых является бессменная m. levator palpebrae superioris. Нервный импульс быстренько пробегает по глазодвигательному нерву, выбрасывая в синапс содержимое миллионов везикул с ацетилхолином, которым тут же суждено погибнуть, едва успев добраться до своих рецепторов: каскад настоящих биохимических фонтанов и без того коротенькая мышца уменьшается вдвое, а итог один — мы видим все, что есть перед глазами, а иногда и то, чего нет. Стоит только перестать напряжению сковывать между собой ниточки актина и миозина, как все происходит ровно наоборот, но совсем иначе, а итог абсолютно противоположный — яркая картинка перед глазами исчезает. Но не всегда. И никогда не знаешь, какой из таких эпизодов окажется последним. Настоящая магия.       Когда женские веки приподнялись вновь, казалось, что не проходило нескольких часов беспробудного крепкого сна. Из широкого окна, увенчанного кремовыми портьерами, все так же бился усталый свет, а из-за стекла — скрип унылого дождя, что никак не хотел прекращаться. Голова быстро напомнила о своём наличии, от чего веки неприятно зажмурились, пробиваясь разрядом боли где-то глубине мозга. Соня мирно сопела, только уже утыкалась носом не в мамину мягкую грудь, а в ушко плюшевого зайца, запутавшись в одеяле. Небольшой будильник, что стоял на прикроватной тумбочке, быстро напомнил, что с предыдущей картинки прошёл отнюдь не миг. Тяжёлый вздох разрезает бронхи от понимания — «постараюсь побыстрее» растянулось почти на два часа. Нужно было подниматься, и с минимальными потерями Лаура делает это — кроватка тихонько скрипит, а маленькая Софа лишь сильнее зарывается в плюшевую игрушку фарфоровым личиком, на которое спадают темные волоски с висков и челки.       Все ещё слегка влажные волосы оказываются приятно сжатыми у корней, когда за спиной женщины тихо закрывается дверь в комнату дочки. И снова тот неприятный запах — он никуда не делся и, кажется, теперь никогда не выветрится, открой она хоть все на свете окна. Шаги тянут унылое тело на кухню. Она обещала.       Запах алкоголя здесь становится немного отчетливее, то ли от его источника, но, скорее всего, от обострившегося внутри чувства. Не нужно долго искать — он сидит ровно там, где и добрых два часа назад, только вот, несмотря на количество выпитого алкоголя, его глаза все ещё трезвы. — Извини, я уснула, — вяло лепечут губы, пока взгляд старается не обращаться в сторону мужчины. Кофе — ей нужен кофе желательно с шарлоткой. Белая керамическая чашка оказывается на подставке кофемашины совсем бесшумно, чего нельзя сказать о происходящем сейчас за спиной Лауры, да и в голове женской точно царил хаос — оглушающим эхом на виски изнутри давил монолог, который теперь уже голос из прошлого вырезал на каждой клетке умирающего тела.

Нет, подожди, пожалуйста, только не уходи, я тебя прошу, пожалуйста…

      Приятно зудит бегущая по многочисленным трубкам вода, да только даже та не справляется с шарканьем мужских стоп за спиной. Сухие руки упираются в холодную мраморную столешницу — не стол, а какое-то надгробие на могиле. Позади отчётливо слышатся шаги, от чего мысли ненадолго отпускают и возвращают в реальность. Теперь хочется другого — лишь бы не ощутить сейчас его рук на себе. Не материализуется. — Когда я увидел вас спящих, то понял, что творил все эти годы, — оглушает теперь шёпот, что вместе с крепким перегаром обдаёт сырые волосы у мочки уха. Холодные и от пота влажные ладони оказываются на стертой талии быстрее, чем успевает закончиться мысль Лауры.       Их разделяет только тонкая ткань шелковой майки, от чего к горлу подкатывается жёсткий ком. Кофемашина, как назло, продолжает делать кофе. Глаза невольно закатываются. — Открой окно, — сипят от пересохших слизистых женские связки, на что в ответ получает влажный след губ жилистая шея. Они не касались её пять с лишним лет. — М? — сладко бормочет грубый от природы тембр, будто не расслышав просьбы с первого раза.

Хочешь, я изменюсь? Пожалуйста, ты только не уходи…

— Окно открой, — чуть резче произносят губы. Голова легко притягивается к плечу, от чего теперь лишь неприятный осадок слюны ласкает шею. — Душно, — несмело и ладони борются за личные границы, отрывая руки Виктора от ткани. Чертов кофе до сих пор не готов.       Кончики пальцев напрягаются, от чего легкой болью пропечатывают ямки под женскими рёбрами, косо выпиравшим сквозь кожу. Воздух со свистом прокатывает через напряженные крылья носа, но, несмотря на подкипающую злость, мужчина повинуется. Быстрыми шагами он добирается до окна, парой движений нараспашку открывая злосчастную форточку, после чего такие же быстрые движения заставляют его тело ощущать женскую спину своим животом и не только. Наглая ладонь без всяких просьб заходит слишком далеко, от чего тут же охватывается слабыми костяшками пальцев Лауры сквозь тёплую шелковую ткань. Голубые глаза молниеносно оказываются прикованными к его лицу, которое было не по-доброму приятным, от чего желание поскорее избавиться от ощущения мужского присутствия оказалось особенно острым. — Соня может проснуться. Проклятая кофемашина так и продолжает гудеть, лишь начиная заливать первые капли эспрессо в чашку. Его глаза холодны, а руки противны, но ни одно не сдвигается с места. В голову Лукиной закрадываются нехорошие мысли, и голос вместе с тем становится громче.

Я все сделаю, все, чего ты захочешь, только, пожалуйста…

— Не может, — и очередной след помятых губ впечатывается в тонкую кожу щеки — целится туда, да только попытка увернуться делает хуже, и холодный поцелуй прилетает прямиком в яремную ямку. — Забудь её, Лара, неужели, ты не понимаешь, что она все это спланировала, что только она виновата в этом — она разрушила нашу семью, — уверенные и наглые поцелую стали ползти вниз, ведь холодное тело уже не сопротивлялось, желая заткнуть уши, чтобы не начать верить в этот бред.       Не выходит. Слишком долго на уставший за годы мозг действовали психотропные, чтобы отдавать себе отчёт в том, что наверняка должно принадлежать только тебе — потерян контроль над мыслями от слова «совсем». Она перестаёт сопротивляться его искусственным ласкам, больше ей не хочется ничего. Гребанный кофе наконец готов, только в чашку с приятным напитком погружаются не губы брюнетки, а бретелька резким движением сорванной с груди майки. Не хочется даже взглядом останавливаться на его лице, что противно прорыдавшим несколько дней напролёт глазам, а будто назло сухие губы ползут все ниже — туда, где давно обосновалась липкая ладонь.

Молодец.

      Голова вскидывается не в порыве приятной страсти, как когда-то наивно рисовал себе одурманенный окситоцином разум, а в попытках зарыться с макушкой в матовый потолок, чтобы хотя бы тот забрал самую малость ощущений, становящихся с каждым прикосновением противнее. Его голос что-то продолжает вторить, но до слуха он добирается только гулким эхом, растворяясь в просторной комнате ровно до тех пор, пока жесткие бёдра не оказываются сжатыми теми же ладонями.       Отвратительное ощущение поселяется внутри, когда позвоночник приземляется прямиком на покрывало семейного ложа, а глаза упираются в итальянскую люстру, выбранную ещё много лет назад идеальной семьей. Ногам становится холодно — в сторону летят лоснящиеся бриджи, а следом голова даже не успевает понять, как уже во рту начинает перекатываться что-то твёрдое и по-приятному тёплое. Женское тело повинуется, ведь делать больше ничего не приходятся. — Твоя Таня так точно не умеет, — сквозь сбитое дыхание бормочут мужские губы, когда с серьезными усилиями удаётся вогнать влажный половой орган в сухое тело. Это стоит невероятной боли, от чего разведённые мужским телом стопы с силой упираются в матрас, пока ладони невыносимо сдавливают под собой одеяло, но это лишь цветочки — оказавшийся не на своём месте язык тут же начинает кровить, пораненный зубами, от чего привкус мужской плоти украшает оттенок железа.       Спустя несколько минут пытка так и не кончается, да и боль к тому времени становится привычной и даже иногда исчезает, но лишь иногда. Появляясь вновь, заставляет горло издать сдавленный стон, а мужчину оттого ускорить темп, пока в один момент он не становится критическим. Ступни к тому времени уже собрали под собой гармонь из складок, а сиплый и протяжный хрип оказался финалом терзаний. Мужское тело упало рядом, и грудная клетка обоих начала пытаться восстановить ритм. — Я думал, ты только внешне помолодела, а ты и внутри «как в первый раз», — очередной скользкий поцелуй упирается в кожу только теперь неподатливо приоткрытых губ Лауры. Вкус крови никуда не делся, но тошнить её начинает только сейчас. Наверное, совпадение. — Да. Ты прав. Так она точно не умеет, — совсем тихо отвечает женщина, решая не договаривать остаток фразы, припасая тот в крошечной шкатулке, что теперь никогда не всплывет со дна её памяти. Ноги все ещё потряхиваются, да только что-то влажное слишком неприятно обнимает бёдра со стороны покрывала, от чего приходиться встать. — Я пойду Соню проверю, — будто замечать такие пятна за последние дни для неё стало обыденностью, худые до больного бёдра спокойным шагом отправляются обратно на кухню. Холодный кофе немного сбивает тошноту, ощущать в нем же вымоченную ткань на своём плече становится неприятно.       Звонко пустая чашка отправляется в посудомойку. Больше Лауре делать здесь нечего, и быстрыми шагами она спешит к двери, на секунду опаздывая — мужские губы касаются её носа, а ладонь зарывается в смятые волосы. Раньше так могла делать только она. — Приготовишь ужин? — Конечно, — коротко кивает она и улыбается, в ответ оставляя на мужском подбородке сухую печать. Кухня наконец покинута, да только спящая все ещё мирно в своей постели дочка не оставляет выхода — путь Лукиной снова лежит в ванную, где струи горячей воды помогут смыть с себя и эту грязь. Вода, как оказалось, отлично удаляет даже трудновыводимые пятна.

Я все, что хочешь, сделаю, только не говори так, пожалуйста…

***

2 июня 2010 года

      «Женька! Не сдирай — будут шрамы, » — убедительно вещал мальчику с разбитыми коленями мамин голос. Теперь все её тело — да чего там — вся жизнь стала одним сплошным шрамом, оставленным бездушной судьбой. Так бывает: вот ты есть, а тебя никому не надо. Новые капельки быстро просачивались сквозь трещинки в струпе, вскоре пропитывая всю рану сладкой алой кровью. Тальк не помогал никак, а будто лишь сильнее выкачивал из разорванных сосудов плазму с форменными элементами, которые никак не хотели агрегировать.       На всю квартиру приятно заиграла мелодия домофона, от чего выхода не оставалось — тонкое хлопковое платье, что отлично спасало от назойливой июньской жары, сползло по выпрямленным ногам Татьяны, неприятно начиная липнуть к никак не заживающим ранам на коленях. Босые ступни быстро вышагивают по блестящему паркету, пока лицо женщины сморщивается от первых движений в болезненной гримасе. Коротко всматриваясь в изображение крохотного глазка, только теперь она понимает, что ставшие в последние дни незаменимыми очки остались на той самой кровати, где она пару мгновений назад упрямо пыталась остановить кровь. — Мне казалось, у вас есть ключи, — спокойной проговорил приятный голос, пропуская новую хозяйку этих квадратных метров внутрь.       Милая девушка лет тридцати со светлыми собранными в пушистый пучок волосами уверенно прошла внутрь, держа в руках какую-то толстенькую папку. — Да, Евгений мне передал комплект, но я не хотела врываться в вашу жизнь, — приятная улыбка расплывается на лице Елены, пока та аккуратно закрывала за собой дверь уже как месяц собственной квартиры, где на птичьих правах жила Татьяна Алексеевна. — Мне осталось буквально пару полок в гостиной освободить и все, — острый женский подбородок быстро опускается к груди, а отекшие пальцы отбрасывают наверх выбившуюся из наспех сооружённого безобразия прядку челки. — Может чай или кофе? — оборачивается зелёный взгляд лишь на входе в комнату, замечая спокойно двигающуюся следом за ней девушку. Аккуратные босоножки на ее ногах нещадно царапали ещё не вскрытый в этом году лаком паркет. От каждого её легкого шага по сердцу Гальковой вырисовывалась остриём ножа очередная царапина, что, как трещинка на корочке колена, кровила. — Нет, спасибо, Татьяна Алексеевна. В такую жару точно не до этого, — тихонечко смеётся та, откладывая папку вместе с небольшой сумочкой на комод с резными белыми ножками, что обосновался в коридоре прямиком под картиной, что сейчас уже ждала своего нового места, прикрытая простыней.        Просторную комнату заливает слегка тёплый солнечный свет, от чего на каждой дощечке рождается новый солнечный зайчик. Они отскакивают повсюду, придавая какой-то по-настоящему волшебный вид высокому потолку с аккуратной хрустальной люстрой по центру, которая ещё красивее распускала одинокие лучи небесного светила на тысячи ему подобных лучиков, играющих уже по стенам, мебели и даже нежно-желтому платью светловолосой женщины. — Мне казалось, вы уже должны были вывезти мебель. Или вы сейчас собираетесь? — задумчивая морщинка появляется на лбу Лены, пока она сама присаживается на мягкий диванчик у одной из стен. С такого ракурса комната казалась абсолютно голой, не похожей на фотографии, показанные риелтором, и даже никуда не испарившаяся мебель не спасала — будто наполняло её что-то отнюдь нематериальное и физически неосязаемое, но такое заметное. — К сожалению, она остается здесь. У нас поменялись планы, и теперь нам просто некуда её вывозить, — женское лицо стягивает наигранная улыбка, когда в светлой комнате гремучим звоном раздаётся собственный голос, от чего руки с ещё большей спешкой начинают укладывать в коробки разного калибра книги, что всегда стояли в стеклянном серванте слева от телевизора. — Тогда мне стоит завтра договориться с грузчиками, — кивает в ответ девушка, быстро покидая комнату и вновь возвращаясь на своё прежнее место спустя несколько торопливых шагов с толстенькой записной книжкой и мобильником в руках. — А почему, если не секрет? — уже что-то рыская среди сотен страничек, продолжает неторопливый разговор Лена. — Она вся должна была переехать с нами в новый дом, но сделка сорвалась, да и… Я все ждала, что начнётся что-то новое, и вот все кончилось, — усмехается через силу уставший голос, но смех этот скорее тихая истерика, что вот-вот перехлестнёт её терпение и выльется наконец в ничего не предвещающий мир.       В этот момент голубой взгляд сидевшей за спиной Тани девушки отрывается от разнообразных, но собственноручных записей в блокноте, задумчиво выдерживая паузу. — Он вам изменил? — пулей вылетает из припудренных ванильным блеском губ. Кажется, что эта милая девушка ждёт реакции обиженной словами женщины, но в её мыслях не возникает ничего подобного. — Что? Кто? Нет, вы нет… Я любила не мужчину, а человека, — шепчет последнее, окидывая взглядом высокие шкафы с резным белым деревом по краю зеркальных створок. Больше они никогда не почувствуют запах книг, а завтра их наверняка какой-то парнишка-бунтарь раскрасит граффити или банда таких же разобьёт на мелкие осколки натираемое по редким выходным Таниными руками стекло. — Вы её вывезете на свалку?   — Она не очень подходит под тот дизайн, который нам разработал архитектор, — светло улыбается девушка, что спустя секунду, когда липкий скотч с треском отрывается от бабины, запечатывая последнюю коробку с прошлым, отвечает на телефонный звонок, удаляясь из своей новой гостиной, закрывая за собой красивые двери со стеклянными вставками, чтобы лишний раз не мешать прощаться прошлой хозяйке с родным местом.

***

      Последние коробки занимают своё место в небольшом багажнике белой «Camry». Женские колени, что в ближайший час будут жить неподалёку от бардачка, начинают неприятно ныть, от чего и без того напряженные Танины щеки сковывает гримаса боли. Пока руки парня укладывают удобнее картины на заднем сидении, на глаза женщины попадается вовсе не утешающая её картина — почти насквозь пропитанные темной сладкой кровью пластыри на обеих коленях. Пальчики лишь едва уловимым касанием вызывают дикую боль, но и та сменяется ласками хлопковой подклады летнего сарафана, чтобы лишний раз не пугать рано повзрослевшего сына.       На его щеках едва видна улыбка, но уверенности в глазах не меньше, чем было много лет назад у его отца. Боль отступает вместе с тихим щелчком ремня безопасности, и тихая музыка начинает сопровождать долгую дорогу по кипящему асфальтом городу в её новое место жительства, давно обжитое двумя людьми. — Мам, ты знаешь, что я живу с девушкой, и, — голос Жени ненадолго замирает, пока быстрыми движениями взгляд оценивает обстановку на дороге. Вылавливает себе время подумать, да только мама быстро то раскусывает, внимательно и тепло начиная смотреть на выросшее чадо. По его лицу было не трудно заметить — волнуется, да только она сама трусит не меньше, прекрасно зная, чьи светлые косы заставляли парня нервничать неделю назад, казалось, больше, чем её саму. — Родной, я всегда приму твой выбор — не мне же всю жизнь жить с ней. Это твоя жизнь и… — тихий и одновременно с тем тяжкий вдох расправляет легкие. Как бы в глубине души ей хотелось услышать в ответ на следующий вопрос «нет», но прекрасно понимающее все сознание тут же окатывало ледяной водой — ничего, кроме «да», она не услышит. От этой мысли легкий холодок прокатил по коже, заставляя разум протрезветь. — Это та девочка, что была на слушании? — наконец собрались все слова в кучу. — Да, — спустя долю секунды, уверенно кивает он, останавливаясь в метре от бампера впереди затормозившего на светофоре автомобиля.

11 октября 2009 года

      Нежно обласканные ещё тёплым ветром осенние листья быстро превращаются в серую противную массу — стоит только дождю нещадно те залить своими слезами, как они, прежде полные жизни, сдаются. Такую погоду он ненавидел за многое — продуктивность от серости, что в миг укутывала район, падала до нуля, а если учесть, что, как правило, истерика матушки-природы начиналась, когда он был на работе, возвращаться домой приходилось так, как приходил он на неё — не имея никаких средств на защиту от осенней непредсказуемости.       И все-таки это место он любил даже тогда, когда оно выглядело депрессивно «после дождика в четверг». Темно-коричневые лавки обновляли краску каждый апрель, вплоть до ноября давая возможность ластиться к некогда живому дереву — будь то человеческое тело или опадающая неспешно листва. С веток капала противная прохлада, как назло, через раз попадая за шиворот пальто. Забыть шарфик было так предсказуемо. Длинная аллея, через которую в тёплое время года лежал путь Жени до работы и обратно, пустовала, за исключением нескольких мамочек с красивыми колясками, для которых прогулки с четырёх до пяти стали частью ежедневной рутины.       Те самые лавки пустовали, хотя мужская память отчетливо помнила, что вчера третья от начала слева была занята девочкой с огромным портфелем и мальчишкой в нараспашку развивающемся ветром пиджаке, а где-то посередине пожилая дама кормила своим мороженым мелкую собачонку, что вилась вокруг неё, читавшей книжку, без шлейки. Да и какому дураку в голову придёт в дождь сидеть на этих самых лавках? Эта мысль позволила его губам слегка растянуться в улыбке, когда уже ближе к концу парка, носом туфель отбрасывая в сторону крупный сырой листик, он увидел абсурдную картину.       Блокнот, что скрепляли крупнокалиберные металлические колечки, ласкала мягкая кисточка. Она перебегала с одной капли на другую, а те так и падали на плотную бумагу с раскидистого каштана, доживавшего незнамо какой сезон на одном и том же месте. Светлые девчачьи волосы — они выбивались сплетенными в косу из-под плотного бордового шарфа; они были единственным, что выдавало в облаченном во все темное и широкое юноше, наверняка, прекрасную девушку, хотя, в наше время чем черт не шутит.       Подбираясь к ней все ближе, банальный интерес в его душе нарастал, хотя и желание выведать у человека причину, по которой тот не идёт в такую противную погоду, скажем, в ближайшую кофейню, тоже имело место быть. Остановившись всего в метре от незнакомки, он мельком обратил внимание на зажатую меж грудью и коленями коробочку — плоский длинный футляр из отшлифованного дерева с разного калибра разводами умещал огромное количество маленьких прямоугольных коробочек, а заодно и кисть, что сейчас соединяла на бумаге несколько крупных капель, которые ещё секунду назад холодели ветром на ветке. На их месте расплывались темно бордовые разводы. — Вы грустите? — негромко, чтобы не спугнуть загнанного зверя, начинает вешать приятный голос Жени, но незнакомка будто не замечает того.       Широкая пушистая кисточка несколько раз елозит по брусочку глянцевого цвета красного вина, после чего неброско этот оттенок расплывается обломками по свежей лужице на бумаге. — Будто тебе нужны мои-то проблемы… Они никому не нужны, — хрипло проговаривает очень приятный голос, от чего юноша точно перестаёт сомневаться — светлая коса не соврала. — Допустим, не нужны, но причина и проблема — немного разные вещи, — он осторожно садится на корточки, оставляя кожаный портфель на этой же самой лавочке в нескольких сантиметрах от неё, и глаза — тёмные как смола на деревьях — начинают всматриваться в блокнот, согретый заледеневшими ладонями. — В такую погоду только умалишенный с полностью серьезным видом будет сидеть на лавочке, пока его вещи промокают дождем. Да и рисунки у вас очень вычурные, только вот привлекает в них что-то, точно не цветовое решение. — Что ты со мной так разговариваешь, будто я тебя в два раза старше? Мне всего почти двадцать, — наконец он добивается своего. Монолог венчает не очередной мазок «белкой», а красивые глаза, что в рамке из тяжелых темно-серых мешков заглядываются на парня, будто побитый жизнью щенок недоверчиво озирается на очередного прохожего — готовиться дать отпор, что вот-вот его снова пнут в брюхо. — Как же умело вы перешли на ты, — его рост быстро сходит на нет. Красивые мужские черты лица сравниваются по высоте с задранными выше лавки девичьими коленями. Тёплая ладонь выбирается из кармана и тут же тянется к фарфоровым щекам девушки — та резко одёргивается, но в ответ на это парниша лишь с улыбкой стирает слёзы с её лица. Правда — побитый щенок. — Можно я рядом присяду, или двадцатипятилетним дядям нельзя сидеть с такими маленькими девочками? — Прекрати, — шмыгает носом та, оставляя очередную лужу темно-бордового цвета почти по центру листа.       Времени для пауз не оказывается под рукой, да и оно вовсе было не нужно. Автомобиль вновь плавно начинает двигаться по раскаленному асфальту, а боль в разбитых коленках и не думает утихать. «Судьба, » — незаметная гримаса боли соскабливается с лица блондинки от одного воспоминания страха, что промелькнул в глазах, пока заплаканная девочка, как в кадрах замедленной съемки, падала со стула в ванной. — Это никак не повлияет на моё мнение, — спокойствия в голосе хоть отбавляй, только Женя прекрасно ощущает его натуженность. Осторожные женские пальчики снова поправляют светлую ткань платья, а легкие быстро набираются воздухом. — Она — твой выбор, в который я не имею ни малейшего права вмешиваться. К тому же… — и мгновенно весь запал исчезает, буквально растворяется в воздухе, а дел то — перед глазами снова глаза. Снова, как в фильме, что целиком склеен из двух бесконечно повторяющихся кадров: сияют двумя «сердцами океана» от счастья и догорают пепелищем безысходности в слезах. — Господи, Женька, кого я пытаюсь обмануть. Ты все знал, да? — теперь все, что есть внутри, это стыд. Абсолютно дикое, за мгновенье сжирающее изнутри чувство, которое, кажется, одним махом лишает жизни тысячи, миллионы клеток твоего тела. — Ты про что, м? — словно не понимая, переспрашивает парень, перестраиваясь в левый ряд, где вновь автомобиль останавливается перед красным глазом очередного светофора. Он лишь мельком оборачивается и, если бы не тёмный тент затормозившей параллельно газели, никогда бы не увидел этого. Абсолютно бледные пальцы закрывают влажный лоб — сегодня их украшает растрескавшийся местами розовый лак. По отёкшим щекам медленно ползут слёзы, бликуя яркими солнечными зайчиками на потемневшем окне. Отражение пассажирского стекла двоится и искажает, но повисшее теперь в салоне ощущение перестает быть просто ощущением. Широкие мужские ладони нежно пробираются под напряженные лопатки в легкой и влажной ткани, совсем скоро сцепляясь на противоположном водителю женском плечу в крепкий замок. Как в детстве, его висок упирается в мамину шею, хоть и совсем уже не умещается на тёплом плече повзрослевшая голова. Горяча капля быстро спускается вниз по щеке, красивой дорожкой огибает веточку нижней челюсти и касается его лба. — Кхм, давай так, — слегка трется короткими волосами его макушка, тут же впитывая с нежной кожи мокрые полосы. — Я скажу, что нет, а ты поверишь, потому что, скажи я правду, ты будешь ещё несколько недель точно розоветь при нашей встрече. Мам, я не видел в этом ничего, кроме хорошего — ты расцвела по-настоящему, ты была счастлива, а все остальное меня мало волновало.       Совсем нехотя хватка ослабевает, а виной тому оказывается лишь сменившийся на более приятный свет светофора. Его бы воля — прижаться к материнской груди и никогда не отлипать. Только вот детство давно прошло, да и прижиматься в пору ей — той, что всю жить пыталась сделать лучшей. Как идеально стабильный до тошноты крем, зелёные глаза не плывут никуда даже под прямыми лучами убивающего температурой солнца. Только мелкие горошины катятся упрямо вниз, а разум впервые за последние несколько суток выключается — страшно спать, когда все, что ты можешь увидеть в темноте, это напряженные, донельзя выправленные по струнке худые колени, что через секунду сменяются мокрым асфальтом. Самый страшный кошмар когда-нибудь точно станет реальностью.       Темнота длиною в несколько десятков километров оказывается секундой. Она прерывается только лишь у подъезда высоченного дома, что обосновался на другом конце города. Приятная желтая кладка никак не поднимает настроение. В глазах солено от так и не перестававших течь слез, что быстро скользили по гладкому лицу, разбиваясь об приятную легкую ткань, в ниточках которой путались мелкие кристаллики соли.       Руки прижимают к груди ближайшую коробку с заднего сиденья, и она оказывается первым, что добирается до квартиры на предпоследнем этаже. Опираясь коробкой в несколько раз массивнее о стену, рука Жени легонько нажимает на ручку. Приятный свет ласково выливается через раскрывшуюся дверь на лестничную клетку, а буквально через пару мгновений в метре от неё по ту сторону двери вырастает юная девушка в коротких джинсовых шортах и наспех заправленной в те футболке, поверх которой спускалась длинная коса пшеничных волос.       Приятным холодком кондиционера встречала прихожая, да только несмотря на это щеки наигранно незнакомой Татьяне Алексеевне девушки были красными, а ладошки напряжённо теребили вьющийся хвостик где-то ниже талии. — Здравствуйте, — и будто подкрепляя свою трусость, она кивает, делая тут же шаг назад.       Карий взгляд парня быстро то ловит и понимает — что-то не на шутку настораживает его в этих щечках, но деваться некуда. Он быстро переступает порог своей квартиры, опуская коробку на пол, а сам оставляет почти мгновенно на багровой коже след своих губ. Только та становится за секунду пунцово розовой, а глаза, кажется, уже добрались сквозь пол до первого этажа. — Мама, это Надя, Надя — это мама, — легко его ладонь опускается на талию девушки, от чего испуганный взгляд наконец вздымается. Девушка быстро меняется в лице, пытаясь соорудить что-то похожее на улыбку, но выходит плохо.       «Вся в неё, » — быстро проносится в женском разуме, да только приходится брать ситуацию в свои руки, а тем более — себя. — Меня зовут Татьяна Алексеевна, но вы можете называть меня… Как вам в общем удобно будет, Надя. Можно ведь Надя? — приятная улыбка касается женских щёчек, что высохли от минутного жара улицы. — Конечно-конечно, — спешно кивает девушка, от неловкости переминаясь с ноги на ногу. Лёгкая ладонь испаряется с Надиной талии, а следом страх накатывает вновь слишком быстро. Щеки розовеют, но уже не так быстро из-за немой паузы, которую теперь решается прервать сама девушка. — Можно я вас по имени-отчеству лучше? — все ещё неловкость сковывает плечи, но приятное лицо женщины напротив начинает казаться располагающим к себе, а от того и коленочкам становится спокойнее.       И все, что остается делать Татьяне Алексеевне, это мило улыбаться в ответ. — Как вам будет удобно, Надя, — подбородок кивает, едва ли каясь шеи, после чего взглядом она находит в знакомом коридоре нужную дверь. — Я на пару минут отлучусь, ты не носи без меня вещи, Женька, — коробочка их её рук остается на высокой тумбе рядом с дверью, а сама женщина довольно быстро направляется в ванную, оставляя молодых людей наедине. — Женя, я… Только не кричи, пожалуйста, — мигом взгляд Нади становится абсолютно стеклянным. Голос сходит на шёпот, то ли от страха, что с каждым ударом сердца проталкивает в новые клеточки всего тела, а от того и влажная ладонь не замечает, как цепляется в крепкую руку парня. — Мне самой очень страшно. Я не специально, честно… Я не знаю, как оно, но… — и пальцы свободной изо всех сил теребят в кармане шорт пару тонких пластиночек, уже не в состоянии то терпеть. Как решающие карты, они раскрываются перед взором парня, пока Надин взгляд тонет где-то в полу от стыда — никакой радости от этого чувства внутри нет. Одна боязнь — то ли сейчас накричат, через слово упоминая про безмозглость, то ли крепко оставят пощечину на щеке, а может и выставят за дверь. — Я беременна, — от переизбытка эмоций её щечки быстро бледнеют, хотя внутри горят алым пожаром. Проклятый стыд позволяет себе в разы больше положенного. — И это нужно как-то решать, — в разы тяжелее выдавливают из себя губы, что она готова сама себе за такие слова разбить в кровь.