скриптум|october
3 июня 2022 г., 01:58
Примечания:
Эта история не закончится, похоже, уже никогда.
|Morning - Полина Гагарина
|Купи меня - Ковская
Tell me why heart is bleeding? Скажи мне, почему сердце истекает кровью? Life is fight, time stop! Жизнь — это борьба, время, остановись!
11 августа 2010 года
Любая городская сумасшедшая могла бы позавидовать сегодня смелости Лукиной. Знали бы, что прожжена она чудовищным страхом — нет, за себя и свою жизнь бояться она разучилась давно — оградить от жестокости сразу двоих оказалось не так уж и просто, зато не очень-то затратно и вполне себе терпимо больно. По длинному коридору с привычными для этого места агитационными плакатами Лаура вышагивала с животным спокойствиям, держа за руку дочку так крепко, как будто кто-нибудь мог в любой миг выхватить ту у неё. От абсурдности всей ситуации ей самой хочется смеяться — защищая своих детей, одного приходиться убивать, а другого выставлять невольным слепым свидетелем этого; и если раньше страха за Соню у неё в душе не было никакого, то теперь даже доверять няне не получится. Половая плитка наполняет весь хол светом, от чего девочке красочные картинки с живыми, настоящими пупсами становятся ещё интереснее. Она старается разглядеть их все, хотя и ни одной почти буквы не понимает, а их почему-то так много вокруг этих самых пупсов. — Мамуль, они совсем как живые, — тихо от подрагивающего в голосе восторга шепчет девочка, продолжая быстро шагать за мамой. — Можно я такого же на день рождения у вас с папой прошу? Я же себя хорошо веду всегда, мамуля. — Софийка, — с тяжелым выдохом из груди выскальзывает детское имя. На секунду она останавливается прямо посреди пустующего коридора, смотря в глаза дочки, не в силах быстро от тех оторваться. Ничего красивее в жизни, ей богу, она не видела — эта мысль родилась следующей при виде пищащей крохи, скользкими синими пальчиками пытавшейся что-то нащупать в боксе на подобии груди. В горле сам по себе скатывается неприятный комок, быстро перемещающийся в самый нижний этаж живота. Как, черт возьми, выключить эту гребанную память, когда тебе не надо? Розовые пяточки — пахнут лактозой и нежностью. От мысли, что сейчас она практически своими руками лишится ещё одного такого момента в жизни — тошно. От понимания, что на его месте могла оказаться Соня — к горлу катят слезы. Сколько раз она тихо и лишь про себя загадывала это под падающие звезды, что теперь приходится убеждаться невольно в сбивчивости мечт, что происходит то ли не вовремя, а может и вовсе поздно. Больше никто не должен страдать от его рук — мысль успокаивает и даже как-то оправдывает смертный грех. Так и простояв с минуту в молчании, они продолжают свой путь, совсем быстро добираясь до нужной двери. — Ты же у мамы умница, Софа? — будто забывая вопрос девочки, она ласково приподнимает её от пола, чтобы усадить ту на высоковатую для её возраста кушетку. — Мне нужно сейчас не на долго отойти, а ты сиди здесь и читай, хорошо? Лаура даже не замечает, как в этом разговоре и сама присаживается на корточки, становясь с Соней наравне, а следом и ниже. Остренький перочинный ножичек начинает тупо ковырять остатки сердца в груди. Глупец, думает, оно там есть — ничего подобного. Без сомнений — кровь все так же перекачивают сильные желудочки, левый из которых гипертрофирован от слова прилично, а полые вены покорно возмещают чрезстенно утерянный объём. С физиологией тяжких проблем не было, чего не скажешь о психологическом — от того самого «сердца» там осталась лишь кроха любви к её девочкам, таящая каждую систолу, кажется, все больше. — Мамочка, а ты куда? Давай я с тобой лучше, я одна боюсь… — Нет, зайка, со мной нельзя, — строго и коротко отрезает женский голос. Давно так резко она не отвечала на дочкины вопросы — карие глазки девочки быстро это выдают, да и сама Лаура понимает, что перегнула. От того и губы закусываются изнутри больно, почти до крови, только эта боль никогда не сравнится с той, что на фоне своей ежедневности притупилась. Нежнее в несколько сотен раз становятся напряженные голосовые связки, когда женская ладонь лишь касается родной щеки. Она кажется безумно горячей, но на бледной коже нет и намека на то. — Это недолго, — шепчут похолодевшие губы, касаясь макушки дочки, чтобы хоть немного успокоить её, хотя эту крошку всегда было тяжело обмануть — себе лгать она привыкла уже давно, без чего бы загнулась пару лет назад так точно. Выпрямляясь в ногах, женщина вновь обретает превосходство в росте над Соней. Аккуратно приходится разглаживать складки на одежде — влажные ладони плохо скользят по любой ткани. — Не бойся и будь умницей, — уже скрываясь за тяжелой дверью напоследок произносит Лаура, окончательно оставляя девочку наедине с собой в компании лишь разноцветной книжки в пару десятков страниц. Самыми любимыми были про принцесс. Их в коллекции девочки было точно больше полусотни. Другими из обожаемых были про медведей — нет, не в стиле научной литературы, а настоящих, детских, где мама-медведица варит кашу медвежатам в их берлоге, пока все ждут папу-медведя с работы, чтобы вместе отправиться на прогулку в лес, ловить лапками бабочек и смеяться. Одна из таких сегодня и оказалась под рукой Лукиной, будучи схваченной уже одной ногой за порогом квартиры с полки детской. Правда, Сонин глаз ещё не встречался с ней — девочка грустно оторвала взгляд от захлопнувшейся перед её носом двери, спрятавшей по-странному тревожную маму, проскользила им сначала по полу, затем вдоль кружева по подолу своего же платья, что несколько завернулось у коленей. Детские бровки от милой злости на ткань прихмурились. Кончиками пальцев кроха осторожно расправила складки, находя в причудливом узоре вышитых цветочков хоть что-то светлое. На личике появилась улыбка. Делать было нечего — незнакомая книжка оказалась притянутой с соседства на собственные коленки, нехотя и с треском свежести раскрывая перед Софой свой внутренний мир. Красочные картинки с по-детскому неуклюжей рисовкой не очень интересовали малышку. Мама всегда учила не смотреть на красивые обложки, а теперь девочка от страха и название прочитать забыла. Незнакомые строчки встретили её на первой же страничке. К такому жизнь маленькую Сонечку Лукину точно не готовила — читать она умела довольно неплохо, да только первый раз всегда слушала, как это делает мама, следя за бегущими буквами и движениями непокрытых помадой губ. Ловя каждую интонацию впервые, в другой раз давалось настоящее Оливье из всех букв алфавита в разы легче. Очередной грустный взгляд окрестил дверь. Ничего не произошло. Набираясь сил, девочка вытягивает вперёд указательный пальчик, как учила мама. Тот быстро находит своё место у нижнего края первой строчки. Странички скользкие, клеенные, по которым ладошка то и дело назовите соскользнуть вниз. Кроха хмурится — не нравится эта книжка ей с каждой минутой все больше, как и окружение пупсов, так и не обещанных в подарок. Только и девочка не из простых. Нахмуривая брови и посильнее прижимая подушечку пальчика в страничке, она набирает в небольшие легкие максимум воздуха, скрупулёзно начиная пытаться осилить неудачную типографическую шалость. Пробегаясь по клавиатуре влажными ладонями, она могла тысячу раз не обращать на происходящее вокруг внимания. Кажется, сейчас счастливее она могла быть лишь в одном случае — окажись она десять минут назад в кабинете доктора не одна. Ощущая на своём запястье его руки или же мамин восторженный вздох, увидь они на экране крошечного человека. Случившееся сегодня заседание лишило Надины желания первого, ставший камнем преткновения отец — второго. Быстро отправив фотографию черно-белого снимка Жене, на душе становится тоскливо. Гормональны перепады настроения — не более, но как бы ей хотелось…13 апреля 2004 года
— Смотри, — совсем неумело пытаясь скрыть счастье, влажные женские пальцы протягивают нахмуревшейся девочке темный снимок. Он сумел на отрывке бумажки с ладонь уместить сразу несколько картинок с непонятными белыми и серыми пятнами посреди чёрных полотнищ — так выглядела жизнь, изо всех сил цепляющаяся корнями в материнскую утробу. — Вот, видишь? Ручки, ножки, вот голова, — восторг с каждым словом все боле озарял лицо Лауры, краем покрытого лаком ногтя показывающей дочке на те самые темные пятна. Этого момента женщина ждала по-настоящему долго — если не осознанную жизнь, то последние несколько лет так точно. Восторженный голос на мгновенье замер в паузе, пока голубые глаза медленно переползли на лицо Нади, что нехотя переняла тонкую бумажку из материнских рук, без особого энтузиазма начиная рассматривать снимок. — Ага, — выдыхает девочка, откладывая картинку в сторону. Чувство ненужности теперь одолело её сильнее, заставляя ладони взять телефон, возникший из неоткуда. Он казался детскому взгляду теперь намного интереснее, утягивая девочку в какую-то переписку за считанные секунды. В комнате повисло молчание. То, от которого глухо в ушах становится, но больше тошно, и виной тому точно не цветущий токсикоз. Ощущать себя глупой было последним, о чем мечтала Лаура, загадывая этот момент. Разделять свою радость ей оказалось не с кем — как бы это глупо не заучало. Не выслушай она вчера вечером целую мораль от мужа о возрасте и безответственности, она бы снова попыталась найти себе компанию для похода в магазин: ей так хотелось всего этого милого, о чем сняты сопливые российские мелодрамы с выбором кроватки и ползунков, с добрыми спорами об имени и цвете стен в детской — настолько сильно, что теперь приходится все свои «хотелось» задушить. Найдя в этой семье самое важное, сшив саму себя с ней кетгутом и лавсаном, чтобы наверняка, самое большое счастье приходится делить лишь с самой собой. — Ладно, солнце, не буду тебе мешать, — стараясь не показывать своей обиды, произносит Лаура, поднимаясь из-за стола, но только в голосе все равно проскальзывают тихие нотки грусти вперемешку с копящимися у глаз слезами. И больно ей становится по-настоящему, физически, да только хорошо, что можно списать на тянущую от приливающей к тазу крови поясницу. — А что покушать приготовить? — как ни в чем не бывало Лаура оставляет на макушке дочки поцелуй, от которого та нервно уворачивается, обращая в ответ лишь холодный взгляд. В секунду девочка превращается в настоящего ежа, если не какое-то более агрессивное животное, кажется, вот-вот готовое зашипеть на человека, посмевшего докоснуться её. — Хватит так делать. Мне все равно, — грубо процеживает ещё детский голос, изо всех сил старающийся казаться взрослее. — Прости, — уже не в силах сдерживать свои эмоции, она позволяет крошечной слезе сорваться с ресниц, тут же градом зазывая целую сотню точно таких же. Их уже не увидит никто — слушать о своей глупости больше она не хотела, тем более из-за слез, замыкающих в этом глупом механизме порочный круг. Ей всего-то хотелось увидеть хоть крошечную искру радости в родных глазах. Лишь услышать счастливые ноты в тембре в ответ на такие важные новости. Да впрочем, кого это волнует. Утирая взмокшие глаза коротким движением запястья, девушка быстро собирает себя в руки. Последние недели она стала намного чаще вспоминать свои подростковые глупости. И мама в её мыслях мелькает все ярче. Невольно память вытаскивает из архивов те тонкие материи, которые не сможет стереть ни одно психотропное средство. И становилось бы не так паршиво на душе, храни бесконечный жесткий диск хорошее: ни её крики в ответ на обычную родительскую просьбу быть осторожнее, ни закусанные губы, держащей на руках сестру, что тянула к ней ручки, получая в ответ лишь что-то колкое, ни скандал, учинённый в её четырнадцатый день рождения ею самой, и ни ещё тысячу подобных сценариев. Память забыла — как бы абсурдно это не звучало — как тёплые ладони держали её, делающую свои первые шаги, как кричал голос за дверью, отстаивая её выбор, как доверяла ей самое родное, самое ценное, что только она имела. И, может, все было не так страшно и вычурно, не окажись ставшая за несколько недель несомненно важной в её жизни женщина на самой настоящей грани. Снимки и заключения быстро прячутся в папочку с разноцветными совятами, после чего та оказывается прижатой к груди рукой. Доктор напрочь запретил ей волноваться по любому поводу. И кто бы знал, что на миг она решит убедиться, не испортилась ли погода за несколько минут. Бросая взгляд вглубь коридора и ожидая встретить там окно, видит она лишь сидящую на кушетке где-то посередине девочку, так бесстыдно походившую на сестру. Первые секунды здравый смысл просто отказывается верить Надиным глазам. Непонятно, какой из фактов теперь больше сводил её с ума: болтающая напряжёнными ножками в женской консультации сестра либо же едва касающиеся детских плеч темные волосы, прежде косой хлеставшие Сонину поясницу. Уже щемящее в груди сердце не позволяет продолжать свой ставший привычным маршрут до выхода из отделения. Она быстрыми шагами начинает двигаться к девочке, сквозь какую-то тонкую пленку на веках пытаясь безуспешно разглядеть аккуратные черты лица. — Софа, — где-то на середине пути едва громче обычного произносит Надежда, понимая: ошибись она секундами ранее, сейчас точно примет себя за сумасшедшую либо же будет принята таковой окружающими. Разум оказывается верить и далее, когда девочка оборачивается. Отчетливо видя в детском лице родные линии, девушка становится не в состоянии ступить и шага, так и замирая посреди коридора. Чего нельзя было сказать о девочке, прождавшей эту встречу по меркам детской любви невыносимо долго. Она буквально срывается с места, от чего книжка, ставшая за десяток минут ненавистной уже на третьей странице, со счастьем летит на пол. Её глаза сияют таким невероятными восторгом, что, кажется, ещё немного и эта малышка взорвется от перебивающих через край эмоций. Ничего не остается застопорившейся девушке, кроме как присесть, неприятно ощущая тяжесть внизу живота. Буквально спустя секунду её бедра уже крепко обнимали родные руки. Ей богу, ничего горячее на своём теле она за всю жизнь не ощущала либо же напрочь отказывалась это замечать. Звонкое «Надюша» — то, чего ей по-настоящему не хватало; ей — той, что ненавидела эту форму своего имени и вечно верещащую девочку. — Я так по тебе соскучилась, Надюша, очень-очень, — уже едва держась, чтобы не выпустить громадные детские слёзы наружу, одними ручками Соня вжимается так крепко в по-странному топорщащееся платье сёстры, что тут же ощущает тугое сопротивление, мгновенно к тому привыкая. — Когда ты домой вернёшься, Надюша? У меня столько новых книжек, я тебе все-все покажу! — продолжает на эмоциях звенеть детский голосок где-то на уровне пупка, как раз докрикиваясь до чего-то необычно нового внутри. В ушах слышится лишь голос и белый шум по его краю. Она так давно этого ждала, но ещё дольше переживала. Окончив последнюю их встречу побегом из детского дома, она и представить не могла, что детская память окажется настолько искренней. Вновь вспоминая себя ребёнком, она бы на Сонином месте тут же выпустила сотню-другую шипов, начиная отбиваться и обвинять человека, оставившего её в одиночестве. В груди становится лишь тошнее от самой же себя. — И я по тебе скучала, крошка, — хрипло сквозь подкатывающие слезы шепчет девушка, опуская дрожащую ладонь на детскую макушку. — Софа, а где мама? — Мама сказала мне сидеть вон там и быть умницей, а сама пошла туда, — напряженная ручонка быстро и безошибочно показывает указательным пальчиком на дверь с немой табличкой «Процедурная». — Так когда? Я очень соскучилась, Надя.***
Крошечные ручки чуть ли не до тряски крепко вцепились в тоненькую бумажку. До сих пор в её детской голове ничего не могло уложиться, и не помогали в этом даже размеренные объяснения. — Подожди, — в очередной раз тормозит сестру девочка. — Вот он, который серый, — и тычет пальчиком на малыша в картинке. Тот и правда серый — красивые розовые снимки с пометкой «3D» лишь маркетинг, а ультразвук, как был почти сотню лет назад плоским и черно-белым, таким и остался. — Он у тебя сейчас там? — пальчик осторожно и недоверчиво указывает на уже кругленький животик, теперь даже боясь того докоснуться. — Угу, — со счастливой улыбкой на лице кивает Надя, беря своей влажной рукой детскую ладошку и плашмя опуская ту где-то под отрезом талии на живот. Глазки Сони в этот момент расширяются до громадных размеров и бегают туда сюда — то на ладошку, то на окружившие её складки тёплой ткани — Если повезёт, сейчас поздоровается с тобой. — А ему не больно? — Ему точно нет, потому что там не он, а она, — уже даже смеется девушка, свободной ручкой поправляя даже немного растрепанные от восторга волосы. — Не переживай, ей там тепло и уютно, прямо как тебе в своей кроватке. — А как она туда попала? — не сбавляя недоумения в голосе, маленькая Соня переводит свой взгляд на лицо сёстры, ровно в этот момент, кажется, впервые в своей жизни узнавая про «сердце в пятки ушло». Широкая дверь теперь была за её спиной и именно в этот момент начала под тяжелый стон открываться. Лишь успев махнуть головой и только краешком глаза взглянуть на появившуюся в щелке маму, что была белее стены, внимание крохи вынуждает отвлечь другое, намного более важное событие. Её зрачки расширяются, и сердечко биться начинает во много раз чаще. Ладонь, только что поцелованная неуклюжей пяткой или плечом, от испуга сначала одернулось. Шок — все, что читалось в глазах Сони, непонимающе смотрящей на сестру. Спустя же ровно миг её ладошка возвращается обратно на живот, но уже ничего не чувствует, за секунду успевая расстроиться. — Она… Там… Мамочки, — пытается совладать с эмоциями девочка, теперь уже вновь смотря на одну свою маму. — Не переживай, Соник, она ещё обязательно тебе «даст пять», — сквозь тяжёлый вздох шепчет Надя, поправляя взбивающийся из хвостиков сёстры локон темных волос. Ей совсем не хочется сейчас смотреть на бледное женское лицо напротив, и с этой мыслью она безрезультатно пытается свыкнуться целых несколько секунд. Не выходит. Все внутри начинает в один миг сжиматься, просить и даже требовать ощущения на себе***
12 августа 2010 года
Ласковый август быстро сменил два предыдущих месяца лета, оставляя от тех лишь терпкое послевкусие в носу и горле. Хорошего в них было, не сказать, чтобы много, но из самого нужного — Соня. Каждый очередной раз успехи девочки, быстро нашедшей себя в своем будущем классе, радовали материнское сердце. Особенно это сладило душу, понимающую — после всего, что с легкой руки родного человека, сломало её в пару дней — коллективу совсем не нравится её управление, и каждый день убеждает в этом все больше. — Мама, а давай на мой день рождения позовём ребят с нового класса? — в один из дней заявила девочка, забегая в мамин кабинет, как к себе домой. С плюшевым портфелем наперевес она снова казалась Лауре той крошкой: пускай без длинной косы и узнавшей предательство близких на вкус — она осталось все той же Сонечкой, готовой броситься на помощь даже обижавшему её человеку и любящей эту жизнь так, как не умеет никто. Ничем, кроме, разумеется, согласия на это ответить женщина не могла, тем более холодно накаляющаяся атмосфера в доме вынуждала отгораживать девочку от неё всеми возможными и нет средствами. Знала бы она, как спустя лишь пару дней её щеки зальются мертвым холодом и ярким заревом одновременно.***
14 августа 2010 года
На этот раз девочка была на странность скупа на свои впечатления — перебирая табели об успеваемости, Лукина успела всего за пару минут несколько раз уточнить, не болит ли у неё живот, не хочет ли кушать и как прошло занятие. Все ответы оказались высушенными, а настоящая причина так глухо плавала на поверхности. — Мама, а это правда, что ты с тетей какой-то спишь? — рассудительный тембр сопровождал в этот раз очень серьезный взгляд Сонечки, послушно перекидывающей через плечи ремни безопасности детского кресла. — Ребята сказали, что они не хотят со мной дружить, потому что ты спишь с тетей. Теперь эта фраза надолго останется в памяти Лукиной. Огромный рубанок детским голосом стянул с неё всю кожу вместе с фасциями, мышцами и костями, оставляя вместо неё лишь кучку внутренностей, и собраться обратно не выходило у женщины долго. Девочка послушно ждала ответа до самого дома, но мама в ответ лишь беззвучно кричала — внутри и на саму себя. От беспомощности. Объяснять пятилетней девочке, что любовь это не только мама и папа, мальчики с девочками, не входило в её планы. По крайней мере сейчас. Доедая остатки себя самой внутри весь остаток вечера, все силы были вложены в русло переведения темы, и, самое страшное — Соня все понимала. Кажется, именно сегодня днем, слыша эту грубую фразу от Кима, с которым до сегодняшнего дня она всегда сидела за одной партой, один большой пазл в детской голове сложился в яркую картинку: и мамин платок у той женщины, имя которой она помнила смутно — которая пахла мамой, и как её руки ласкали короткие волоски, стараясь избавиться от ошибок детской глупости, и все мамины слезы, что катились в вечер встречи после долгой разлуки. Как будто эта семья была самой обычной, к вечеру на столе пах корицей яблочный пирог и где-то в духовке дожидалась папу курица. Он сегодня снова задерживается — как вчера, как и месяц, и год назад, как случится и завтра, и через неделю. Горячий ужин с мамой и любым десертом — тоже был неплохим окончанием тяжелого дня. Мягкая пена мамиными руками быстро покрывала Сонины плечики и спину, взбивала в ней короткие её волоски, а потом те самые руки поправляли плед и листали любимую книжку — про медведей. И когда детские сны укачивали кроху совсем далеко отсюда, дверь в прихожей скрипит и тонкие ноты коньяка перемешиваются с ароматом корицы. Глупо говорить, как бы Лауре хотелось показаться ему спящей, да спать сегодня навряд ли у нее выйдет. И притворяться не хочется. Чувство страха — она растеряла его давно и напоминала себе об этом каждый раз, садясь с ним за один стол в половину полуночи. — Мне придётся уйти из школы, — коротко и ясно увенчало её рассказ о сегодняшнем дне. — После всего этого спокойно работать родители мне не дадут, учителя — и подавно, а Соня… Для неё будет лучше ещё годик подождать. У неё травма, и больше всего теперь я боюсь, что она закроется в себе, — сухие ладони тянутся к блестящему лбу, хотя в пору было давно пристраститься к крепкому алкоголю или чему по-серьезнее. Она уже не боится смотреть ему в глаза, от того и скользит взглядом со своей чашки кофе на его галстук, ворот рубашки, что гладился прошлым вечером по-другому, и, наконец, бесстыдное лицо. — Я тебя понял, Лаура, — согласно кивает он, откладывая приборы в сторону. Теперь их место занимают женские запястья, что тут же ощущают обжигающее касание сытых рук. В ответ женские подбородок коротко кивает, понимая, к чему идет вечер.***
12 октября 2010 года
Время наручных часов, кажется, застыло, если и вовсе не стало течь в обратную сторону. Молчания не было — всё его заполняло противное шуршание муфт в аппаратах искусственной вентиляции и капельных дозаторов, только их будто и не было. Они словно приросли к этому отделению, стали его частью, слились с ним корнями, оказываясь его тишиной. Лучше поздно, чем никогда. Сидя на жестком стуле у кровати, она понимала сейчас это намного полнее, чем когда-либо ещё. Смотреть на неё спящую Лаура отвыкла настолько, что будто и не привыкала — теперь у неё на это точно есть время. Окольными путями, как когда-то Татьяна пыталась пробиться к ней — хоть где-то они поменялись местами, как молила в слезах Бога Лукина. Смотрит словно на сопящего ребёнка и успокаивает себя этим, не замечает катящихся по щекам слез, что исполосовали уже рубашку по груди. «Если не сейчас, то завтра оно может превратиться в никогда, » — и сейчас она это, как никогда раньше, понимала. Для чего ей нужно было быть здесь, женский разум, правда, не понимает и сейчас, но сердце было больше не в состоянии работать наизнос. Если бы не судорожный вздох, покрывающийся короткими всхлипами, просидела бы она тут наверняка ещё очень долго, и глаза бы стали алыми, как кровь, что пропитывала женские штаны тогда, целуясь с разбитым асфальтом, и ткань светло-бежевой рубашки бы стала кипельно-голубой, по крайней мере на груди, и легла бы она, наверняка, рядом с ней — на соседнюю койку. Ни за что не хотела быть пойманной с поличным и красным лицом Лаура, да только деваться ей оказалось некуда. Отечные веки медленно скатываются в гармошку, и сухой воздух свистит через прикрытый клапан. По старой привычке, просыпаясь уже даже не каждый день, она первым делом тянет руку вправо — тонкие нити проводов останавливают. Без них мир Татьяны Алексеевны давно уже превратился в гомогенную палитру акварельных красок, но писк отрезвлял. В пустых глазах в тот же миг читалась беспомощность, с которой в унисон и рука падала на петли проводов. Впереди точно кто-то есть, но вот такого силуэта вспомнить она не могла, и такая игра разума начинается каждый раз, когда стул напротив оказывается занят. Тихий кашель, который в ответ получает расширившиеся донельзя зрачки. — Прости меня, — тихо-то раздаётся громом среди привычного писка аппаратуры в слухе Тани. Нет, это точно сон. Галлюцинации от транквилизаторов, точно не больше. С непривычки ослабшие руки будто возвращаются к жизни, приподнимая на миг ослабевшую грудь над кроватью — всего на секунду. Слабость парализует её в перемешку с болью, от чего и глухо тело плюхается на постель, утапливая тяжелую голову обратно в подушку, несмотря на преодолеваемые напряженной шеей усилия. И сидеть после этого также тихо на месте женщина оказывается не в состоянии. Почти в унисон с ослабевшим телом, напряженные ноги подрываются с места. Ей безумно страшно, но больше стыдно — и крупные слёзы продолжают катиться из глаз, но деваться теперь тем некуда. Единственным шансом быть узнанной остаётся нависнуть прямиком над родным лицом, чтобы расстояния между кончиками носов почти не осталось, и она это делает. Безумно стыдно — от того и щеки багровеют, становясь один-в-один с цветом воспалённых склер. И крупные капли теперь не в силах устоять под силой тяжести. Спустя всего миг, пригревшись о тепло женских щёк, они падают, разбиваясь о холодную бледность кожи напротив. — Я бы никогда не поступила так с тобой. Лучше бы саму себя тогда поставила на колени, но у меня не было другого выхода, — предателем дрожит её спокойный голос, как давно не волновались сухие связки: она не боится, ей не страшно — обессиленный человек ничего не сможет использовать против неё, да только чувство в разы страшнее этих живет внутри Лукиной уже как несколько месяцев. Тяжело от него было настолько, что в попытках успокоить себя и свою совесть во снах, она задавала очевидный вопрос. «Она бы поступила также, будь на моем месте?» — и ответ на него всегда был и будет теперь отрицательным. Никогда — и по мертвым с отблеском обреченности глазам это было понятно. Стыд. И забыть её голос она была бы рада — ложь чистой воды. Все, чего больше всего в жизни ей хотелось сейчас — ощутить то тепло, что стало запудриваться отекающим тканями и временем; снова лишь на крохотную долю секунды почувствовать, как хорошо может быть рядом с ней. Услышать её голос: на том конце телефоного звонка, из телевизора или колонок большого конференц-зала — вообще никакой разницы нет. Почувствовать те обертоны, которыми когда-то все тело пробивалось на мурашки. Слишком много уже она у неё просила и слишком больно билась током в ответ. Вместо тёплых рук пальцы Тани нащупывают извилистые проводки на простыни — тоже тёплые, пускай и не живые; тоже могут ударить током, но навряд ли смогут это сделать так легко. — Я скучала, — сипящим шепотом отдаётся эхом в ушах Лауры собственный голос, и очередные слёзы теперь не в силах сдерживаться и на краю век. Они начинают литься вниз, как это делает долго собирающийся дождь, спустя затянутое чёрными тучами небо, но от этого ни каплей не легче. Она не плачет — опять не умеет, и теперь соленые капли, правда, не катятся из глаз: жидкость в организме теперь в дефиците, а тратить её на эмоции он не готов. Проводки под пальцами только сжимаются все сильнее, до последнего желая наконец получить этот чертов удар током. Немецкое качество не коррелируется с российскими надеждами. С большими усилиями и затрепетавшей быстрее линией кардиографа потяжелевшее тело отодвигается — лежать одной посреди широкой кровати ей за последние годы стало непривычно. Грустно. — Ложись, — едва слышно произносят губы, когда звук вырывается сквозь плотную трубочку, посреди шеи впивающейся в тело. Она смотрит на женский силуэт так, словно видит все — и слёзы, и покрасневшие глаза, и сросшие корни. Как же много Татьяна могла бы отдать за это, уже не в силах будет узнать даже она сама. Разбиваясь вдребезги, всегда нужно помнить: либо насмерть, либо не нужно вовсе. — Ляг, пожалуйста, — уже тише протанцовывают губы, целованные в последний месяц одним лишь бездушным цианозом. — Прости… Пожалуйста, ради Бога молю тебя, прости, — на вдохе буквы заглатываются и тут же выплёвываются обратно — от них тошно становится обеим. Любя друг друга так, как это делали они, никто из них не брал расчета на такой финал. Деваться некуда. Похудевшие лишь сильнее бёдра начинают медленно отрываться от жесткого стула, как-то слишком быстро сменяя его на кровать отделения. В голове мыслей в этот момент словно не оказывалось вовсе, а те, что мельком проносились сквозь, шептали о холоде любимых пальцев, невзначай докоснувшихся тёплой кожи, и бледности, с которой отечная щека сливалась с подушкой. Они вдвоём оказались бессильны — перед обстоятельствами, перед обществом, перед этим ужасно несправедливым миром и ценой любви. Только быть бессильной перед человеком легче, нежели пытаться бороться с неминуемой и очевидно спешащей навстречу смертью. — Я так и не научилась готовить штрудель, — сквозь слёзы еле пробивается женский голос. — Прости меня, пожалуйста, — и перебарывая себя всю, ладонь медленно проскальзывает по прохладной простыни, нащупывая чуть тёплую руку с прищепкой где-то на уровне своих бёдер. Хочется сжать остывающие пальцы так, какой силы в ней не было никогда, да только эта мысль закрадывается в сознание женщины, как беспомощная рука цепляется в её пальцы до хруста, становясь буквально спустя пару мгновений горячей. На секунду в глазах начинает искриться боль, да только она и каплей не сравнится с той, что обволакивает тело Тани. И все, что оказывается теперь в силах Лукиной, это тихо кивнуть, поджимая губы. Её бы воля, раскалённым железом бы впечатала эту боль в спину.
