newtext.

And still a glow surrounding you И все ещё сияние окружает тебя The dandelions blew our wishes to the wind Одуванчики развеяли наши желания по ветру Come back and bring them with you again Вернись и принеси их с собой снова

      Никогда не знаешь, что случится в следующий миг. Особенно понимаешь это, когда вновь оказываешься прямиком лоб в лоб сбитым с тем, от чего убегал. Подгибая колени под тонкую ткань шелковой юбки, которая вовсе не греет, нос нервно шмыгает в очередных попытках вернуть на место пытающуюся сбежать слизь. Спина давно уже позабыла это чувство, но, видимо, придётся вспоминать его вновь — вжимаясь тонкой тканью успевшей быть схваченной кофты, особенно начинаешь ценить тёплое кресло на маленькой кухне.       Пахнет противной сыростью вперемешку с дешёвой от своей негодности едой. От того к горлу подкатывает отвратительны комок тошноты, который приходится сдерживать через огромную силу — либо так, либо прямиком в майскую ночь, скукоживаться от дрожи на лавочке. Лучше потерпеть.       Где-то в дальнем углу у входа звенит противная музыка ветра — ничего от музыки в ней нет и в помине. Начинает легонько потягивать алкогольным шлейфом, от чего в голове промелькивают пестрые картинки утреннего разговора с отцом. Тошнить начинает сильнее, а за соседствующий с угловым столик усаживаются две женщины, совсем такие, к коим колким словом причислял совсем чистую Надю мужчина. Их разговор совсем не интересует её — лишь бы не выгнали сегодня её отсюда без рубля в кармане и дома.       Недолго думая, одна из дам, чьи бордово-малиновые волосы были неаккуратно собраны на затылке белым крабиком, оборачивается к девушке, ладонью с приклеенными на клей-момент ногтями охватывая спинку стула своей спутницы. — Это наша территория, милочка, — голос, пропитанный очень давно продуктами распада алкоголя, убеждает юную девочку в реальности и, как бы не было парадоксально, отрезвляет воспалённую трезвость.       Несмело девичья головка оборачивается, представляя как нельзя ясно прекрасных, но чересчур побитых судьбой девушек Наде. От пробегавшегося в носу аромата она ёжится, но старательно то скрывает. Мама её учила уважительно относиться ко всем людям, независимо от их социального статуса и материального положения. — Что, простите? — освобождая горло тихим хрипом от скопившейся слизи, девчачий голосок кажется ещё нежнее.       А это злит милых дам не на шутку. Где-то над ними начинает быстро моргать лампа накаливания в дешевом плафоне, через мгновенье трескаясь и потухая, чем окончательно переманивая на себя внимание девушки. — Клиентов наших не переманивай и проваливай быстрее отсюда, пока не огребла, — по-детски блестят поднятые кверху зрачки, оголяя воспалённые склеры от припухших век.       Спустя мгновенье до Надежды наконец доходит, что имеют в виду женщины, но то быстро заставляет её губы сжаться. Была бы рядом мама, можно было бы спрятаться за её гнутую в осанке спину, но мамы нет. Был бы рядом Женя, он бы даже не позволил ей сюда зайти, но Жени нет. Никого больше нет. — Нет, мне негде ночевать. Я даже не думала… — судорожно оправдания начинают выливаться приятным тембром сквозь побледневшие губы, хотя в груди от того становится ещё пуще — вакуум вместо пустоты высасывает все, давая понять — такими темпами скоро она окажется «по ту сторону баррикад». Отец был прав.       И пока высокий с чемоданом и в чёрной натянутой до самых бровей шапке с нашивкой «Sport» не собирался даже вникать в бессмысленную бабскую болтовню, умелый взгляд оценщика сделал свой выбор. Пропахшая автоматным кофе и автобусом куртка оказалась на соседнем с Надей стуле, тут же заставляя ту спустить ноги из-под подола юбки, которые сразу же охватила стая мурашек — не холод вовсе. Страх. — Пять косарей можешь получить, кисуля, — он вальяжно протягивает свою ладонь к молодой коже, от чего девушку тут же током пробивает, заставляя забиться в самый угол, прежде отзвенев дешевыми стульями о ножки кривого стола. — Ну чего ты, крошка, работенка не пыльная, а ротиком постараешься — ещё пятихатку накину.       Пулей с крокодильими слезами на глазах она выскакивает из злополучного заведения. Прохладный ветер заставляет почти мгновенно аккуратные соски нагрубеть и неприятно тереться о мягкой белье. Эта была самой хорошей из всех на данный момент имеющихся проблем.       По ногам бежит очередная холодная судорога, которая поднимается на живот, спину и плечи. Когда глаза, также дрожащие от крупно капающих из них слез, вздымаются на темное небо в попытках хоть немного успокоиться — видят лишь темноту и ни единой звезды.       «Главное, чтобы не пошёл дождь, » — про себя молится светлая голова, а она уже неохотно волочет ноги к своему единственному на эту ночь ночлегу. Лавка у входа на вокзал сегодня к огромному счастью пустовала, только запаха своего она никогда не лишится. Противно терпя очередной приступ рвоты, девушка усаживает аккуратные бёдра на самый край, дабы не стать удобной подушкой для какого-нибудь человека, не имеющего постоянного места жительства.       Все тело сводит судорога. Она вновь вспоминает руки того мужчины с запахом экстраэконом-класса, от чего слёзы начинают выжигать кожу. Хочется, чтобы прямо сейчас весь этот ужас прекратился — закончился страшный сон, наступило утро, в котором мама бы спешно пекла оладьи и разрешала прогулять первую физкультуру.       Настолько сильно ей этого хочется, что веки сжимаются до боли, но оставляют ее на все той же лавке спустя пару секунд, они видят лишь слабо различимые в темноте ещё более чёрные капли на асфальте.       По длинному светлому коридору ноги в красивых босоножках бегут, иногда пропуская шаг. От скорости солнечные блики, отражающиеся от блестящих ремешков скачут по стенам, выкрашенные на 2/3 высоты краской. Сбивая дыхание и пульс, девушка останавливается не скоро. Руки крепко сжимаются за спиной и голова крепко вжимается подбородком в худое плечо. Противная ткань в серую полоску отвратительно колется, но даже это можно терпеть — она ощущает её рядом. Запах материнской кожи, что ласково качала на руках годовалую кроху, не в состоянии уснуть без того отныне. — Мамочка… — вздохи судорожно засасывают в легкие литры воздуха. Так громко Надя дышит от изнурительного бега, что не может отдышаться, а, может, надышаться. — Мамочка, прости, я такая… Мама! — когда эмоции берут верх, искалеченная детская психика не выдерживает. Она больно сдавливает изнутри все нервы, заставляя взрослую дочку прижаться к запавшей груди так, как в детстве, оказываясь словно защищённой от всего злого мира непробиваемой броней родного человека.       Мысленно сотнями молитв одновременно она просит лишь одного — чтобы эта сила, сделавшая ее в мгновенье непобедимой, не растворилась в кубометрах спертого воздуха. Не верится, но на спине она почти мгновенно ощущает теплоту ладоней — они по-родному запутываются в длинных волосах, сразу давая понять, кто рядом, вселяя ещё более крепкую надежду, да только следом и слух лишает вероятность небытия шансов. Это она. — Тщщ, тише, моё солнце. Не кричи, крошка, горло заболит, — совсем спокойно женские бледные губы танцуют этот вальс. Ему аккомпанирует совершенно мирный тембр — и нотки в нем нет взволнованной, только пальчики выдают, нервничают да так и продолжают поправлять светлые растрепанные волосы, приятно зависая над завитком Надюшиного уха.       Через силу от нескольких минут, впитанных слезами в грудь неприятной ткани, девушка с огромным страхом отрывается от неё, но даже не планирует отпускать. Настолько крепкой бывает неверение, что заставляет убеждаться в очевидном бесконечно. Красивые от воспаления глаза пробираются выше сухого горла, обнимая тонкую линию подбородка, ямочки щек, почти не выступающие скулы, а все ради чего? Хочется ахнуть, увидев родные глаза. Точно она. Точно мама. — Мама… — как мантру теперь готовы повторять это слово соленые губы, не понимая, чего же не хватает этому лицу, как всегда светло визирающему на непутевое чадо. — Где… Где твои очки? — точно подмечает разум совсем быстро, ведь такое не упускают, привыкая к чёрной оправе вместо бровей с малолетства и первых в жизни горячих почти материнских рук.       Только в ответ губы брюнетки не испускают и звука. Только выгибаются в натуженной женской любовью улыбке, чтобы скрыть неприятный комок, что хочется скальпелем иссечь из самого горла, желательно задевая общие сонные и яремные. Намерено. Чтобы не мучиться. — И за ними, оказывается, есть мир, представляешь? — и тихо смеётся, сдерживая истерику. — Ничего, так мне даже лучше, наверное… — Прости меня, это… Это я тебе… Я в чай тебе… Там немного было, мама, честно! Это все он, он меня заставил! — истошный крик начинает раздирать девичье горло, да и толку. Его вновь глушит грудь — мамина, родная, крепкая. Только Надя того не замечает, пока женские руки не начинают сжимать ее худое тело, в попытках успокоить пальцами давя на хребет.       Оторви от себя сейчас её лицо, непременно бы она закричала громче — терпеть эти слёзы Лукиной становится просто невыносимо. Во рту ощущается горькое предательство, а в спине — запах холодного металла, который ненароком впился прямо в межреберье. Ничего, и в этот раз переживет — её любви хватит, чтобы стереть из памяти детскую шалость, а следом оставить на горячем лбу поцелуй, всегда целебно умевший успокоить её. — Тщщ, верю, правда. Ты у меня слишком наивная, слишком любимая, моя девочка, — под нос самой себе, потому что сияющее острие не даёт как следует расправить легкие, голос баюкает и маленькую девочку, что совсем давно выросла, и мамин разум, который никому не посмеет дать своё чадо в обиду. — Надюшка, — чьи-то тёплые ладони быстро трут застывшие за четверть часа щеки. От них пахнет чем-то очень привычным, но спросонья красивые глаза становятся еще краше и в несколько раз больше, чем некогда раньше, точно у принцессы. — Моя девочка, просыпайся, глупенькая, — и растирает бледные щечки сильнее, пока те быстро теплеют от родных рук. Она рассматривает наконец любимое лицо в полудреме, а следом бросается на его шею, даже не замечая, как жарко становится от флисовой кофты, что мужскими руками оказалась минутой ранее накинутой на застывшие плечи — греет совсем не она.       Внутри борется так много, но сильнее всего бьют по рукам навязчивее мысли. Воспоминания вдобавок колко стреляют в грудь, навылет, заставляя ещё грубее вжиматься озябшими пальчиками в мужские лопатки. — Нашла место для отдыха… — горячие губы Жени совсем по-родному наконец впиваются в висок, что быстро пульсирует, ощущая живость красивых и холодных Надиных волос.       Глазам, всё ещё заспанным, в пору разреветься, только так и не ясно от чего: она совсем не забыла свои громкие слова недельной давности, да и совесть в перемешку с любовью и гордостью не даст этого сделать, а разум, что последние дни добивал измученную девушку мыслями о своей же ничтожности, тянул одеяло в свою сторону не меньше. Какая, в конце концов разница — горячие горошины быстро заполняют собой холодные веки и причины не спрашивают, чтобы перебраться через эту ватерлинию, а самостоятельно начинают с присущей им наглостью катиться вниз, да прямиком навстречу его пальцам, расплываясь ручейками в папиллярном рисунке. — Я думала, что… У тебя уже какая-то хорошая девушка…       Его взгляд заставляется один миг голос утихнуть. Нет, он вовсе не пугающий и не устрашающий — она в один миг понимает весь абсурд своих слов, замечая, как лишь кончики губ парня приподнимаются вверх. Становится невыносимо стыдно, от чего согретые его теплотой щеки наливаются кровью до багрового оттенка, а слёзы текут все сильнее. И Наде самой страшно — никогда в жизни она так часто, как сейчас, не знала себя в слезах, да и, как оказалось, он её слез не видел. — Правильно думала — самая лучшая, — приятный шёпот раздаётся где-то над девичьим ушком, заставляя забитый нос шмыгать. Он это тоже слышит, от чего платок быстро оказывается в более нужном сейчас месте, чем карман его куртки. — Лучше и нельзя было придумать, — и вжимает озябшее тельце в свою грудь, ощущая, как горячие слёзы отпечатываются на его шее, цепляясь за ворот рубашки и тут же теряя тепло. — Лучше и нельзя было мечтать… — окончательно добившая все женские сомнения фраза даже не успела закончиться, как холодные руки крепче прежнего сцепились за широкой спиной. — Я самая отвратительная… — чуть слышно шепчет она, ощущая на своей макушке вместе с каплей ударившего прямо в темя дождя и его горячие губы. Не одна.

***

      Будничное утро в психиатрическом диспансере мало чем отличается одно от другого, только утро этого четверга, похоже, надолго оставит послевкусие на языках не только её обитателей, но и желтой прессы точно. Ничего не предвещало беды, но только прибывшие на место в районе шести утра наряды полиции явно прибавили тихому месту экшена, а вместе с тем и поводов изголодавшимся журналистам стянуться туда уже к восьми, как будто пчёлам на мёд. — А менты откуда узнали-то? — грубый голос прокатывает по слуху спешащего за своим клиентом адвоката, да только разница в росте даёт о себе знать.       Высокий мужчина ступает шаг, пока Валерий Аркадьевич, высотой макушки чуть ниже метра семидесяти, буквально догоняет переступающего напряжёнными шагами по длинному коридору Лукина. На его шее все тот же галстук, а в руках — красота: белоснежный букет сбитых в охапку пятидесяти роз. Как только не раскошелишься на выписку любимой жены. — Медсестра вызвала, услышал под утро, что в палате кто-то стонет, зашла, а Лаура Альбертовна, видимо, в сознание пришла, но не в себе, без одежды совсем, а на бёдрах отпечатки крови, как будто об них руки вытирали. — Олухи, ничего нормально сделать не могут… — и шумным вдохом завершается возмущенное закатывание глаз, когда спустя лестничный пролёт Виктор Сергеевич попадает на нужный второй этаж. На глаза попадаются несколько человек в форме, среди которых мелькает паренёк в флисовой кофте, о чём-то внимательно беседуя с одним из полицейских.       Валерий Аркадьевич только, даже не обратив внимание на лицо своего заказчика, продолжает монолог, но, похоже, он его мало интересует. Неприязнь взрослого мужчины к молодому пареньку, сумевшему в сутки сломать план, в котором подлизаться не к чему — похоже, это дело должно войти в историю отечественного семейного права. — Лаура Альбертовна сейчас в сознании, но ей очень… — Так, я к ней, — слушать серьёзный голос Лукину больше не хочется. Надоело, да и розы от тошноты слуги народа втянут, а это, между прочим, деньги. Он резко останавливается у палаты, прикрытой на обмотанную вокруг ручек двери тряпку. — А ты найди мне ту медсестру и заведующую этого цирка, белобрысую, — пару раз окидывая произведение флористики взглядом, мужчина брезгливо толкает вперёд скрипящую дверь, пока лицо меняется в гримасе за считанные секунды. — Лаура… — наигранное удивление в смеси с противоестественным для него страхом выплескивается на холодную палату. В нос сразу бьет запах сырости в перемешку с противным ароматом свернувшейся крови. Его воротит, но умелая актерская игра сейчас — единственный шанс повернуть ситуацию в нужное ему русло. — Ты… Я как только узнал, сразу приехал, — коротким движением очередной скрип разрезает мимолетную тишину. Крепкая ладонь закрывает дверь, окончательно ограничивая их от всего, что творится в коридоре — теперь они вдвоём, один на один. — Не подходи ко мне, — первое, что могут выдать фиолетовые губы Лауры, на остальную которую и взглянуть страшно.       За мгновенье голос переходит на крик, а тот срывается на шипение. Голова даёт о себе знать только что утихшей токсической болью, а бёдра сами забивают опухшее тело в угол — дальше только обшарпанная стена в зелёной краске и металлические прутья изголовья кровати. Отступать некуда. Только даже такая защита лучше, чем оказаться с ним один на один при совсем неравных силах. В женской голове сейчас одно — страх, и только он в состоянии вогнать разбитую вдребезги женщину в терминальную стадию: дальше только трамплин и надгробие.       Он тому рад, и если не несказанно, то очень сильно. На лице лживом выступает обеспокоенная гримаса, да и букет в руках идёт впереди твёрдой груди, только толку то от этого цирка? Худое тело с остатками женских признаков от громкого шага лишь сильнее забивается в угол, только глубже уже некуда —приходится закрывать локтями голову, а грудь — прижатыми к ней коленками, начиная при том жалобно, как примёрзший хвостом к двери пес, скулить. Может, поможет, но «авось» — одно из немногих русских слов, по смыслу не находящее аналогов ни в одном языке мира.       Он садится рядом, кажется, впервые за множество последних лет, но грубость в его движениях за это время лишь выросла — он разучился быть ласковым даже с ней, которую ещё давно старался окружить нежностью. Страха в груди Лауры от прогнувшейся рядом койки больше. Он заставляет её перестать не только дрожать, но и дышать. Она в секунду цепенеет, как ёжик, выпускающий наружу свои иголки и приготовившийся к удару, только сильным рукам это нипочём — они сжимают женские плечи и тянут их холод на себя, быстро получая желаемое. — Ну что ты, родная? Мне очень жаль, что так получилось, — будто ласково говорит он, поглаживая холодную от бездушности стены спину.       В этот момент в голове женщины будто что-то выключается. Развившаяся за секунды ситуация напрочь выбивает привыкший к знакомой череде событий мозг с родной колеи. Она чувствует что-то тёплое и жмётся к нему, даже не пытаясь разобраться в искренности. — Самое дрянное, что я даже ничего не помню. У меня последний кадр… А я ничего не помню, Витя… ничего, — молчание сменяет плачь, в котором нет слез — это самое страшное, что только можно было придумать. — Что ты, скучаешь по своей этой? А ты знаешь, что благодаря ей ты здесь? — сухие всхлипы противно жмущегося к нему тела злят. Он не привык трогать её, не привык слышать её уставший голос, ему противно видеть рядом с собой женщину, что не отвечает в устоявшемся сознании типовым стандартам.       От таких слов сумевшие выцвести за проведённые здесь дни глаза прокатываются по мужской груди вверх. Не стараясь она замечаем, что муж поправился, да и рубашка смята в нескольких местах — может, она не обращала на то раньше внимания, но, скорее всего — не была очень давно настолько к нему близко. Глаза красные и воспалённые добираются медленно до лица, несколько боясь, но, только лишь замечая в нем сопереживание, страх отгоняя. — Таня… Она ни в чем не виновата… Она хочет мне помо… — Конечно, наверное, именно для этого вы с ней облизывались на глазах у родителей твоих учеников, — да голос его только не слушается и злобится так же, как раньше — как всегда.

30 октября 2006 года

— Уютно у вас здесь, Лаура, — легкий румянец охватывает щечки блондинки, мирно уложившей только что перед собой на стол темно-зелёного цвета папку.       Только нескромно взгляд Гальковой сейчас изучает совсем не скоросшиватель — зелёные глазки светятся, обнимая тонкие линии в буквальном смысле ошарашенного её появлением тела директора этого заведения. Звонким цокотом каблучков заканчивается путешествие гретой ранее её руками папки уже в ладонях Лауры Альбертовны — до невыносимого аккуратно, будто заранее считая каждое своё движение, её пальцы отправляют бездушный картон на место, а ноги статной блондинки — в судорогу, приятную до того, что тепло от неё развивается по всему животу, подкатывая местами даже к горлу. — Татьяна Алексеевна, не стоило, правда. Я бы курьера к вам отправила, или лично бы забрала. У меня работы много, а у вас во много больше, и точно есть важнее дела, чем какая-то школа, — торопливо тараторят губы, накрашенные сочной красной помадой в тон ремешку на аккуратной юбке директора местной гимназии.       Всего минуту назад все её лицо одним махом порозовело, заметив лишь краем взгляда вдали знакомый силуэт. Всего минута, и они уже сидят друг напротив друга на расстоянии какого-то метра. — Не обесценивайте свой труд. Это очень важные документы, которые мне было необходимо доставить лично, — приятная улыбка растягивается на губах Татьяны, а вот руки совсем не слушаются. И они приструняются — находят себе место на безымянном пальце, начина теребить красивое золотое колечко, переливающееся несколькими камушками при свете кабинетных ламп. — Извините, Татьяна Алексеевна, просто… Я только второй месяц как занимаю эту должность, ещё до конца не разобралась, — старательно скрывает свою тревогу Лаура, но получается из рук вон плохо: начинает теребить от нервов то, что первое под руку попадается — тонкий золотой обруч, сжимавший до боли безымянный палец правой руки. — Все придёт с опытом, не волнуйтесь так, — за короткий диалогом они не замечают, как перед обеими на столах оказываются красивые белые чашки, парящие бодрящим запахом кофе.       Улыбка проступает их лицах, но кофе ли тому виной? Кажется, он — лишь повод, замазка, скрывающая истинную причину стыдливого блеска женских глаз.       Аромат легонечко туманит разум, но настолько крепко, что одно лишь неловкое движение взволновавшихся рук проливает кипяток из красивой чашки и прямиком на взмокшие ладони. Легкий вскрик боли срывается с губ Лауры Альбертовны, а следом и тщетные попытки стряхнуть остатки кофе с раскрасневшейся кожи самой женщиной исходят на нет. Красивые тёплые пальцы приятной прохладой салфетки останавливают судорожные движения, быстро избавляя кожу от повреждающего фактора. Как же глупо так вышло, что нагнанная в секунду паника раскрыла все карты — на лице брюнетки выступают слёзы от пронзающей боли, а в ту же секунду нежные губы, пытаясь вместить в себя всю ласку, касаются израненной кожи, заставляя ситуацию стать ещё более неловкой.       На глазах щеки Лауры становятся багряно-красными — от стыда: так приятно ещё никогда чужое тело не прикасалось к ней. Отрезвление проникает и в голову Татьяны Алексеевны быстро, рождая самый банальный план побега — прохладная струйка воздуха из покрасневших губ тут же начинает исцелять собой боль пылающей кожи. — Нужно что-то холодное приложить. — Люди видят все, Лара. Ты так и хочешь подыхать тут? Ты о Сонечке подумала? Она там из-за тебя и твоей мымры, при живых родителях, в детском доме! Ах, да, тебе же важнее какая-то тетка, — давит на самое больное, от чего исчезнувший сутки назад запас разливается на глазах. Только те к тому моменту уже смотрят совсем не на его лицо — тупятся в пол, мельком задевая ножки ледяных роз, свисающих с края кровати. — Есть один способ все решить — ты прямо сейчас подписываешь один договор и забываешь к чертям про свою Таню, а я… Я забираю тебя домой. Но, если ты хочешь остаться здесь, то я те…       Попадает в самую точку. Женщина резко вздымает глаза, слегка уже приоткрывая рот. На душе все жмётся от боли, но она только её и ощущает в последние дни — не впервой. — Что подписать? Где? — почти судорожно лепечут губы, глаза бегают из стороны в сторону, да только голова не верит, хоть и больная, но не до конца растерявшая природное чутьё. Черт с ним, детские молящие глаза видеть каждый раз за закрытыми веками куда больнее.

***

      Громкий хлопок дверки автомобиля вновь оставляет её одну. Как это было всегда. Где-то впереди слышится радостный детский крик вперемешку со слезами. Они наворачиваются и на глазах Татьяны, что тупая боль вынуждает смотреть на блестящий логотип руля. Пальчики легонечко поколачивают твёрдую и приятную его поверхность, но не специально — когда кого-то нарочно охватывал тремор?       Она не плачет — не умеет, но почему то на ресницах становится сыро. Наверное, виной всему повышенная после дождя влажность. Да, именно она. А ещё такая резь неприятная в глазах — нет, не от до тошноты наигранного вида счастливой семьи, что попал в ее поле зрения только что — точно сырость.       Исхудавшая до страшного, с темными кругами, грязными волосами и тонкими кистями рук она прижимает детскую грудь к своей, что стала заметно тяжелее и тверже даже визуально. Не хочется в это верить от слова совсем, но против объективного не будешь спорить — её Лаура сейчас, не как вчера в надеждах сбежать тянется к земле, чтобы вымаливать единственную, кто не забыл про неё, о спасении; тугая улыбка натягивается на щёки Лукиной, а на сухих предплечьях вырисовывается каждая напряженная мышца их ладонных поверхностей.       Горячие слёзы спускаются и по женским щекам, стекая на короткие детские волосы и даже умудряясь оставлять разводы на вплетенном в них платке. На её виске останавливаются мужские губы, ещё вчера отправляющие последние слова в адрес любимой жены. Руки его по-родному липнут к, словно не намерено, забытой в приюте дочке.       Семейная идиллия, в которой она была невыносимо важной последние несколько лет, за мгновенье оказавшись лишней. Татьяна не может терпеть больше. Теперь её душу терзает боль от каждого изгиба любимого тела — в каждом родном движении ложь, в каждом жесте фальшь, в каждой мышце обман.       Не бегала она, наверное, с университетской скамьи. Несколько лет точно из ежедневного образа не выходили лодочки. Резким движением край рукава вязаной кофты назло цепляется за металлическое переносье очков, что одним махом пристреливает двух зайцев — разрывает красивую вязку ткани свитера и с треском ломает оправу. Вода плохо впитывается в мягкую пряжу, от чего лишь размазывается той по щекам, пока Галькова бежит к ней, со всех ног, забывая даже закрыть за собой дверь — увидел бы кто из близких, хорошо знавших всегда серьезную Татьяну Алексеевну людей, точно бы не поверил. Каждый шаг сокращает то расстояние, что всегда их тянуло, но сегодня хочется совсем не физического тепла родного тела — хочется заглянуть в глаза, голубые, всегда честные, светлые и абсолютно нагие перед ней. Хочется не ей — неверящему в происходящее разуму. Совсем не ей хочется добить уставшее за несколько дней оказавшейся бессмысленной борьбы тело. Получается.       От резкого взгляда совсем не тех самых глаз Татьяна застывает на месте в двух метрах от желанного финиша. Не видит ничего вокруг, кроме бликов и бездушных глаз, готовых, кажется, разорвать её прямо сейчас, на этом месте. Она ледяная, как снежная королева из проклятой сказки, от чего перед истощенной брюнеткой хочется свалиться на колени — перед ней стоит не её Лаура, не та женщина, чьё лишь дыхание заставляло сердце колотиться чаще. Чужой человек, почему-то смотрящий на женщину с непереносимой злобой во взгляде.       Противный ком от того быстро сжимает горло, но это лишь начало всех бед. Все мышцы разом охватывает мелкая дрожь, от которой вода катится по щекам в разы быстрее, а зеленые радужки глаз и не в состоянии заметить, как колени начинают медленно тянуться к земле, пока губы, как зазубренную молитву в храме, тараторят еле слышно лишь одно слово «Прости». — Я не хочу тебя больше знать, — сквозь зубы шипит севший от холодных стен голос Лукиной, что с силой натягивала на замёрзшие руки собственный пиджак, а связки — между щитовидным и черпаловидными хрящиками. Ей холодно — конец мая в этом году запомнится надолго своей прохладой, если не заморозками. Правильно, откуда взяться теплу, если то бесцельно сейчас вместе с водой лишается воспалённого переживаниями и болезнью тела всего полчаса назад любимой до психиатрической клиники женщины?       Её Таня, которая была готова ждать большой перемены по часу вместо положенных всем школьникам сорока минут, хотя и школьницей та не была. Те женские руки, что нежно стирали с щёк заправку салата — теперь по ним вниз слетают капли дождя, который пролил этой ночью, прорисовывая своим блеском каждую трещинку, каждую складку на папиллярном рисунке. Странно, ливень закончился, а капли — нет.       Её Таня, которая никогда не умела плакать, сейчас стояла в нескольких метрах с отёкшим взглядом и мокрым лицом, лишенным любимых очков, пока по щекам вниз катились капли. Подумаешь, точно дождь намочил — и жить уже легче, переложив неосознанную вину со своих плеч в жатки Гидрометцентра. — Никогда, слышишь? Никогда больше не появляйся в моей жизни, — все также хрипит, как змея, готовая напасть на свою жертву в следующее мгновенье. Мало кто знает, что они кусают совсем не от желания причинить боль — делают это от страха ощутить её на себе. Чертова природа со своими законами выживания: лучше ты, чем тебя. — Я тебя ненавижу. Не-на-ви-жу, — только субтон оказался в состоянии выдержать эту ложь: наглую от того, что все помнила, и важную от того, что «как раньше» уже никогда не будет. Мысли быстро съедают, да и штрудель, вчера жадно вмещённый в её губы холодными, ещё вчера родными пальцами, что сами измазались в самом нежном смертоносном яде, точно был последним.       С глухим шелестом в живот прилетает мягкая кофта, ещё дома натянутая на чужие детские плечи, а прямо сейчас сдернутая с них. Озябшие руки Татьяны даже не пытаются её поймать. Нежная ткань приятного лавандового цвета быстро темнеет, пятнами впитывая в себя грязевую воду за считанные секунды — оказывается на земле, частью в луже, как и её хозяйка если пока ещё не физически, то точно душевно. Где-то рядом оказывается и обломок женского сердца — очередной и такой же, как эта кофта, грязный. — Не говори так, я умоляю тебя, Лаура, пожалуйста, не говори, — находя в себе силы, она делает три шага, уже на последнем устало выпуская вперёд руки — они сдаются, капитулируя без белого флага, ведь он тоже остался где-то в луже только вчера, когда без раздумий руки Гальковой прижимали к своей груди девочку, стоившую ей чуть больше, чем она могла себе позволить — кисти нагло соприкасаются через мгновенье с грязным асфальтом, как и коленки, укутанные в темно-серые брюки. И капли теперь не катятся, а льются, замечая худые ноги в нескольких, только что совершенных шагах назад. Наверное, это все-таки не дождь. — Это все розыгрыш, жестокая шутка. Скажи, что ты шутишь, родная… — Таня! — громом раскатывается за спиной брюнетки детский голосок, заставляя даже зависшие на её обуви глаза женщины оторваться. Уже в следующий миг Лаура за плечо крепко ухватывает дочкину руку, болью не позволяя той сделать даже шаг навстречу оказавшейся на земле женщине. — Мама, Таня упала, нужно помочь, — быстро тараторит девчушка, передергивая плечи в попытках откинуть мамины руки, да только хватка тех сменяется отцовскими, что тут же поднимают девочку на высоту своего роста за ту самую ручку, заставляя Софу скорчиться от неприятной боли и заскулить, как побитый щенок.       Детские взгляд смотрит на папу с молчаливой обидой, потирая здоровой ладошкой ноющее голое плечо, а одни лишь глаза, успевшие собрать слёзы у края нижнего века, не отрываются от так и продолжающей стоять коленями на мокрой от ночного дождя земле женщину. Широкие мужские шаги быстро уносят ту подальше, вскоре оставляя за тонированным стеклом задней двери отцовского автомобиля.       При здравом уме она никогда бы не позволила ей упасть на колени. Чтобы не случилось и как бы светловолосая женщина не оказалась виновата — увидеть на коленях человека, способного отдать за тебя больше, чем имеет, все равно что собственноручно на них его опустить, заодно туго стянув кабалы за спиной, цепь — вокруг шеи и голову обрив наголо. — Из-за тебя я оказалась тут, из-за тебя я прошла на земле настоящий ад, а после этого ты говоришь, что я шучу?       Наглое тело: все помнит — и как целовала, и как ладонями по тем коленями сквозь капрон… Быстро желание уничтожить её у Лауры отрезвляется, да настолько, что, казалось бы, истёкшие за пять дней запасы слез должны перестать опустошаться, но нет. Она плачет — не от боли, что и сейчас разрывает справившуюся с интоксикацией голову. Беспомощность одолевает горло Лукиной крепкой хваткой, заставляя ту на миг перестать дышать и, кажется, окончательно очнуться.       Тысяча картинок всплывает в воспалённом сознании, но каждая из них убеждает больше — поставила она свою подпись не на какой-то бумажке, а на самой настоящей сделке с дьяволом. Один шаг возвращает разум в прежде правильное русло — ещё одного движения не хватает, чтобы потянуть отяжелевшее тело полчаса назад любимой женщины вверх, лишая такого противного унижения, но почему-то внутри становится так приятно. «Это из-за неё ты здесь, » — коньяком дурманит мозг и окончательно отбивает желание помочь. — Чтобы ты прошла через то, что испытала там я. Я тебя ненавижу, Галькова. Не приближайся больше ко мне, и тем более к моим детям, — камнем слетает с языка брюнетки, принося той новую волну облегчения, от которого глубоко в душе каждая минута, проведённая кожа к коже со склонившей свою голову светлыми локонами почти до сырой земли, умирает мучительно, когтями цепляясь за гладкие стенки грудной клетки.       Страшно становится, когда перестаёшь слышать звук вокруг, но ещё в больший ужас начинаешь приходить совсем не тогда. Зрачки расширяются до невыносимых жизнью пределов, когда слова родным голосом перестают разбираться — они есть, но их смысл будто залили хлоркой, переведя прежде на неизвестный язык. И с каждой секундой этот белый шум будто отрывает по куску от тебя, заставляя поднять вверх голову, чтобы теперь, без малейшего шанса того не делать, смотреть на до сих пор родное лицо.       На бледном лбу выступила тонкая венка. Брови застыли на своём месте, точно как и звериный оскал, порождающий каждый новый, но такой же непонятный звук голоса Лукиной. Кажется, из всего живого на её лице остался только нос, крылья которого напряжённо раздувает каждый вдох. И, даже не разбирая смысла, одними глазами, что смотрят на брюнетку снизу, понимает — мимо летят страшные слова; такие, от которых становится страшно. — Нет, нет, Лаура. Я все, что хочешь, сделаю, только… Не говори так, пожалуйста, не нужно. Ты ведь знаешь… Я Женю просила помо… — сквозь нарастающий децибелами голос Лукиной невозможно расслышать такого шепота, да и читать по губам вскипевшая женщина не собирается.       Ещё минуту назад не желая сокращать того шага, теперь он даётся невыносимо легко. Гладкие носы чёрных, замазанных с подошвы грязью туфель упираются прямо в колени — больно давят прямо туда, где вчера была выиграна борьба с кафелем за тело чужого ребёнка.       Голубой взгляд нехотя сползает вниз. Как раскалённый кусок металла, он обжигает собой лоб, оставляя на том никому, кроме теперь отныне и навсегда видимое самой Татьяне клеймо. — Прекрати врать! И как тебе на это совести ещё хватает! Ты мною пользовалась — это все, что было тебе нужно от меня! Если бы не ты, ничего бы этого не случилось!       Все, что теперь остается — смотреть на неё, как беззащитный щенок непонимающе глядит на кричащую за шалость хозяйку. Страшнее становится с каждым звуком, а глаза уже готовы с секунды на секунду выкатиться вместе с очередной порцией слез. Наверное, виной этим каплям все-таки не дождь. — Не кричи, пожалуйста, не кричи. Я старалась, я пыталась помочь всем, чем только могла… Софа… — Я все тебе сказала, Таня, — и крик замолкает так резко, что глушит любую окружающую тишину. Она наелась, выпила её до самого дна, до последней капли — теперь Лукина выиграла в этой схватке окончательно. Только, когда такое было, чтобы чемпион отступал? Попытка окончательно завершить этот разговор оканчивается провалом — она успевает ступить лишь шаг.       Ничтожных двадцати сантиметров хватает, чтобы успеть принять роковое решение. Страх внутри растёт с каждым мигом, да только от него худые руки настолько крепко и быстро стягивают любимые колени в тугое кольцо.       Один большой, неподъёмный балласт — именно так сейчас выглядела светловолосая голова, что со всей силы упиралась в худые напряженные ноги. Дальше падать уже некуда, а если и будет хуже — тоже некуда. Несколько попыток Лауры освободиться от объятий окончательно разбиваются об лёд — кольцо сжимается сильнее. Настолько плотно, что она ощущает губы на своих ногах сквозь ткань штанов, а коленями — мягкую грудь, что невыносимо быстро вздымалась в очередном судорожном вздохе. — Нет, подожди, пожалуйста, только не уходи, я тебя прошу, пожалуйста… — громко шепчут синюшные губы, утягивая за собой в прекрасный цианоз и подбородок, и веки, что теперь ещё сильнее щипало от каждого взмаха — да, хорошее оправдание, точно от боли зелёные глаза не смотрят на Лукину, вовсе не о страха в следующий миг ту не увидеть. — Хочешь, я изменюсь? Пожалуйста, ты только не уходи, — и целуют сквозь каждое слово родные колени, холодные как айсберг, что убил вместе с Титаником тысячи жизни — подумаешь, здесь всего лишь одна. — Я все сделаю, все, чего ты захочешь, только, пожалуйста…       Это был обрыв, и она полетела с него вниз, даже не пытаясь хвататься за край. Запах нашатыря до противного сладко разъедает нос. Он насилует её, ломает то, что у нормальных людей отвечает за «Я». Руки трудятся и противятся, но ничего не могут сделать. Дрожью они зарываются в блондинистые волосы.       Память — самая настоящая мразь. Сколько уже раз за последние несколько минут можно было сбежать с этого места, да только она не даёт — парализует, а иногда, как сейчас, заставляет идти вперёд. Она вытягивает из дебрей сознания всё: и как сжимали пальцы эти же волосы от перехлестывающего через края наслаждения, и как нежностью закручивали в кольца сонные прядки, и как мокрыми вспенивали на корнях фиолетовый оттеночный бальзам.       Дождь теперь хлестает по щекам Лукиной — это не слёзы, она разучила её плакать, сцеловывая каждую каплю горячими губами в размазанной помаде. И сейчас бы делал так, если бы в следующий момент с силой холодные пальцы не сжали у самых корней Танины волосы на затылке. Резкое движение, и они начинают впитывать в себя грязную воду, что успевает оставить отметину на левой щеке и даже виске. Больно, но ни один писк не разрывает спазмированное горло.       Кабалы разрываются, и уверенные шаги быстро приближают высокую брюнетку к машине мужа. И пока сквозь заднее стекло на маму глядят красные от несправедливости глаза, спутанные между худыми фалангами осветлённые волоски стараются хотя бы так избавить лицо любимой женщины от соленых капель.       Громкий хлопок дверки автомобиля вновь оставляет её одну. Как это было всегда. Как это было до неё. — Молодец, — срывается с растянутых в победной улыбке мужских губ. Он быстро утапливает педаль газа в пол, да от этого звука в душе Лукиной только тошнее — лучше бы колёса проехались по её хребту, чем осознавать проданную не только душу, но и жизнь дьяволу, чей номер до сих пор в мобильнике подписан «Муж». Венчает семейную идиллию засахаренная вишня на торте — упавшая на женское бедро ладонь, которую тут же хочется одернуть, но выходит лишь проводить очередную каплю с кромки нижнего века вниз, отворачивая при том мерзкое самой себе лицо к стеклу, что запотело от холода.

***

— Мам, у меня для тебя отличные новости. Звонил риелтор, хозяева того дома наконец нашли себе новое место, так что вечером подписываем договор и хоть следом перевозим твои вещи, - бодро вещает родной голос на другом конце разговора.       Хорошо, что через сотовую связь не передаётся картинка и, тем более, состояние. Ещё секунду горло хватает паралич, что через грубую силу разрешается. Светлый салон нагло запачкан пятнами грязи, но Тане нет до них абсолютно никакого дела. Минуту назад сама её жизнь оказалась одним огромным грязевым пятном. Без неё и жалкая минута стала вечностью, а одинокая бесконечность в людской жизни хуже, чем ад. — Что-что Жень? Нет, я не… Отменяй сделку, ничего не будет, - как можно было спокойнее в таком состоянии звучал женский голос. — Как не будет? Мам? Ты же так давно мечтала о нем, - раздаётся вновь на том конце голос парня, но быстро прерывается.       Уже в следующий миг он слышит совсем усталый, лишенный любой силы голос, коротко процедивший его имя впервые так за всю его жизнь. — Жень… Все деньги, что были отложены на это… Больше их нет, - шумно выдыхают ничтожные остатки воздуха легкие, не желавшие следом набирать новой порции. Просто незачем - вот и вся причина: незачем биться уставшему сердцу, незачем бежать остывшей крови по широким сосудам, незачем больше заставлять себя каждое утро открывать глаза и подниматься с постели - без неё стало не для кого жить.

Незачем

без неё.