newtext.

When I’m destined to fly I’m screaming inside Когда мне суждено лететь, я кричу внутри You can crush and break down my walls Ты можешь разрушить и сломать мои стены, But my heart will survive Но моё сердце выживет

***

— Я теперь не смогу вернуться в школу? — вопрос из пары слов, который не давал ей покоя уже как две недели ровно. Именно столько прошло с их последней встречи, с того дня, как облупленные краской стены и противная скрипящая кровать сменилась на собственную спальню. Вопрос, в каком из этих мест находиться было отвратительнее, все ещё находился в процессе обдумывания, которого стало слишком много. Так много времени с Соней, которая не отлипала от мамы ни на шаг, Лаура не проводила с собственного декрета, и от того становилось ещё тоскливее.       У этого вопроса была история, полная логики настолько, что впору задать его было ещё тогда, когда точно также, сидя на этом де месте и также ожидая окончания бесконечного пути до дома, она выпутывала её волосы из своих пальцев. — А она тебе нужна? — не отрывая взгляда от дороги, коротко прерывает тихую музыку, льющуюся будто отовсюду, голос Виктора. Вся злость, кажется, осталась там, за столиком в уютном ресторане. Теперь он станет очередной триггерной точкой в мозге, которую нужно как можно поскорее стереть из памяти.       «Она нужна больше, чем воздух, » — шутит свою сатиру сознание, которое отказывается от всего остального женского рода во вселенной, хотя здравый смысл и ремень безопасности нежного холодного кремового цвета держит на том самом месте — по левую руку от него, затянувши секундную паузу, кажется, больше даже, нежели на минуту.       После всего, что случилось за такой короткий срок, хочется в детство — бежать по двору у бабушки, догоняя вольно расхаживающих кур вместе со слепым на левый глаз псом, что старше тебя в три раза, пока в доме шкварчит, шипит и пыхтит кухня. Ей хочется смеяться так, как умела она тогда, в далекие пять, наконец догнав приглянувшуюся птицу, но вместе с ней повалившись в пыль, а следом оказаться зацелованной четвероногой любовью: и плевать на крахмаленное платье, белые носочки и новые сандали. — Ты же понимаешь, что я долго не протяну дома в четырёх стенах. Мне хватило тех дней в мае на всю жи… — не успевает договорить она, стараясь не смотреть в сторону мужа. Пауза оказывается лигированной вовсе не той нитью — как в самой странной игре «сапёр», попадаешь из четырёх пустых клеток именно в ту, которая подорвет своего героя. Она делает все, что угодно — поправляет край платья, обтягивая тем вновь коленки, пересчитывает взглядом кнопки приборной панели, и даже мысленно стирает несуществующую пыль с дужек салона, но только не хочет даже глянуть на мужчину.       Он перебивает её столь же резко, как когда-то оторвал свободу и все ниточки связи с внешним миром. — Если бы не твоя идиотская работа, то никаких бы «дней в мае» не было. Соскучилась уже по своему прошлому? — становится холодным его голос до такой степени, что мороз пробирает до самых костей. Наверное, страшно становится ещё больше, когда правые колёса захватывают обочину, спустя пару метров скрежета горьки под резиной, останавливаясь. Широкие мужские ладони отпускают руль, до этого нервозно сжатый, заглушая и двигатель.       Теперь просторный салон автомобиля больше походил на локацию для начала плохого фильма ужасов, да только съемочной группой за окнами стали высотки, вырисовывающие из горящих через одно или два окна причудливые картины. Она уже не боится ничего, и даже взгляда Виктора, что готов прямо сейчас уничтожить её на этом самом месте — по крайней мере ей так кажется. — Не говори так, — прикладывая холодные пальцы к губам, произносит Лаура. — Если бы у нас все было хорошо, то… — То что? Говори уже, — он смотрит, ни секундой не отрываясь глазами от её глаз. Страшно подумать, ведь когда-то давно он смотрел на неё совсем не так — сколько тепла было в них, признающихся в любви и предлагающих вместе с рукой и сердцем немного большее: всего себя и жизнь вместе взятую с надломленной детской судьбой.       Мужская память априори хранит мало, но кое-что оттуда нельзя вытащить даже стоматологическими щипцами.

27 октября 1989 года

      Когда женские ладони касаются ткани детского комбинезона, его сердце начинает стучать в два раза так точно чаще. Аккуратные пальцы обводят совсем невесомо круглую кнопку на плече сопящей в коляске девочки всего полугода от роду. Она и сама не понимает происходящего, все, что в состоянии делать, это ползти также аккуратно вниз, ощущая как от дыхания вздымается по-детски большой живот крошки в коляске. Кажется, это стало её роковой ошибкой. — Прости, я… — тихо прерывает подзатянувшуюся с прошлой их встречи паузу Виктор, будто даже виновато поглядывая на дочку. Та изредка причмокивала губами пустышку, уверенно принимая ту за грудь мамы по младенческой наивности — не зная тепла родной груди, можно принимать за маму и тёплую кошку, решившую лишь осмотреть тебя как новый предмет интерьера на своей территории. — Мне нужно было предупредить тебя сразу, — всё же находит очень глупое оправдание самому себе мужчина. Его тяжёлый взгляд тупится в те самые тонкие пальцы, что все ещё скользят вниз по телу крохи. Она всегда мечтала о младшей сестренке, но мама говорила, что ей выше крыши хватает жалоб от учителей. — Она замёрзла, — все не отрывая глаз от малышки, произносит Лаура, касаясь погорячевшими пальцами едва прохладного носика. Кажется, ей и самой неловко больше, чем ему, да только долгое молчание может закончиться немой вечностью. На долю секунды взгляд опускается вниз, уже спустя минуту оказываясь на быстро чмокавших соску губах малышки, чья голова ощущала спустя много по меркам младенчества времени женское сердцебиение под ухом.       Лаура сама и не знала, что умеет так, только теперь прижимала к себе завёрнутую в одеяло и спящую с соской в губах девочку, что всю ночь кричала от адски чешущихся дёсен и изнуряющей температуры. Будто зная «как правильно», она держит полугодовалую кроху на руках, начиная слегка покачиваться вместе с ней, а тенью от лица прикрывая красивое личико от солнца. — Я пойму, если ты теперь уйдёшь, Лаура. Мне так хотелось тебе понравиться, что я просто боялся сказать тебе о Наде, — столько грусти в его голосе не было давно, да паршивее лишь от того, что навряд ли какая здраво-мыслящая женщина согласиться на такое.       Она улыбается, подходя на пару шагов ближе к Виктору лишь спустя глупо появившуюся вновь паузу. До носа уже давно добрался сладкий детский запах — теперь она поняла, почему все говорят, что это незабываемо. Побледневшие губы касаются его щеки, оставляя след от едва блестящей помады. — Так говори сейчас, — ещё более тише и ласковее становится её голос, чтобы не потревожить покой совсем кукольной девочки. — Я чертовых несколько лет ждала, что ты наконец-то обратишь на меня внимание. Я устала от этого — устала дрючить себя за то, что не нравлюсь тебе, устала мотаться между диетами, спортом и подбором белья, чтобы тебе угодить. Она меня любила не за белье, не за фигуру и не за то, что у неё «встаёт на меня», прости Господи. Я так устала, Вить, — выдыхая совсем беспомощно, её голос переходит на шёпот. И правда, устала, причём так, что впору заканчивать жизнь от такого истощения своих ресурсов.       Того, что происходит в следующие минуты, не ожидает никто из них двоих. Впервые за несколько лет её плечи обнимаются ласковым теплом. Она ощущает, как приятный парфюм перемешивается с нотами алкоголя где-то на уровне мужской шеи, о которую теперь трется её нос; чувствует, как щекочет её щеки пара слез, и тут же стирает их своей рукой. Не хватало ещё получить за распущенные сопли, да только на странность упрёка не слышится даже после первого всхлипа. Он оказывается утопленным в мужскую грудь. Она оказывается прижатой к нему так, как много лет назад; так как она давно мечтала, а от того и слёзы становятся настоящим плачем, и всхлипы слышатся чаще.       Конец приходит, когда его губы делают контрольный в голову в прямом смысле этого слова — оставляют свой след где-то на темени, заставляя плач перерасти в истерику. Уже не думая об испорченной рубашке или собственном макияже, плачет Лаура так, что даже ей самой становится страшно — будто это вовсе не она, какой-то демон, занявший её тело по просьбе Лукина, разыгрывает правдоподобный спектакль. Смешно, только плачет не нечисть, а самая что ни на есть настоящая Лукина. Плачет, как маленькая девочка, разбившая коленку, и оказавшаяся в объятьях самого близкого человека.       «Я устала, я устала, » — все, что в состоянии пролепетать глухо её губы, порывами хватая воздух. Пальцы больно впиваются в мужскую спину, будучи некоторое время назад готовы разодрать её в кровь — сейчас было в пору сделать тоже с самой собой, чтобы на этот раз оказаться в зеленых стенах за высоким забором оправданно. Свежая память умеет делать больнее любого огнестрельного ранения или защемленного нерва. Надо было сейчас голове подкинуть картинку получасовой давности, от чего всхлипы становятся чаще и громче. Она снова позволила оказаться ниже себя той, за которую нужно было отдать жизнь, не говоря уже о чём-то более материальном.       Гадость. Помнит все — как светлые кольца цеплялись о влажный у пола кафель, как скрежетали ломающиеся каблуки на её туфлях, как любимые губы в полупрозрачном и стертом блеске хватали воздух, не имея ни малейшего шанса обеспечить базовые потребности. Нервы сдают окончательно: последнее, что оказывается в памяти из тесного помещения с большим зеркалом, раковиной и бегущей из крана водой — громкие удары сердца, которые было слышно на расстоянии нескольких метров сквозь все окружающие шумы.

21 мая 1990 года

— Кнопочка, — едва слышно боятся потревожить воздух женские губы. Привычно прохладные руки теперь приходится постоянно греть — растирать друг о друга, о вещи, держать под рукавами, чтобы не напугать такую крошку, сопящую с бутылочкой недоеденной смеси в руке, невзначай коснувшись молочной кожи.       Совсем маленькую даже по меркам хрущёвки комнатку тускло освещал торшер с подоконника. Его едва хватало, чтобы различать предметы и случайно не наткнуться в темноте на забытую на полу игрушку; его сполна хватало, чтобы проснувшейся посреди ночи девочке не напугаться.       Она уже как месяц так заканчивает каждый свой день. И с виду, поменялось то мало чего — всего то до университета по утрам добираться приходится на пару остановок больше да спать не на кровати в общаге с парой соседок по комнате, а деля не отличающийся особым удобством раскладной диван в соседней комнате с ним.       Когда мама, отпуская маленькую Лауру в чужой город боле полугода назад, просила одного — не принести в подоле, такой расклад событий обговорён не был. Правда, новостью о своём переезде делиться с самым родным человеком не очень хотелось, а — если быть точнее — не хотелось вовсе. Красивая сахарная сказка о дочке-отличнице, грезящей учебой и взахлёб штудирующей пособия точно бы раскисла от одного упоминания о, прости господи, откуда ни возьмись появившемся зяте да ещё и с ребёнком в придачу. Нет, нервов на такое у Лауры точно не хватит, да и маму в её возрасте жалко.       Легко покачивая люльку и утопая в своих размышлениях, она с большим опозданием замечает, что бутылочка, катающаяся туда-сюда между бортиками, давно пуста, а губки девочки пускают мелкие белёсые пузырьки на каждом выдохе. Ненароком женское лицо освещает улыбка, а по спине бегут легонечко мурашки. Самым страшным сном её жизни был ребёнок в таком возрасте, а на деле все оказалось совсем иначе. Ладони медленно отпускают бортик, а маленькая Надя так и продолжает хлюпать губками, наверняка уже давно видя красивые детские сны.       Напоследок поправляя мягкий плед на груди крошки, ненавязчивая мысль настигает Лауру снова. Она уже как пару дней стучится в её сознание, с каждым разом становясь все настойчивее. Делать больше здесь ей было нечего, но, честное слово, она была готова всю ночь простоять, просидеть, не спать, наблюдая, как какая-то совершенно чужая девочка без особых усилий проникает в самое её сердце. Сначала было страшно — причём им обеим, но детская эмпатия оказалась смелее: обосновавшись на женских руках, которых раньше крошка вовсе не знала, непослушные пальчики стали исследовать совершенно новый объект, занявший добрую часть её детской жизни. Путать ладоши в волосах, ненарочно щипать и шлепать, а потом и кусать чешущимися зубами дёснами — по меркам детской любви это было много, по шкале женского страха — максимум.       Навязчиво отгоняя от себя это желание, она даже не замечает, как туман проясняется лишь когда её губы касаются тёплой детской кожи. В момент становится в несколько раз страшнее, но дороги назад теперь точно нет. Она ощущает, как кровь бежит по сосудам в голове, когда чувствует на своих губах эту нежность, а Наде будто все нипочём — губки так и пускают пузырьки, тихо лопающиеся от быстро спадающего поток воздуха. «Теперь назад точно нет пути, » — думает про себя девушка, медленно выпрямляя спину, пока по её щекам спускается пара горячих капель.       Край пеленки быстро оказывается обвёрнут вокруг кончика пальца, наконец прекращая «мыльное шоу». Лицо девочки недовольно поморщилось, пуская затем в ход ладошку, путающуюся убрать тревожащее сон «нечто», да только рука Лауры оказалась быстрее.       Ещё недолго понаблюдав за сопящей малышкой, тихими шагами девушка покралась к двери. Висящие в крохотном коридоре часы заставили её виновато свести брови — вместо обычного получаса, сегодняшнее укладывание явно затянулось. На кухне, свет из приоткрытой двери которой тускло освещал проход, тихо пыхтел закипающий чайник. Впервые за последний час она глубоко выдохнула, пока ладони начали легко потирать лицо. Потихоньку начинало хотеться спать, да и следы от неожиданно ставшего реальностью желания стереть было нужно. — Сделаешь мне кофе, пожалуйста? — по привычке шепчет она, останавливаясь в проходе. Было бы больше сил, она бы тихо понаблюдала с несколько минут, уперевшись виском в притолоку и растягивая по лицу улыбку, за тем, как он упорно переписывает за неё лекции из тетради одногруппницы. — Опять капризничала? — за последние дни в его взгляде было слишком много вины.       Её это умиляет и огорчает одновременно, но больше — заставляет пройти вглубь, ласково обвивая его плечи со спины своими руками. Нос сам зарывается в его затылок, делая на душе совсем спокойно. — Никогда бы не поверила, что бывают такие спокойные дети, — и уставший голос разбавляет тихий-тихий смех.       За последние дни она устала. Виной тому была вовсе не «свалившаяся» на неё с неба бытовуха — конец весеннего семестра был совсем близко, от чего и сна в жизни закономерно и без того стало бы меньше. Напоследок тёплые губы касаются мужского виска, окончательно оставляя свои силы в нём. Соседняя табуретка оказывается занята в миг опустившей на тетрадные листы голову Лаурой, а он — как и обещал — отправился делать кофе.       Рецепт он знал давно и наизусть, выучив «две кофе и две сахара» ещё с первого раза, только сейчас молчание его угнетало. Ручка на плите повернулась, из шкафчика выкатилась ароматная баночка, тут же открытая обратной стороной серебряной ложечки. — Две кофе? — зная заведомо ответ, уточняет мужской голос. — Угу, — устало кивает она, к тому времени уже просматривая красивый почерк в миг ставший принадлежать ей, судя по надписи на обложке тетради.       Он продолжает. — Две сахара? — Угу, — ровно также отвечает Лаура, почесывая под столом щиколотку пальцами левой ноги.       В любом тесте есть контрольный вопрос. Если рецепт кофе состоял из него, сахара и воды, а два первых были заданы, оставался вполне себе ожидаемый — третий. — Выйдешь за меня? — стараясь никак не менять тон в голосе, проговаривает Витя, незаметно оборачиваясь к ней. — Угу, — снова кивает девушка, перелистывая исписанную коряво похожим на её почерком, страничку тетради, кажется спустя лишь пару секунд и паузу молчания осознавая, что у той уточнили. — Чего? — легкий ступор сейчас заполонил её и без того загруженную голову. Зрачки от неожиданности расширились так, что даже, кажется, видеть стали лучше, особенно — его, который спокойно размешивал напиток, поднося ароматную кружку ей. — Замуж за меня выйдешь? — уже улыбается он, видя такую её реакцию. Пока все это так и продолжает казаться плохой шуткой, да только садится он не обратно на свою табуретку, а прямо перед ней на пол, коленями в крашенный коричневым пол. Из его рук будто из воздуха появляется колечко с небольшим рубином по центру, что держался парой золотых ножек в тонкой оправе.       Ощущать теперь так близко совсем не её запах, пока вовсе не её руки жмут к коже тонкую ткань одежды одновременно невыносимо и чертовски круто. «И неужели, чтобы он снова мог быть так близко, нужно было пройти через все это?» — разбавляет дурное сознание, кажется, здравая мысль. Она заставляет женщину наконец оторвать лицо от промокшей насквозь ткани на груди мужа, да только первым делом бесстрашная Лаура пугается — за лобовым стеклом автомобиля темно, хотя буквально секунду назад солнце только подбиралось к кайме горизонта. Приходится потратить лишние несколько секунд в родных объятьях, чтобы понять — настолько был измотан организм, что сознание даже не заметило, как улетело в сон, пропадая там точно с пару часов.       Гадость. Ни минуты из сотни, проведенной к нему так близко, о чем много лет подряд она и могла разве что мечтать, память не удосужилась отложить в архив — закон подлости, никак иначе и не скажешь.       Добираться до его лица глубоко в душе оказывается страшно, но любопытство побеждает, следом разбивая свои же коленки непонятно обо что. Его глаза прикрыты, но едва ли кто заметил бы, как веки дрожат мелким тремором. Его губы сомкнуты плотно, даже наверное изнутри закусаны краями резцов. Он точно о чём-то думает, да только знать, о чем, у него самого возможность не очень большая.       Он прижимает ставшую совсем по мужским нервам нестерпимую Лауру ещё сильнее к себе и, кажется, вот-вот готов вдавить ту в самую душу. Хорошо, что её память стала такой избирательной. В противном случае, смириться с разовостью акции было бы несопоставимо с жизнью. Хорошо, что опыт майских дней научил её катить слезы во сне. Зная, что сознание темноволосой женщины давно летает дальше, чем Юпитер, никогда бы в жизни так долго и так близко терпеть её не стал бы. Двигатель был заглушён уже как сто пятьдесят семь минут.       Немного меньше того его ладони беспрестанно гладили короткие волосы. Губы касались женского лба так, словно место Лауры занимал самый желанный в мире новорожденный, вымоленный у судьбы на коленях в храме. А она все плачет, так сама и не в состоянии понять причины — что своему, что его поведению. — Давай начнём все заново, я тебя умоляю, — все, что в состоянии были спустя легкий цианоз прошептать женские губы, оказалось тихим, но в мертвом звоне нагревшегося от частого её дыхания пустого салона, без труда можно было выслушать. Жаль, что не услышать.

***

22 июня 2010 года

      Самое неприятное, что только есть в больнице — отделение реанимации и интенсивной терапии. Когда ты только подходишь к дверям, горло першит неприятным запахом антисептика, которым тут драят полы, а внутри появляется гложущее чувство; даже в морге ощущаешь себя не так — намного легче знать, что человека больше нет и все его мучения сведены на нет, чем жить, вздрагивая от каждого телефонного звонка, не зная толком ничего, по умолчанию надеясь на чудо, разумом уверенным в реальности. Страшнее быть на грани смерти, нежели во времени, когда эта черта уверенно преодолена. — Женя, ты… Я не хочу тебе врать и вселять надежду, поэтому скажу честно, — к спокойному голосу высокого и крепкого мужчины в темно-синем хирургическом костюме он давно привык. Жене ни раз приходилось по долгу службы видеться с заведующим реанимации, но никогда — по собственному. За последние несколько суток он свыкся с его спокойствием: в конце концов кто-то так же недоумевает, как он спокойно мог часами рассматривать детали жестокого преступления — издержки профессии. На плечах за водолазку посетительский халат цепляется уверенно, а от того не скатывается, и даже мысли перевести не удаётся на него. — На МРТ была субарахноидальная гематома, но это полбеды — она за несколько дней не увеличилась, потому есть шанс, что со временем она рассосётся, только в любом случае — это инсульт. Но, судя по всему, началось все с гипертонического криза — криз вовремя купировали, от того и гематома не такая обширная, какая могла быть, только ударил он сильно по почкам, что в комплексе с диабетом, с теми незаживающими язвами на коленях… В общем, будь готов не к лучшему исходу. Если Татьяна Алексеевна выживет, это будет очень долгая смерть, — еле сдерживая свои эмоции, последние слова Владимиру Алексеевичу приходится из себя выдавливать, какими бы те не оказались горькими для потерявшего самого себя парня напротив.       На его лице мало что изменяется, ведь жизнь готовила его и не к таким испытаниям, только, как оказалось, быть готовым к этому — невозможно. В груди что-то скупо щемит — воспоминания с маминым голосом в ушах, который ещё пару дней назад был привычкой утра, став ей совсем быстро. Два дня, начатых без ласкового и одновременно серьезного тембра, метко били в эпигастрий, заставляя комок нервов прямиком из верхнего этажа брюшной полости начинать торопиться навстречу глотке. — Можно сделать так, чтобы ей было хотя бы не больно? — спустя такую затянувшуюся паузу, которую коротко разрезала глухо упавшая на Женькино плечо ладонь врача — проявлять жалость было отвратительно, а соболезновать пока что рано — парень совсем теперь с трудом подбирал слова. — Пока это все, что в наших силах, — он тут же получает в ответ кивок, и это никак помогает, успокаивает.       Кажущийся невероятно свежим после пропахшего дезинфектантом больничного уличный воздух немного трезвит. В этот миг хочется ненавидеть всех так, как никогда раньше за эти три дня, а особенно ту, благодаря которой сейчас самый близкий на свете человек оказывается там, почти двумя ногами за обрывом, который казался так далеко и также быстро стал ощущаться кончиками пушковых волос на лопатках.

30 ноября 2007 года

— Женька, ну ты совсем что-ли? Я тебе сказала — мне не надо никаких подарков, а ты что? — тонкие линии едва заметных бровей выбираются прямиком за высокую оправу очков при виде собственного привычного вида из окна кухни. В нем добрую тысячу лет ничего не менялось, и ожидать того сегодня ставшая на год в один миг именинница не планировала от слова «совсем». — А я тебя люблю, — смеется парень, пока его руки нежно придерживают материнскую талию, едва касаясь губами родной щеки, как в детстве, ощущая бархатную текстуру пудры с приятным запахом ириса и фиалки. — Вот куда мне на ней ездить, Жень? — с округлившимися то ли от страха, то ли от понимания, во сколько оказавшаяся под окнами новенькая иномарка из GLA-ряда обошлась парню, повзрослевшему, как ей казалось, слишком быстро. — Я на работу пешком хожу, обратно тоже. — Мам, сейчас модно на крутой тачке кататься с подружками под музыку — как минимум для этого! — конечно, шутит, прекрасно понимая, что из «подруг» у его мамы лишь занудные коллеги по работе, если не считать ставшую не так давно непонятно близкой директрису одной из городских школ. — Там ещё задние стекла хорошо затонированы, так что точно никто ничего лишнего не увидит, — сам себе под нос шепчет он, оставляя пышный букет рядом с не менее красивой охапкой бордовых пионов, каждый бутон которой был похож на настоящий дикий аметист, что бесстыдно свисал с шеи женщины, попавшейся недавно ему на фотографии одного его хорошего знакомого, где лицо её было ласково прикрыто светлыми материнскими кудрями — вместе все это скрывало не очень однозначную картину.       На душе так дрянно, что хочется курить, хотя никогда в жизни не было и малейшего желания. До жути страшно и смешно становится внутри, когда понимаешь — мама никогда не запрещала, а ты и пробовать не хотел, пока «не запрещать» стало некому. И теперь кажутся оправданными глупые сцены из мелодрам, в которых герои яростно бросают до спазма сжатые кулаки в стену — хочется сейчас сделать также.       Только вот «стоп-словом» в обратном смысле оказалось совсем не желание или ярость. И курят, и бьют стены и не только, и ищут другие способы отредактировать свои мысли — от беспомощности. Вроде бы твои руки не стянуты крепкими хомутами или вощеными веревками, а ничего сделать ты не можешь — никак повлиять на это не имеешь ни малейшей возможности.       Дыхание становится частым, и каждый удар сердца отражается все более сильной пульсацией в ушах, чему не дают солгать и артерии, начинающие пляску каротид. Только лицо его на фоне всего, творящегося внутри, титанически спокойно. Ей нельзя знать ничего из того, что известно ему — потерять сразу двоих будет ещё страшнее.       Только обмануть Надю оказывается задачей на грани реальности. За то недолгое время, что они с Татьяной Алексеевной прожили под одной крышей, деля общую кухню и Женю, складывалось четкое ощущение — они очень сильно похожи друг на друга, словно это один и тот же человек в разном теле, но в то же время абсолютно и страшно боялись друг друга. Последние пару недель давались на таком фоне девушке совсем нелегко, от чего и бледный цвет лица стал до непривычки привычным, обнимая и сейчас щеки только поднявшейся с лавочки напротив входа в один из больничных корпусов на территории больницы Нади едва проглядываемым розоватым шлейфом. При виде неё все, что бурлило нестерпимо в душе парня, начало стихать, ведь как иначе — обмануть её до сих пор оставалось одним из самых невыполнимых задач. — Ну чего? Как Татьяна Алексеевна? Что врач сказал? — чуть сбивчиво девичья грудная клетка дышала, в палящую жару не выдерживая раскалившегося даже в тени от асфальта воздуха. Он казался сауной.       Попытка не пытка, а спрос не беда. Он идет на риск — неоправданный, возможно, стоящий ему многого, но холодный и объективный. Все, чего ему хочется сейчас, покрепче прижать девушку к себе, и руки без особого труда сжимают тонкую шифоновую майку, пока Надя нервно выдыхает, ощущая, как жар лишь сильнее бьет по телу. — Все хорошо, зайка, — в самую макушку шепчут его губы, начиная только сейчас успокаиваться, хоть немного ощущая рядом дом. Остается самое сложное и важное, но врать не в глаза — в тысячу раз легче. — Мама просила тебе привет передать, — и старается даже лицо растянуть в улыбке, при том любые попытки взглянуть на него девчачьим взглядом прерывая и лишь сильнее вжимая её висок в свою шею. Сложнее всего будет «носить» эти приветы, зная, что последние слова своей мамы остались где-то там, услышанные одной лишь Лукиной.

***

22 июля 2010 года

      Июнь в этом году выдался по-настоящему знойным, если не считать первой его недели — испорченная ливнем тогда погода точно описывала женское настроение. Все это теперь было глубоко позади, если под «глубоко» подразумевать две недели полнейшей тишины.       Первый летний месяц словно позабыл, как менялось настроение его младшего брата, решая компенсировать жителям поздний весенний загар ранними летними ожогами. Этим утром, помимо припекающего ещё с восьми солнышка, на небе царил штиль. На своё парковочное место пылившийся в гараже автомобиль не въезжал давно, и, кажется, будь сейчас обыденный для школы рабочий день, прежнего места бы ему не нашлось. — Аккуратно вылазь, твой рюкзачок я возьму, — тёплый взгляд обнимает завязанные на самой дочкиной макушке два хвостика, чтобы ставшими для той непривычно короткие волосы не падали на глаза и не заставляли навязчиво возвращать себя на место.       Новые сандалили с голубыми бантиками на носу быстро попадают из вполне комфортной прохлады маминого автомобиля на уже подпаленный жарой асфальт. Пяточки даже сквозь подошву ощущают жар, но уже не замечают этого. Дверка мягко хлопает, ведь детской силы на больше и не хватило бы, и, как обещала, мама берет улыбающуюся Софу за руку, в другой держа ее портфель и свою не таких уж больших размеров сумку с самым необходимым.       За время отсутствия Лауры на работе, мало чего с виду изменилось. Только стоило ей переступить порог родной школы, косой взгляд охранника не заставил себя долго ждать. От такого аккуратно подведённая бровь слегка приподнялась в недопонимании. На террористку она мало походила, да и навряд ли официальный «больничный» смог бы за такое короткое время изменить мировоззрение вполне взрослой женщины. Какая ложь — конечно, смог, да только не в таком ключе. Перед самым турникетом, на табло которого горела красная лампа, пришлось остановиться. Хмурый взгляд охранника никуда так и не исчез. — Доброе утро, Семён Петрович, — стараясь хоть немного разрядить обстановку, на лице Лауры появилась улыбка. За последние несколько лет ей пришлось впервые полезть в сумку за пропуском, который сразу же после получения был подвешен к ключам от дома, так и не побывав ни разу в действии.       Датчик надрывисто пискнул, и его лампочка загорелась ярким зелёным, на что мужчина и вовсе закатил глаза. — Проходи, зайка, — ладонь Лауры легко потянула девочку вперёд, пропуская ту внутрь первой, а следом после такого же писка за Софой прошла и она. — И тебе не хворать, потаскушка, — противно ей вслед шепчет мужчина. Его мужская злость жжется где-то внутри — а как иначе, если не так давно, в один день с незапланированным директорским больничным по школе поползли не очень престижные слушки. Будучи почти единственным в большом женском коллективе, не считая ещё более пожилого историка, давно питавшего к Лукиной лишь тёплые дружеские чувства, и совсем юного математика с либеральными взглядами на мир, обсудить своё задетое мужское эго было абсолютно не с кем, от чего свои мысли он высказывал в одиночку. Убавил лишь голос и дождался исчезновения красивых бёдер за углом широкого коридора — все-таки пока начальница, может за такое и уволить.       Длинный и широкий холл был такой же солнечный, как и каждое лето — ничего необычного. Девочка счастливо вышагивала по квадратам плитки, представляя, что перешагивает с одного острова на другой, а между ними раскалённая лава. Изредка ошибаясь, она крепче сжимала мамину ладошку, быстро перешагивая на следующий «остров», и радовалась, что мамина ладонь всегда спасает — даже когда под ногами кипящая магма.       Кабинет на первом этаже, возле которого стояла пара родителей, о чём-то увлечённо беседуя, был их целью. Совсем не обращая на них внимания, Лаура с Софой быстро прошли внутрь, наконец заканчивая «квест». За партами лениво сидела пара заспанных вчерашних дошколят, а за столом в левом дальнем углу, прямо напротив окна, сидела их будущая первая учительница. Анна Алексеевна была по-настоящему тёплой женщиной, от которой веяло этим от одного вида. К слову говоря, для Лукиной, несмотря на не такую уж и большую разницу в возрасте, она тоже стала в какой-то степени «первой учительницей». Попав однажды на выпускном курсе к ней на практику, отказаться от идеи преподавания она больше не смогла. Женщина что-то искала в ящике стола, даже не заметив, как в кабинете стало на два человека больше.       Окинув взглядом просторный кабинет, ноги Лауры остановились, и Соня замерла рядом с мамой. — Беги, знакомься с ребятками, — медленно присев перед дочкой, прошептала она. Тёплые губы оставили поцелуй на розовой щечке, а девочка коротко кивнула, отбирая у мамы из рук свой портфель. — И будь умничкой, солнце, — уже вслед убегающей дочке произносит Лаура, сама начиная подниматься.       Анна Алексеевна все ещё что-то увлечённо ищет в своём столе, от чего на лице брюнетки появляется улыбка. Она легким движением расправляет собравшиеся на ягодицах складки, а следом тихими шагами, что глушили стук каблуков, подходит к женщине. Наклоняясь осторожно над её ухом, Лаура изо всех сил старается дышать тише, лишь бы как можно дольше остаться незамеченной. — Чего потеряла, Анна Алексеевна? — едва шёпотом шевелятся губы директрисы, от чего не ожидавшая такого поворота событий учительница вздрагивает, резко оборачиваясь и от неожиданности подтягивая ладонь к груди. — Господи, Лаура, — чуть громче обычного воскликает женщина лет пятидесяти с собранными в ракушку от природы чёрными волосами. В её глазах проскальзывает нотка испуга, которая следом сменяет лёгкая грусть, перешедшая вместе с упавшей все той же ладонью на бедро Лауры. — Мы уже думали, попрощались с тобой, — устало произносит она.       Ящик наконец захлопывается, и Анна Алексеевна поднимается со своего места, крепко обнимая возникшую из неоткуда брюнетку. — Я сама уже думала, что с собой попрощалась, — теперь с усмешкой произносит Лукина, вспоминая лишь миг из адовых дней.       Объятья быстро проходят, в отличии от по-настоящему счастливой улыбки, что теперь озаряет лицо учительницы. — Как хорошо, что ты вернулась, Лаура Альбертовна, — голос её быстро сменяется. Он становится тише, вынуждая женщину приблизиться к уху Лукиной, дабы ничего лишнего не проскочило сквозь стены. — Ещё бы неделя, и мы бы точно все сбежали отсюда с таким руководством. — С каким, Анна Алексеевна? — она не понимает, откуда в всегда веселом голосе столько минорных нот, но голова сама начинает перебирать в голове кандидатуры. На странность — не находит ни одной: только придя преподавать, в первую очередь Лаура удивилась дружескому коллективу, что до самого последнего дня её и окружал.       В ответ женщина лишь тяжело вздохнула, бросая взгляд на вновь вошедших в кабинет родителей с детьми. За несколько минут их стало раза в два больше. Взгляд Лауры быстро нашёл среди детских макушек родную, убеждаясь, что крошка нашла себе новое знакомство, успокаивая сердце. — Я попозже подойду, если что-то важное — на телефоне, — все понимая, кивнула она, быстро удаляясь из кабинета. Каблуки теперь уже не боялись стучать, и совсем скоро их звук стал звонко оббиваться о пустые коридоры.       Спустя несколько пролетов лестницы, женские ноги наконец добрались до своего кабинета, проделав привычный путь, что теперь был в диковинку. Ладонь осторожно толкнула вперёд прохладную ручку, от чего яркий луч света стал пробираться в коридор. Он быстро стал широким пучком, падающим из окна на противоположной стороне прямиком на дверь. Если сказать, что привычный спокойный взгляд секретарши был ошарашенным, словно видела сейчас перед собой она точно мертвого человека, то это было лишь каплей в море. Теперь Лаура точно поняла — влиться в привычную жизнь будет, кажется, намного сложнее, чем было отказаться от неё. В очередной раз поправив складки на юбке, она наконец переступает порог, закрывая за собой дверь.       Светловолосая девушка напротив от такого вздрагивает, тут же поднимаясь с места. От такого Лукиной тут же становится не по себе. — Здравствуйте, Лаура Альбертовна, — чуть подтягивая дыхание, тараторит вот-вот готовая задрожать Олеся.       «И что же такого должно было случиться, чтобы за пару недель моего отсутствия, все настолько поменялось, » — голубые глаза обходят девушку напротив с самых туфель до макушки, незаметно ловя лёгкое движение, потянувшее вниз край её юбки. — Олеся, можно не вставать, — спустя несколько секунд, уверенные шаги наконец сдвигают директора с места. Аккуратные ноги быстро добираются до второй двери — теперь уже точно той, что вела в её кабинет. Даже не смотря в глаза, Лаура ощущает, как взгляд секретаря пытается будто что-то выжечь на её плече.       От того и перед самой дверью она останавливается, решая напоследок поймать на себе лицом к лицу этот огонь. На странность жар исчезает в ту же секунду. Все, что теперь в состоянии сделать девушка, она покорно выполняет, опускаясь обратно в своё кресло и что-то начиная быстро печатать.       Теперь вопрос «что» сам по себе сдвинулся на второй план другим — «кто». Честно? От того, что женский разум был не в состоянии найти ни одного кандидата стать ответом на этот вопрос, интерес Лауры горел ярким пламенем. Знала бы она, насколько близко находилась к ответу на свой вопрос — не поверила бы никогда.

***

5 августа 2010 года

      Когда что-то внутри нервно подсказывает, что организм четко дает сбой, становится страшно. Назло память показывает разуму те картинки, которые пару лет назад были желанными — как она каждый раз, ожидая однозначные результаты плавиковой полоски, старалась не дышать. Теперь ждать красного приговора намного тяжелее, чем тогда — будучи полностью уверенной в желании родить и ощутить на своей коже тепло родного тела намного проще и радостнее видеть полоски дешевого теста, купленного в аптеке у дома. — Я беременна, — совсем бездушно проговаривает она, опуская чертову полоску с ещё парой точно таких же на кухонный стол. Как и пару недель назад, она спокойным шагом, несмотря на бушующее теперь внутри цунами несправедливости и противоречий, идет к кофеварке. Почему, черт возьми, это случается настолько быстро и невовремя?       Она спокойно заваривает себе кофе, ведь курить вредно и она не любит запах дыма и тлеющего табака. Загружает капсулу с двойным американо и уже знает, чем может закончиться этот день. Сначала уставший и полусонный детский голос затребует сказку, а Лаура только и рада: за пять лет она заново выучила эти толстенькие книжки с красивыми картинками, лишь бы её принцесса была довольна и уже через пару минут сопела таким похожим на её носиком, укладывая влажную ладошку на обветшалую грудь. — Рад за тебя, — надменно раздается его голос за на первый взгляд крепкой спиной. Он что-то пристально разглядывает в телефоне, только ей на это давно и глубоко все равно — когда, где, с кем и в каких позах.       Кофеварка назойливо жужжит, но кофе так и не начинает крупными горячими каплями наполнять любимую кружку. Становится так отвратительно от его голоса с надменной нотой, что хочется закрыть уши, желательно воском или парафином, чтобы боле никогда его не слышать; с каждым днем терпеть его рядом и желание взять в одну прекрасную ночь в руки нож становится тяжелее.       Она оборачивается также резко, как выдаёт следующую фразу. Уже не важно — пусть бьет, унижает, насилует — суть теряет смысл, когда итог остается тем же. Терпеть это дальше она не намерена. — Ты ведь хотел наследника, — сама себе под нос, уже истерически смеется Лаура, скрещивая ноги между собой, пока бедра в очередной раз находят своё пристанище в торце столешницы кухонного гарнитура. Так терпеть неприятное ощущение внизу живота в разы легче, чем стоя с ровной спиной — ещё спокойнее было его переносить, нося под сердцем желанную, выстраданную и вымоленную Соню, но этот случай точно не такой. — Может, в это раз получится. — У меня уже есть наследник, — он равнодушно переводит свой взгляд на Лукину, будто бы с прозрением окутывая всю её своим взглядом. — Думаешь, я настолько глуп, чтобы решиться после того, что ты сделала с Соней, заиметь от тебя ребёнка, которому перейдёт все, что я заработал?       Теперь уже он не насмехается — он смеется ей в лицо, а все это облегчает лишь щелкнувшая кофеварка, закончившая нудную процессию. Лауре не стоит ничего обернуться и взять чашку в руки, которые после его слов задрожали, словно едва цепляющийся за ветку бардово-чёрный лист в декабре месяце. Сколько нужно иметь наглости и безразличия, чтобы так спокойно говорить о ребёнке на стороне, будучи обвиняя её в измене, она не знала и никогда в жизни не узнаёт. Сколько нужно терпения, силы и воли, чтобы после таких заявлений не закатить истерику, которую бы с огромной долей вероятности услышали все соседи, ему было не очень интересно и никогда интересно не будет. В груди стало невыносимо паршиво, от чего сволочь-память вновь вспрыснула в свежую рану адьювант — она бы никогда так не сказала, хотя очередной и ещё более, чем отельный дом за городом, заоблачной мечтой она имела второго ребёнка. Сейчас её мечты известны одному лишь Богу, хотя, кому врать — этот загородный дом, который Таня выбрала ещё много лет назад, так и остался мечтой, которой никогда не воплотиться в жизнь. — И я за тебя рада, — чуть ли не хрипя от обиды, шепчет женщина, делая первый и горячий глоток. — Только Соне и, тем более, Наде так не говори. Надо мной издевайся, сколько тебе захочется, а их не трогай — это моя единственная и последняя к тебе просьба, — вновь кофе спасает. Он действует совсем иначе, нежили никотин, да только эффект идентичен — давление в сосудах растёт, а мысли расслабляются — и после второго первое уже совсем не волнует, и уж тем более не важно: какой из алкалоидов тому виной. — Как не говорить, мамочка? — как по злому року в проёме просторной кухни вырастает буквально из неоткуда крошечная и сонливая девочка с тёмными кудряшками от пропаренных влагой волос. Одна её рука тянет за ухо по полу детской зайца, а другая назойливо трет глаза, да только это совсем малость.       Всегда и до сих пор для Лукиной оставалось невыносимой загадкой: после стольких лет работы с малыми детьми, зачастую имевшими столько проблем с близкими, будучи прошедшей ад психиатрического лечения на земле, она так и не поняла — как ребёнок, так безошибочно определяющий любые взрослые эмоции, может не ощущать предательства и ненависти смешанной с нелюбовью к нему от родного человека.       Маленькая Соня все также волочит по полу зайца, только по мраморной плитке, которой был выложен пол на кухне и в столовой, он скользил в разы лучше ковра прихожей. Она совсем невинно вглядывается в глаза отца прежде, чем её висок ляжет на его колени; до того, как она скажет, что очень хочет спать и вместе с тем сказку про принцессу, замурованную в высоченной башне, и волшебного принца, любящего её настолько, что был готов пожертвовать собой, но не жить без своей принцессы.       Она ласково жмётся к его животу, а мужское лицо в ответ кривится в гримасе неприятия, пока пальцы что-то строчат по телефону. И спуская теперь очередной глоток в горло, хочется крепко прижать к себе свою, родную, принадлежащую тебе одной девочку, прошептать ей на ухо всю правду, чтобы она уже сейчас всё понимала, да только любой психолог и она сама в том числе скажет — нельзя настраивать ребёнка против кого-либо из родителей. Только как, избегая этого, ей объяснить — родилась ты изначально запасным вариантом, нежеланием портить его самолюбие и эгоизм.       И трется крошечный и ровный носик все сильнее к его животу, пока заяц остается забытым на полу. — Соф, не липни, и так жарко, — назойливо бурчит мужской голос, отталкивая тыльной стороной кисти от себя дочкино личико. — И хватит в игрушечки играться, уже взрослая для них.       Теперь вся порция кофе заполняет желудок за считанные глотки. Ей больно, безумно больно смотреть, как её родные глаза просят, молят обратить на себя внимание, не получая взамен даже секундного взгляда. Материнское сердце обливается в такие минуты кровью, а Лаура лишь спокойно споласкивает кружку, перекидывает зайца через плечо, а следом с самого пола поднимает на руки пятилетнюю дочку. В её глазах видны обертона, целые ноты, если не терции обиды, да только даже эта кроха не плачет — характерная, вся в мать. Жмёт губы, и ладонью нащупывает на плече мамы игрушку, так и не решаясь притянуть мягкую ткань зайца к груди, выискивая в нем все, чего так не хватает. — Пойдем, я тебе сказку почитаю? — совсем ласково материнские губы касаются виска девочки, прекрасно предвкушая реакцию, да только совсем не ожидают того, что видят.       Со всей силы кроха швыряет на пол с высоты человеческого роста игрушку — любимую, привезённую папой из командировки, пахнущую им — чуть ли не самое дорогое, что есть в жизни. Мало ли, вдруг выскользнула — страшнее становится, когда родные ладошки упираются в грудь, пытаясь выбраться из тепла маминых рук. — Пусти, я взрослая, — недовольно бурчит Софа, добиваясь своего. Напоследок ещё раз она упрямо сверлит глазами отца, да только снова видит опущенные к гаджету веки. На душе становится тоскливо, и рукав пижамы наотмашь утирает нос. — Не хочу я больше сказки, я взрослая! — не хватает до полноты картины только топота ногой, но пока обходится без этого. Будто ещё несколько секунд ожидая ответа от папы, кроха так того и не видит, с тоской отрывая от сердца зайца, что остается на полу, она идёт к себе — демонстративно медленно, будто ожидая, что вот-вот, прямо сейчас он поднимется и скажет, что это не так, возьмет зайца и пойдет вместе с ней читать любимую книжку. Поцелует в лоб, поправит одеяло и, вообще, скажет, что они с Надей и мамой — самое дорогое в его жизни.       Чуда не случается, и зайца, разбитого о кафель, безнадёжно поднимает мама, грустно наблюдая за волочащимися ножками, что скоро скрываются за дверью детской. — Молодец, — грубо свистит Лаура, пока сама не прячется за проёмом кухни, оставляя их наедине — его и мобильник, что в дуэте сумели за две фразы сломать пятилетнюю девочку. Рекорд, до этого стойко остававшийся на границе тринадцатилетнего возраста.       Гены не исправишь, хотя иногда безумно хочется. Приходится ещё с десяток минут бездушно сидеть под порогом детской в обнимку с этим зайцем, лишь краем уха слыша, как за закрытой дверью шмыгает детский нос. Она — мама, она знает, что так быстро тихая истерика в сон не превратится, а от того мирно ждёт.       Действовать начинает совсем нескоро, когда всхлипы затихают — она осторожно пробирается внутрь, будто веря в притворившийся сон. Тихо нежные ладони укладывают зайца на своё законное место — под руку, прикрывая теперь их вместе одеялом, а сама брюнетка отходит лишь на пару минут, придирчиво выбирая из стопки книг самую любимую.       Она садится на безумно неудобный, но так и не нашедший альтернативы стул — детский, из икеевской распродажи, он оказался самым любимым и подвластным Сониным силам, да только кому это важно. Ласковый голос начинает медленно смаковать абзацы, от чего сквозь слёзы маленькая Соня улыбается — мама рядом, и больше ничего не страшно, и можно быть маленькой не по годам, и засыпать с игрушками и сказками, а папа — он просто занят, когда-нибудь доделает свои дела и тогда обязательно найдёт лишние пару минут, чтобы прижать к себе любимую дочку.       Маленькая актриса так и продолжает играть правдоподобный спектакль, лишь пару раз не сдерживаясь и утирая сочащийся нос тем самым рукавом пижамы. Кажется, на третий мамина ладонь осторожно прикладывает к лицу крохи какой-то кусочек ткани, и на мгновенье сказка прерывается. — Сморкай, — тихонько шепчет женщина, чуть сильнее сжимая крылья носа.       Она слушается, пусть даже продолжает играть — её самый главный и преданный зритель верит, а остальное не важно. Когда ласковый голос начинает снова перечитывать любимое, обиде в детском сердце становится до безумия тесно. Софа открывает глаза, видя перед собой маму, лицо которой совсем не освещал тусклый ночник на тумбочке — взрослые спят в темноте, а она взрослая. Пару минут девочка так и рассматривает едва заметное шевеление губ, а после совсем спокойно прерывает. — Почему папочка нас не любит? — тихо раздаётся колоколом в начале ночи её голос.       Лукиной не хочется в это верить, но другого выхода у неё нет. Почему то грудь наполняется воздухом в этот раз намного тяжелее, а взгляд в это время ползёт со страхом к личику дочки — в отличии от её лица, Сонино было окутано приятным тепло-желтым цветом, а от того и красные из-за слез глаза смотрелись ещё темнее. Не сдерживая себя больше, Лаура закрывает, даже не оставляя закладки, книгу. Она скатывается по ее ногам на пол, пока колени оказываются на полу и стул становится вовсе не нужным. Мягким тёплым пледом мамина ладонь касается детской щеки.       Софа терпеливо ждёт ответа, только дождётся его она скорее всего никогда. Голова Лукиной осторожно ложится на мягкую дочкину простынь, а девочка тем временем быстро смекает, подвигаясь и часть своей подушки успевая подоткнуть под висок. Спине в такой позе за секунды становится неудобно, но это совсем не волнует её, ровно как ничего больше — выбор между правдой и ложью сейчас стоит слишком дорого. — Конечно, любит, Софочка, — поправляя детские волосы, успевшие стать влажными, шепчет она. — Папа просто немного занят сейчас, у него серьёзная работа, от которой не стоит его отвлекать. — Но ведь мы — его семья. Получается, что какая-то работа важнее, чем мы? — грустно и по-взрослому рассуждает девочка. — Конечно, нет. Ты и Надя — самое важное, что есть в его жизни, — на выдохе, стараясь вместе с воздухом распрощаться и с этой мыслью, произносит Лаура. «Дочку обмануть ты, конечно, можешь, но себя даже не пытайся, » — комком колется где-то в груди, пока она спокойно раскрывает книжку на зажатой пальцем странице, продолжая читать уже наизусть выученную сказку с улыбкой на лице. Впору бы выть волком, да толку только от этого.