newtext.

Шляхом замученим, долею стертою Путем замученным, судьбою стертою Ми несвідомо руйнуємо всесвіт Мы бессознательно разрушаем вселенную За що? Відповіси лиш за що? За что? Ответь лишь за что?

      Красивое девичье лицо упрямо сверлит взглядом пластиковую бумажку молчаливые несколько минут. «Дура» — только и крутится в украшенной длинной светлой косой голове. Никогда ещё себе она не позволяла думать о нем плохого, уяснив с первого дня их знакомства — больно в этом мире ей может сделать кто-угодно, но точно не он. Только продолжающаяся пауза, казавшаяся испуганной Надежде вечностью, сжирала эту уверенность изнутри.       За проступки отец сначала всегда кричал. Иногда так, что слезы из глаз брызгали не от обиды, а от физической боли, что доставлял звук. Мозг за много лет научился его понимать и даже немного предугадывать — пусть лучше кричит. Страх в глазах возрастал до вселенских размеров одним махом, стоило ему замолчать. Все тело в этот миг напрягалось, предвещая следующие секунды. Невольно глаза жмурятся, когда крепка ладонь отпечатывала свою мощь на бледном плече, а иногда и щеке. За несколько лет она даже научилась не вскрикивать, хотя уже никогда из её памяти не вымоется тот вопль, что впервые в тринадцать заставил узкое горло лишиться голоса на несколько дней точно. С тринадцати лет она ненавидит тишину.       Проходит всего несколько секунд тихой паузы, а те кажутся для неё бесконечностью. Тело все помнит — напрягаются скулы, плечи, руки и даже живот. Совсем каменным становится хрупкое тельце, что даже не чувствует, как тёплые Женины ладони медленно скатываются по прохладным рукам до локтей, а после сплетаются где-то в районе её позвоночника, прижимая к себе застывшую от страха Надю. — Знала бы ты, как я тебя люблю, моя девочка, — приятным шёпотом расстилается ласка голоса по женским ушам, что не верят в происходящее.       Крик, звонкая пощёчина, на худой конец ощутить потерю равновесия и плашмя упасть назад от толчка — все, что угодно, кроме такой реакции ожидает воспалённое сознание. Страх в глазах усиливается, но от недопонимании становится только тошнее — противный ком подкатывает к горлу, и, кажется вот-вот весь обед выплеснется наружу. — Ты не понимаешь, Женя, — сипят напряженные алые связки, не в силах, как и все другое тело расслабиться. — Это тебе кажется, что все так легко и беззаботно, а… Если ты думаешь, что я захотела тебя к себе так привязать — нет, я глупая, но не настолько. Это единственный выход, но мне одной очень страшно. Пожалуйста, давай ты сходишь со мной последний раз и, я обещаю, никогда в жизни больше не увидишь.       От страха девичьи зрачки сужаются до невыносимых пределов, и здесь становится страшно уже ему. Будучи никогда не видя её в таком состоянии, все что приходит в голову — крепче прижать к себе всё такое же напряжённое тело, пытаясь выдавить собой страшные мысли, съедавшие изнутри светлую голову. — Мой отец, когда они с мамой познакомились, был преподавателем в её институте. Два года мама ходила к нему на лекции в первый ряд и навязчиво вбивала себе в голову, что она ему не пара. В конце пятого курса папа сделал ей предложение и на следующий день погиб. Она узнала, что беременна через два месяца после того, как его не стало; была студенткой, жила в общежитии с пятью девочками в комнате, заканчивала вуз и собиралась в аспирантуру, но не потому, что хотела, а чтобы иметь хоть какой-то угол. Я родился в его день рождения. На улице стоял дикий мороз, а на выписку к ней не пришёл никто — родители даже не подозревали, что происходит в её жизни, а родители моего отца, когда мама захотел просто им сказать — даже не пыталась претендовать на что-то — бабушка прогнала её с порога, ударив напоследок железным совком, который тогда оказался у неё в руке… — Ты не понимаешь, Женька. Тебе нужна совсем не такая, как я. — А ты знаешь, кто нужен тебе? — Угу, — совсем уж несмело она роняет свою голову вперёд. Кивает, но выглядит так, будто вот-вот склонится перед плахой. Конечно же знает, какие на то могут быть вопросы, если она поняла это ещё много месяцев назад, засыпая на тёплой кровати в безопасном одиночестве спустя несколько дней, прошедших в компании сбрасывающих листья каштанов. Она никогда не мечтала о свадьбе, но с ним сознание само натягивает на плечи белое платье, а в руки вручает букет невесты — настолько красиво воображение сейчас рисует в голове эти картинки, что даже его носки, на которые только и хватает смелости посмотреть, кажутся прекрасными. Она противится разуму настырно, но тот сильнее и берет наглостью. Без всяких предупреждений он начинает воображать пухлые детские ножки в пинетках, что от младенческого гипертонуса все ещё поджаты в коленях — и страх пробивает электрическим током от мысли, что чужими руками и холодной кюреткой с запахом хлорамина она сама лишит этих ножек своего материнского тепла. От того и плачет ещё сильнее, начиная уже почти захлебываться и обрывая тем частое дыхание. — Я никогда не посмею себе сделать тебе плохо, запомни это, пожалуйста, на всю жизнь.

***

— Нет-нет, Татьяна Алексеевна, не нужно, я сама, — бледная кожа девичьих бёдер быстро отрывается от мягкой обивки кухонных стульев. Всего пары шагов хватает, чтобы преодолеть расстояние в маленькой кухне и оказаться прямиком у раковины. Быстрым движением тонкие пальчики вытягивают из объятий Татьяны Алексеевны мягкую губку, на мгновенье ощущая приятное тепло её нежной кожи. От этого ощущения противная память снова напомнила о своём существовании. В голове появилось очень похоже ощущение — мамины ладони, учившие её, вечно торопящуюся всем помочь, мыть ненавистную посуду. В уголках глаз ненароком ощущается лёгкое жжение. Ей было шесть — шесть лет как она называла абсолютно неродного человека самым близким словом.       Ласковая пышная пена круговыми движениями обволакивает, начиная пачкать собой блестящую посуду. Ставшие от воды морщинистыми женские руки утирают остатки пены повисшим на плече полотенцем, а следом ласково касаются худеньких запястий.       От этого ощущения волосы на спине встают дыбом. В голове вновь появляется мама. Ей тринадцать, за окном крепкий январский мороз, на торте вот-вот должны заполыхать свечи, и такие же мягкие руки обнимают своим теплом запястья, компенсируя раскрывающуюся тайну всей жизни — её мамы нет ровно тринадцать лет. — Женька вот сказал, что вы уже давно живете вместе — значит, по шее получит, — ласковый взгляд перемещается со стесняющихся глаз на сына. — Ты чего Надю не кормишь? — раздаётся в полной тишине, которая быстро сменяется тёплым семейным смехом. В душе стоявшей на том же самом месте Наде было совсем двоякое чувство: эту женщину и встречи с ней до сегодняшнего дня она рисовала в своей голове совсем не такой, и, покрутившись с ней всего несколько часов на кухне, это чувство не пропало, да только что-то в ней очень тянуло. Будто внутри Татьяны Алексеевны оказалось столько тепла, что тому было тяжело уместиться в её стройном теле. От неё веяло домом — тем самым, которого так долго была лишена светловолосая девушка. Это ощущение нельзя было спутать ни с чем, и, стоя на неприлично близком расстоянии от неё, хотелось только одного, в чем с силой приходилось себя сдерживать. Ей было двадцать, когда она испачкала свои руки в попытках отомстить человеку, что был готов за неё лишиться жизни, при любом поползновении подставляя под удар свою спину. От неё веяло мамой. — Быстро за стол и хорошо кушай.       Все тот же ласковый голос вырывает Надю из душащих мыслей, а руки наконец перенимают пенную губку в свои, от чего девушке не остается ничего, кроме как вновь вернуться за стол, где с улыбкой доедал свой ужин Женя. — Моя мама абсолютно обычный человек. Она, как и все, умеет мыть посуду и, я скажу тебе по большому секрету, любит это делать. — Я все-е-е слышу, — смеётся с другого конца тесной кухни женский голос, перебивая шуршание тёплой воды. Его руки незаметно обнимают талию, не давая и шанса уловить тот миг, когда тёплые пальцы начинают поглаживать горячий живот под тонкой тканью.

Так ощущается дом.

      Ночь быстро запутала свои нитки над огромным городом, соткав из них плотное одеяло. Сон невыносимо подкатывал к векам, да и планы на завтрашний день требовали больших сил, от того, когда стрелка часов еле-еле перешагнула через две рядом стоящие единички, спящее мужское дыхание начало обдувать её лицо. В отличии от парня, Наде спать не хотелось от слова совсем. Кому врать: хотелось ещё как, особенно в последнюю неделю девушка умудрялась засыпать даже в транспорте и за холстом, а подняться утром с мягкой кровати было тем ещё испытанием. Спать сейчас не хотелось — мешали все те мысли, что за день успели оказаться в голове, а вот покинуть ту напрочь отказывались.       Тихонечко вытягивая ноги из-под одеяла, путь до двери спальни оказался совсем беззвучным. Как только дверная защёлка тихонечко щёлкнула, а сама Надя оказалась в коридоре, её дыхание стало намного громче но лишь до того момента, пока свет, что пробивался сквозь матовое стекло двери кухни, не попал в её поле зрения. Несколько минут ручка нервно сжималась, никак не решаясь опуститься вниз, а затем ладонь совсем перестала подчиняться, попросту соскальзывая по гадкому металлу вниз. Раздался тихий щелчок, и дверь медленно поползла внутрь, делая лучи света на полу с каждым мигом все шире и шире.       Кажется, от неожиданности зрачки Татьяны несколько расширились, да так, что едва ли не перекрывали собой всю радужку. Её глаза сквозь оправу привычных всем очков казались два раза больше, чем наяву, от чего перепугалась и Надя, что так и застыла в дверях, уже начиная жалеть о своей бессоннице. — Ты чего не спишь, Надюшка? — слегка сиплым от молчания оказывается женский голос, что тихонько разливается по небольшой кухне, ударяясь о прохладный кафель на полу. — А… А вы? — отвечает вопросом на вопрос девушка, быстро вспоминая о моветоне, от чего и краснеет, пытаясь найти причину своего позднего визита. — Горло пересохло, уснуть не могу, — почти шёпотом проговаривает та, быстро добираясь до раковины и наполняя до неприличного холодной водой стакан. Тонкое стекло быстро запотевает, от чего пальцы Нади ненароком вселяют в сознание сомнения, сможет ли она затолкать в своё горло столько ледяной воды.       Упирая аккуратный подбородок в сложенные в замок кисти, женщина сама не замечает, как склоняет набок голову, увлекаясь наблюдением за торопливыми и неуклюжими от неожиданной встречи движениями невестки. Она и сама понимает, что слишком нагло ею любуется, тут же возвращая свой взгляд к монитору, как только девушка несмело оборачивается, держа в руках стакан. — Пришлось с переездом устроить себе небольшой отпуск. Вот теперь нужно разбирать сотню писем на электронке, — даже немного смеясь над самой собой, заключает Татьяна Алексеевна. И ведь прекрасно все понимает — эти письма лишь такое же, как и стакан воды в Надиных руках, оправдание и желание найти хоть какую-то реальную причину своей бессоннице, будто и не замечая тысячи мыслей, кружащих между нейронами.       Ещё более абсурдного желания в голове девушки возникнуть, кажется, не могло. Будто по щелчку пальца весь страх перед этой женщиной, прекрасно выглядящей даже в пижамном костюме, улетучивается. — Можно я с вами посижу? — неожиданно для самой себя спрашивает Надя, все ещё сжимая в руках стакан, готовый от такого напряжения с минуты на минуту лопнут, разлитая на мелкие частички. — Ну, не прогоню же я тебя.       Она видит в ответ эту тёплую улыбку, которую дополняет какой-то непривычно по-родному тёплый взгляд. Ей не остается ничего, кроме как быстренько преодолеть расстояние до соседнего с Татьяной Алексеевной стула, оказываясь рядом. Стакан опускается на столешницу, наконец давая шанс застывшим пальцам хоть немного отогреться. Как-то неприлично было бы сразу упираться взглядом в ноутбук, на мониторе которого каждые пару секунд стабильно появлялось новое письмо, после чего либо отправлялось в корзину, либо же помечалось флажком одного из нескольких цветов. — А можно вопрос? — немного наклоняясь вперёд, чтобы незаметно начать наблюдать за увлечённым лицом Татьяны, стеснение окончательно покидает Надю. — Мгу, — не отрывая взгляд от монитора, заключает женщина.       Вопрос в её голове созревал очень давно, но задавать его прямо в лоб было бы, как минимум, неприлично. За долгое время жизни с Женей она четко поняла — все, что связанно с его работой, должно оставаться в зал судебных заседаний и, уж тем более, неё сплыть дома. — Вы… Тогда я была на заседании. Это вы попросили Женю быть адвокатом мамы? Я видела вас, — какими-то несвязанными друг с другом казались короткие предложения самой Наде, да только они заставили в горле Татьяны быстро зажечься комок, который теперь мешал даже автоматически разбирать электронные письма.

Я больше не могу, слышишь? Пожалуйста… Пожалуйста, вытащи меня отсюда…

— Да, — сквозь тяжёлый вздох просачивается её голос. Сколько всего одновременно вбирается в него, что кому-то другому было бы невыносимо физически терпеть это все в своей голове.       Когда в отражениях линз красивых очков начинают мелькать слезы, что наглым образом не могут держаться в глазах при одном лишь упоминании о той, что сумела заставит ради себя расшибиться вдребезги, причём делая это своими руками. Нет, больно не от боли — не от гниющих коленей, и даже не от успевших слегка вырасти волос на месте выдернутого клочка — она была готова к любому сценарию их расставания, к любой причине; она знала, что рано или поздно это произойдёт, но даже и подумать не могла, что разбитое сердце болит намного сильнее умирающего тела. От стыда, что подкатывает к краснеющим щекам, по которым быстро спускаются все новые и новые капли, Татьяна старается незаметно отвернуться — нельзя так быстро падать в глазах этой девочки. — Спасибо вам огромное. Если бы не вы… — и начинает она совсем тихонечко, едва занося руку над женским плечом в шёлковой рубашке, чтобы осторожно погладить то.       Ладонь вздрагивает, отрываясь от так и не достигнутого плеча, как только короткий шмыг носом и хриплый голос пробивает Надежду. — Брось, Надя… Тогда я не могла поступить иначе, — перед глазами теперь мылится абсолютно все, от чего и очки становятся вовсе не нужны. Привычным движением они освобождают переносицу, через несколько секунд оказываясь на столе. Напряженная, чтобы скрыть тремор, ладонь медленно закрывает крышку ноутбука — больше не нужно искать причину, когда она становится предельно ясна. — Нет, нет, вы… Можно я вас обниму? — день открытий девушки точно должен был увенчаться этой фразой, но уж точно не так скоро. Услышав это на полувдохе, Татьяна замечает, тут же ощущая как тёплые руки, так и не дождавшись ответа, обвивают собой её грудь, что старательно сдерживала все всхлипы.       Тёплый исток прижимается к её плечу, от чего с первых секунд становится не по себе. Её Женька никогда так не делал — разве что в детстве, когда был ещё малышом, засыпая рядом с мамой, пока та строчила на машинке диссертацию. Он всегда был сильным парнем, и, наверное, именно такой девичей теплоты просила её душа, загадывая в последнюю их встречу сына и дочку. Кажется, она и от самой себя не ожидала, когда нежно в ответ обнимала своей рукой худенькую талию, что вот она — её мечта, что в этот же миг исполняется. Будто не нарочно она прижимает Надю к себе, а той много и не надо — она вспоминает маму и свою мечту, которую загадала на Новый год и которая ничем не отличалась от предыдущих. Быть взрослой оказалось безумно сложно, особенно, когда стала ею так непозволительно рано и резко. Она обнимала её совсем так, как когда-то мама прижимала запуганную отцом Надю, сама боясь ни меньше неё. — Ты так на свою сестру похожа, — сквозь забитый нос шепчет Татьяна Алексеевна, начиная осторожно поглаживать спину девушки, которая едва ли сдерживалась, чтобы не расплакаться сейчас.       Пара секунд на сегодняшний вечер, видимо, становится лимитом для раздумий, от чего и эта идея претворяется в жизнь совсем быстро и вовсе не так, как была запланирована даже в её голове. Наверное, будь мама на несколько гудков доступнее и на одного отца безопаснее, она бы в следующую секунду первая, после самой Нади, узнала, да только не разговаривают они толком последний год, непонятно по чьей инициативе. — Татьяна Алексеевна, я… Я хотела, чтобы это вам сказал Женя, но… У нас с Женей будет малыш, — неожиданно для самой себя уверенно смотрит в женские глаза Надя, будто ожидая там самого страшного и невероятного одновременно. Ей так хочется в глубине души, чтобы сейчас на женском лице заблестела радость, да только горький жизненный опыт всего в секунду рисует перед глазами отвратительную картинку — отец молчит, а в следующий секунду его голос начинает оглушать, пока щека разгорается от очередной пощёчины. Кажется, сейчас она снова услышит в свою сторону те самые ужасные слова, которым отец никогда не церемонился с ней, унижая настолько искусно, что она никак не смогла к этому привыкнуть даже спустя несколько лет. Становится мигом страшно наяву, от чего девушка ненароком зажмуривается, да так, что мурашки перед глазами мелькают.       Только в голове Гальковой не проскальзывает ни единой отвратительной мысли. Эта новость, кажется, бьет её электрошокером, заставляя теперь уже ничем не скрываемые слезы начать катиться по щекам градом. Её руки с ещё большей силой притягивают к себе девушку, оставляя на напряжённому до чёртиков лбу той горячий поцелуй, что тут же сменила улыбка. Такая настоящая, живая, какой на лице Татьяны не было уже давно. — Мама знает? — уж совсем хриплым голосом шепчет женщина, следом утирая рукавом своей рубашки покрасневший от слез нос. В их возраст мечтать о детях было из рук вон глупо, да даже если дело было не в возрасте, какая уже разница; только вот мысль о том, что теперь их связывает намного больше, чем разбитые в кровь колени, очень пугала, скрывая за тем вселенскую радость.

8 августа 2008 года

      По лицу ласково распускается узор из прилипающих к влажной коже волос, что бережно складывает в картину упрямый ветер. Было бы глупо торчать в такую погоду дома. Все их встречи, ровно как и эта, спонтанные. Отпуска, разве что, у обеих по долгу службы плановые, летние. Катер на одном из загородных прудов бронируется уже после того, как на телефон Тани приходит короткое уведомление из мессенджера.

«Через двадцать минут жду тебя у подъезда. Не забудь купальник и какой-нибудь крем от солнца.»

      К слову говоря, крем тогда не спас бледные рабочие лица от жаркого солнца, что в зените было готово выжечь все на этой планете. Писать так, как это делала Лаура, не умел, наверное, ни один человек — интрига завладевала спокойно пытающейся справиться с десятком килограмм томата женщиной в считанные секунды, и можно было даже не сомневаться — через те самые двадцать минут лицо Татьяны горячо обожгло легким ветром, что встретил её у подъезда месте с белым автомобилем. Темные очки с крупными линзами практически наполовину прятали лицо водителя, но она могла и без недостающего «кусочка» узнать собранные заколкой у виска темные волосы и красный маникюр, что подчёркивал тонкое обручальное кольцо на безымянном пальце.       Прохлада салона тут же заставила краснеющие щеки блондинки растянуться в улыбке. Может, виной ому был совсем не климат-контроль, да только никогда мы уже не узнаём правды. Разве она нужна кому-то? — Ну, колись, — еле сдерживая смех, пока небольшая пляжная сумка оказывается на заднем сиденье рядом с пустующим детским креслом, Галькова легким движением стягивает очки с аккуратного лица, удостоверившись, что глаза по ту сторону все те же. — Детей в детдом, мужа в лес, а в бардачке два билета на ночной рейс в Доминикану?       Лицо Лауры от такой речи еле сдерживается от рассыпчатого смеха, но упрямо принимает серьёзный вид. Для пущей презентабельности очки возвращаются на место, да и успевшее от серьёзности окаменеть лицо устремляет взгляд вдаль небольшого двора. — Завтра. Это все я припасла на завтра, — строго раздаётся голос Лукиной, пока рука наощупь прокручиваете колёсико коробки передач до значка «D». — Сегодня нас ждёт кое-что по-интереснее, — не выдерживая напряжения, они вдвоем наконец заливаются смехом под рёв массивного автомобиля, что срывается с места ровно в тот момент, когда губы Татьяны оставляют на женский щеке прозрачный след липкого блеска. — Мы… Мы с родителями не общаемся почти год, — тихо девичий голос сменяет шмыганье носа, что тут же подмечается хоть и запылённым, но всё ещё внимательным взглядом Татьяны Алексеевны. В её руках появляется мягкий полотенец, что явно не был предназначен для этого, но он ласково начинает промакивать нос Нади, от чего на душе обеих становится как-то роднее. Будто ещё немного, и где-то послышится детское «Как слоник сморкается?». — Ну, как не общаемся. В конце мая мне написал отец. Сказал, что хочет, чтобы я вернулась и все в этом роде, а я не поверила. Потом мы встретились в ресторане, где… Татьяна Алексеевна, те таблетки, что нашли у мамы — их подбросил отец, а я ему помогла. Он узнал про вас, а я… Я даже не знаю, чем я думала тогда. Простите меня, пожалуйста, — пальчики девушки за то время, пока губы торопливо тараторят монолог, сжимают ткань полотенца так, что начинают белеть. Надя смотрит прямо перед собой, как назло упираясь в стекленеющий взгляд женщины.       Ей всегда казалось, что «сердце ушло в пятки» — не больше, чем часть русского фольклора, да только прямо сейчас приходится ощущать это противное ощущение на себе: сердце в прямом смысле теперь билось где-то в ступнях, что стали не теплее кафеля, в который и упирались. Перед глазами снова худое лицо, посеревшее от тесноты четырёх стен и боли, что растаскивала на куски. Остается только ощущать, как по щеке в этот миг медленно сползает крупная и горячая капля, под своим весом разбиваясь почти мгновенно об шёлковую ткань штанов. — Пожалуйста, не молчите. Пожалуйста, — еле выговаривает девушка, в ту же секунду снова кидаясь в тёплую грудь, и лишь это на каплю приводит в себя оказавшуюся в ступоре Татьяну.       Тёплые руки снова медленно проскальзывают вверх по девичьей спине. Ей нужно хотя бы несколько минут, чтобы осознать, от чего или кого её жизнь изменилась по щелчку пальцев так, что и жить больше не очень хотелось. — Тише, солнце… — сосем хрипло, вразрез с всхлипами где-то у своей шеи, отзывается наконец спустя пару минут женский голос. Она не помнит, но руки Татьяны к тому времени крепко путаются где-то у корней длинных светлых волос, кажется, даже сжимая те от легкого тремор, который сковывает все тело. — Вам нужно помириться.

***

17 июня 2010 года

      Все подробности этой встречи до конца не знал ни один из её участников. Посреди во всю заявляющего о своих правах лета сегодняшний день стал откровенным протестом забытой всеми осени, до которой было ещё очень далеко. С самого утра окна автомобилей потели от ледяного дождя, что сполна омывал лобовые стекла. Луж сегодня было от того не меньше, чем в какой-нибудь промозглый ноябрьский вечер. Каблуки посетительниц оставляли влажные следы на мраморном полу особенно аляписто, но особенно много их оказалось в этот вечер у одного столика. Красиво засервированный на пятерых он с одной стороны не отличался ни от одного другого, но с друго — атмосфера за ним царила та ещё. — Мы перлись сюда через весь город по пробкам ради чего? — оскал мужских зубов быстро теряет терпение, стоит только последней гостье появиться за столом. Красивый бежевый пиджак ложится на плечики стула, когда как с непоколебимой бытовыми травмами грацией светловолосая женщина всаживается прямиком напротив него. Она старается не отрывать взгляда от давно зацепившего его места — аккуратная шея Надежды, украшенная тоненькой цепочкой с аккуратным крестиком из мелких камешков — это было отличным поводом для Татьяны Алексеевны даже не пытаться смотреть в сторону читы Лукиных. То ли больно было всё ещё, но совсем не от гноящихся коленей, то ли просто не хотелось, чтобы память освежала в себе детали её лица, которые всеми силами она пыталась забыть. Благодаря снам получалось из рук он плохо. — Я прекрасно знаком с этой мразью, и ты, Лаура, тоже, — как ни в чем не бывало продолжает мужской голос, не очень долго занимаясь подбором выражений, хотя, может быть даже совсем наоборот. — Не вижу смысла тут больше находиться, а ты, шавка, ещё будешь скулить под дверью и проситься назад, только разочарованию в моём доме не место, — он задевает то, что трогать нельзя было никому. Его злой взгляд упирается прямиком в тот самый крестик на шее дочери.       Они вдвоём, словно разъярённые львицы, заприметившие обидчика, устремляют злой взгляд на него. Они готовы, если не разорвать прямо здесь и сейчас на мелкие клочья, то точно лишить головы и выпустить из поганого тела всю кровь. Обе сидят на месте, начиная сжимать челюсть и дышать тяжелее обычного. — Витя, — от разрывающего сердце тупого ножа внутри будто с каждым его словом размножается боль. Лаура не видела Надю месяц так точно, а сколько её руки не помнили крепких объятий, и вспоминать было стыдно, от того и все, чего сейчас хотелось материнскому сердцу — прижать к груди девичье тело, вновь ощущая родное тепло. Только в ответ тянущая вниз край рукава чёрного пиджака худая ладонь до еле переносимой боли с силой начинает сжиматься крепкой рукой. Он метит в женские глаза свой взгляд секундой, но и этого хватает, чтобы заставить сердце замолчать — заткнутся. — Мне нужно отойти… — почти шепчет на ухо сыну Татьяна, неуверенно поднимаясь на ноги. Грудь начинало сковывать ещё на входе, только сейчас терпеть становится невозможно. — От страха уссалась? — усмешка срывается с губ Виктора, отправляясь прямо вслед плавной женской походке. Он ненавидит её до костного мозга — нет, она не сделала ничего плохого, всего лишь позарилась на давно ему не нужную, но все ещё принадлежавшую, как бы страшно это не звучало, по закону вещь. — Правильно, со дня на день я тебе устрою сладкую жизнь — тебя не то, что из твоего министерства вышвырнут — поломойкой в общественный туалет не возьмут.       И тошнота от слов супруга подкатывает донельзя. Срываясь со своего места, длинные худые ножки быстро отстукивают впившимися от отека в ступни каблуками, пока руки не закрывают наспех дверь туалетной комнаты, впервые за месяц оказавшись настолько близко к ней, чтобы ощутить сменённый парфюм. Наружу одним махом вырывается целое ничего — кусок в горло не лез уже давно, а последние пару дней даже насильно втиснутое рвалось наружу. Не к добру.       Опаздывая всего на пару секунд, воображение Татьяны делает своё подлое дело. Она останавливается в шаге от двери, уже опустив на ту поледеневшую ладонь. Внутри начинает от томительного ожидания колоть лишь сильнее, от чего нервов не хватает. Совсем резко и решительно она входит внутрь небольшой и тускло освещённой комнаты, направляясь прямиком к свободной раковине. Прохладная вода выбеляет руки лишь сильнее, заставляя те переставать ощущать что-то кроме покалываний.       До слуха еле-еле добирается тихий скрип, обращать внимание на который пока страшно, только вот заткнуть уши, словно маленькая девочка, навряд ли выйдет. Взгляд зелёных глаз упрямо таращится на утекающую в слив воду вместо того, чтобы наконец обернуться, впервые за долгое время утыкаясь в совсем знакомое плечо. Насилу себя, а от того и терпит жгучую боль, что тянет сердце. — Ты все знала и молчала, — от её хриплого голоса, кажется, дрожат бетонные стены вокруг и зеркало напротив ходит ходуном. От одного тембра хочется повалиться на пол, только спасают упирающиеся в мозаику руки. Лаура набирает в ладони сполна такой же холодной воды, быстро пытаясь вымыть с языка противный вкус желчи и желудочного сока, что выходит, откровенно говоря, плохо.       Усилий приходится много на то, чтобы просто перевести взгляд. Кажется, нет ничего легче — просто смотреть, но видеть перед собой родного человека, ставшего самым чужим, — тяжелее этого нет, наверное, ничего.       На худой шее вступают напряженные вены. Под кожей синхронно сокращаются рельефные мышцы, одни очертания которых вызывали слезы, что сегодня так и не выкатятся из глаз. Она не умеет плакать — она обещала самой себе.       К черту бы послать все эти обещания, под тонкую кишку засунуть. Разреветься, как никогда, крепко прижимая её к себе, чтобы слышать сквозь даже грудную клетку и тканью, как внутри бьется измученное сердце, как по узким артериям течёт кровь, как воздух в легких расправляет каждую альвеолу. Противный разум. Красивая картинка «как могло бы быть» быстро растворяется перед замыливающимся взглядом, а руки спокойно вытягивают из кармана телефон. Пальцы что-то недолго суетятся, оставляя мокрые пятна вместо своих следов, а спустя буквально пару секунд обращают яркий дисплей к темноволосой женщине.

Лаура, пожалуйста, ответь мне. (не доставлено) Нам нужно поговорить. (не доставлено) Это очень важно. (не доставлено) Это касается Нади. (не доставлено)

— А что я должна была рассказывать? — тихо и по-страшному покойно начинает литься голос Гальковой. — Как я без памяти любила своего преподавателя международного права? Как два года ходила к нему на лекции в первый ряд, лишь бы подольше смотреть в его чёрные, как смоль, глаза? Как мы гуляли с ним по парку ночью, смеясь так, что вся округа слышала? Как он сделал мне предложение, спустя сутки его сбила машина, а через месяц я узнала, что ношу под сердцем его ребёнка? Что тебе из этого интересно? Или как увидела в тебе, спустя столько лет, ту самую любовь, о которую полоснула себе горло твоей рукой, что была готова целовать без счёта часов? А если ты хочешь разбить в душе своей дочки тот мизерный остаток родительской любви — вперёд! Отец начал, а ты закончишь, только потом даже не надейся на то, что она будет тебя называть мамой. — Ты чудовище, Галькова. Самое настоящее чудовище. Ты меня затащила в эти кабалы, потом делала вид, что пыталась спасти, а сейчас хочешь нас ещё и родственниками сделать? Я никогда не позволю Наде быть с твоим сыном, поняла? После всего, что было, я тебя даже видеть не хочу. Из-за тебя я прошла самый настоящий ад прямиком на земле, пока ты меня дразнила из нормального мира собой и этими чертовыми конфетами. Я тебя ненавижу, слышишь? Не-на-ви-жу. И донеси, пожалуйста, до своего сына, что ему не стоит связываться с Надей.       Последние слова разбираются из рук вон плохо, зато тело все ощущает так, будто и не было того перерыва. На губах становится мягко, да настолько, что, кажется, это не закончится никогда. Она не против, не сопротивляется, не пытается убрать руки, что крепко прижимают стройное тело к себе. Лукина отвечает на эти поцелуи так жадно, будто боится расплескать даже каплю из этой ласки. Если у неё никогда бы не нашлось слов, чтобы описать, как она скучала, то тело точно знало, как и что нужно делать.       Они соскучились обе, да так, что готовы были прямо здесь упасть на пол, потеряв сознание от нехватки воздуха. Они только что сказали друг другу всё, что хотели и нет; всё, чтобы ужалить как можно больнее; всё, чтобы предотвратить ту катастрофу, которая разворачивается прямо сейчас. Ласковые руки прикасаются к родному лицу, вспоминая каждую морщинку, узнавая абсолютно все изгибы. По их щекам катятся горячие слезы таких размеров, что страшно даже подумать, сколько всего они вобрали в себя, чтобы так вырасти.       Может быть, игра и стоила свеч, чтобы теперь испытать всю ту гамму чувств, которая распирала изнутри легкие, лишённые нормального доступа кислорода уже как несколько минут. Только цена этой игре оказалась несоизмеримо высокой для них обеих.       В груди что-то больно колет, пока на глазах становится в разы мокрее. В следующую секунду до сознания долетают обрывки, но она их боле не в стоянии воспринимать — в голове шумно, что-то очень громкое перебивает до сих пор любимый вкус, да так, что перед глазами по щелчку пальцев темнеет. От беспомощности бы ухватиться вновь за её горячую руку, что когда-то, уже кажется, давно ласкала мягкую грудь, да с силой её сжать, чтобы, как всегда, ровно и гладко выходить абсолютно крепкой из любой передряги.       В этот раз не выйдет. В глазах мокро — она не плачет, но из распахнутых судорожно глаз текут огромные соленые капли, пока руки только и делают что секундно чувствуют холод стены, а после — валятся на ледяной пол, запоминая лишь скрип каблуков о плиточные швы да громкие медленные удары в груди, что остаются последними.       И время теряет счёт очень быстро от той боли, что теперь раздирает грудь, но она в миг теряется, разливаясь горячим кипятком по всему телу, будто её руки вновь касаются женской плоти. В глазах мокро — уже не темно, и видит она перед собой теперь только ослепляющий свет где-то далеко, но так стремительно к ней приближающийся.       Она видит его — такого же красивого и молодого, в костюме цвета созревшего озимого ячменя, а смоляные глаза сияют совсем ярко. А тепло по телу льётся уже очень горячее. В глазах мокро — она ощущает на себе его руки, спустя жалкие двадцать три года — да разве это срок для настоящей любви. Он касается совсем робко, будто в тот темный майский вечер, её талии, легко сжимая, а она и не знает, чего делать — радуется мертвым счастьем этой встрече. — Я так скучала, — все, что она только может из себя теперь выдавить, вжимаясь в крепкую тёплую грудь, укрытую пиджаком.

***

22 июля 2010 года

      Жить после той встречи становится только тяжелее — как минимум, в два раза. Приятная кофейня недалеко от их дома, в которую они частенько заходили по пути за сладким и хлебом. Ничего удивительного — после прогулки, которая стала в последние недели обязательной и ежедневной, ноги Нади в красивых сандалях цвета спелой травы, почему-то проходят мимо прилавка с выпечкой. Её рука, которую ласково сжимает Женина ладонь, непонимающе заставляет девушку оглянуться, только становится уже поздно. Укромный столик, который они очень любили, прямиком за стеклянными вставками, отлично бы подошёл для романтического свидания, да только мысли об этом не возникает — не бывает романтики на троих.       Наде не нужно много времени, чтобы угадать в нервно помешивающей красивой ложечкой кофе её. Услышав шаги совсем рядом, Лаура быстро отрывает свой взгляд от спавшей почти на нет за десяток минут так и нетронутой пенки. Все слова, что до этого трепетно собирались в голове, оказались мигом растрачены, будто испарились, растопились в сладком запахе франжипана. — Вам нужно поговорить, — абсолютно спокойно заключает мужской голос, отодвигая стул напротив брюнетки, тем самым предлагая девушке сесть, на что та лишь со страхом мечется взглядом по сторонам. — Нет, Женя не уходи, — Надины пальцы крепко вцепляются в мужскую руку, от чего даже лёгкая тяжесть появляется внизу живота, вынуждая её ослабить хватку. На лице выступает не очень приятная гримаса, которая быстро исчезает, ведь не остается никакого выхода, кроме как сесть на предложенное место.       Он легко наклоняется к горячему ушку, оставляя совсем недалеко от него, на щеке, тёплый след своих губ, заставляя тем самым её немного расслабиться и засмущался в глазах мамы одновременно. — Я рядом, но поговорить вам нужно наедине, — напоследок шепчут его губ, после его тихие и быстры шаги оставляют их наедине, если брать в расчёт фоновый шум посетителей, топчущихся у прилавка. — Как Софа? — первое, что приходит в голову, вырывается из припудренных розовой помадой губ. Говорить не хочется, да только молчать страшнее, особенно видя перед собой грустный женский взгляд, что всю её жизнь вселял в крошку Надю настоящую надежду. — Скучает за тобой, — от волнения голос садится, оставляя от себя лишь тихое нервное сипение, сменяющееся кашлем. Первый глоток противного холодного капучино немного останавливает сипение в горле, от чего причина прервать разговор резко испаряется. — Может, вернёшься домой, солнце? — несмело проговаривает Лаура, сама не понимая, зачем — она прекрасно знает ответ на этот вопрос, ровно как и на все те, что последуют дальше. — Нет, не вернусь, — на автомате выговаривает девушка, поправляя светлые волосы, собранные в красивую косу.       Сколько раз она капризничала по утрам, когда длинные волосы отказывались расчёсываться без боли, сколько грозилась сама их обрезать, да только за долгое время «самостоятельной жизни» так и не решилась. Наверное, это что-то значит, и от такой мысли на душе Лауры легчает. Взгляд только не веселеет, а ладони сами ложатся на столешницу, вытягиваясь навстречу девушке. — Я поговорю с папой, Наденька, — снова ласково начинает она, пытаясь заглядывать в глаза дочки, чтобы хоть так держать с ней контакт, чтобы увидеть хотя бы часть того, что упустила, и некого в этом даже обвинить было кроме себя самой. — Нет, не надо с ним говорить, Лаура, — резко и коротко режет ставший громче и увереннее голос, кажется, не замечая, как впервые за всю жизнь сделала это. — Я не хочу, чтобы потом тебе или, тем более, Софе было несладко, — от растерянности в глазах женщины напротив от уверенности не осталось и следа. Трудно было не заметить, как голубые зрачки становятся синюшными, словно дно океана, а все от того, что белых склер вокруг уже нет. — Почему Ла… — и того сипения уже не было. Ему на смену пришёл шёпот, что был тут же прерван. — Потому что моя мама умерла, — отрезает дрожащий голос, так и продолжая смотреть на лицо женщины.       Проходит считанная доля секунды как на щеке Лауры где-то в районе носа появляется глубокая трещина, в приятном свете тепло светящих ламп отливавшая всеми искрами золота. — Хорошо, — на миг голос вновь даёт о себе знать, но тут же исчезает. Женское горло начинает невыносимо першить, но говорить нужно. Ещё один глоток прокатывается по горлу, но его мало, от чего следом очередная порция небрежно вяжет щеки, скоро добираясь до пищевода. — Прости меня, Надя. Я… Очень о многом жалею. — Даже сейчас ты врешь. Ты всю жизнь мне лгала, — а голос Надежды тем временем становится только громче, будто бы начиная играть в заведомо провальную игру с брюнеткой напротив. Она видит её слезы, от того и разум внутри несмело просыпается в попытках угомонить бушующие гормоны, только выходит из рук вон плохо.       Теперь уже молча и, кажется, в гробовой тишине льющейся из колонок тихой музыки разум готов принять это. Теперь кресло Лукиной украшает лишь её сумка, пока сама женщина неспешно шагает к соседнему.       Девичий взгляд твёрдо убеждён — тихие шаги поведут в уборную. Только когда острые колени упираются в холодный и натёртый до блеска пол, становится не до самоуверенности. Темная макушка, волосы которой стали острижены ещё короче, смотрит прямо на неё, пока Лаура боится даже кончиком пальца прикоснуться к ладони дочери. Если дно было под ногами в те жуткие дни уходящей весны, то сейчас оно ощущалось коленями.

1 января 1997 года

— Мама! — радостный крик наполняет пропахшую мандаринами и живой елкой квартиру. Он вынуждает проснуться очень рано даже по меркам буднего дня, не говоря о сегодняшнем красном дне календаря — первое января две тысячи девятого началось для семьи Лукиных в 5:38 по московскому времени.       Глаза женщины лениво пытаются раскрыться, пока муж на соседней половине беспробудно продолжает спать, уткнув нос с выдохом перегара в кончик наволочки. — Это то, о чем я мечтала, мамочка! Смотри! Смотри, что мне Дедушка Мороз подарил! — и тычет прямо в лицо ещё не проснувшейся маме пахнущей настоящим лесом коробочкой, пока в другой ручонке пропитывается детским потом толстенький альбом с акварельными листами.       В её силах лишь наощупь усадить на переносицу очки с тумбочки, чтобы разделить эту сладкую радость, которой напитан дочкин голосок. — Я очень рада, золотко, — тёплая улыбка расплывается по женскому лицу, когда кроха заползает под мамино одеяло, начиная с огромным интересом рассматривать цвета большого набора «Невской палитры». Детский голос комментировал ровно каждый, причём так, будто прямо взглядом юная художница набирала на влажную кисточку акварель, начиная тут же рисовать невероятные картины. Сон боролся с интересом в голове Лауры крайне посредственно, а на соседней половине кровати, нервно фыркнув, Виктор перевернул подушку прохладной стороной, накрывая той свою голову в попытках лишиться восторженных воплей, не приносивших ему ровным счётом ничего, кроме ненавистного пробуждения и звона в ушах.       Прижимаясь посильнее к маме, Надя так и уснула с большим набором акварели в руках и увесистым альбомом на худеньких ножках, уже сопящая награждаясь ласковым поцелуем в макушку за секунду до того, как горячий висок ласково утонул в мягкой груди под тихий шёпот: «Я тебя люблю, мой котик».  — Прости меня, пожалуйста, Надя, — смелости смотреть в глаза дочери больше не было. Стыд заставлял изучать рисунок пола, которого даже видно не было под ногами из-за мутящих зрение слез.       Первые секунды воспалённое эго упивалось такими жертвами, но дальше стало настолько отвратно от этого ощущения, что вспотевшие за секунду ладони стали пытаться тянуть никак не двигающуюся с места женщину вверх — противно от самой себя, заставившей вырастившего тебя человека стоять перед тобой на коленях. — Пожалуйста, встань. Я тебя прошу, поднимись.