На Пороге Смерти

Он должен был пройти через огонь ради неё. Это было его обещание.

~~~~~

В детстве Арне Гервас не слушался. — У него уши набиты ватой, — в шутку бормотала его мать их соседке, розовея от смущения, когда она в третий раз пыталась отвлечь Арне от игры с другом. Но с дрожащим от веселья телом Арне едва ли обратил бы внимание на раздраженный голос матери. В конце концов, погоня и борьба с его другом превалировали над всем, что она могла сказать. Даже под угрозой лишения ужина Арне не слушался. Острые ощущения от игры-драки затыкали ему уши и затуманивали зрение, когда твердые черепа стукались друг о друга, а худые руки хватали друг друга и прижимали к земле. Светлые волосы, которые всегда падали Арне на глаза, становились спутанными из-за пота — волосы, которые он отказывался стричь, несмотря на постоянные, суровые настояния отца. Его брюки пачкались травой и грязью — брюки, которые его мать на следующий день должна была оттирать с помощью стиральной доски — утомительное занятие, от которого у неё всегда сводило руки. И даже когда его мать причитала ему после того, как она заканчивала стирку, он все равно не слушал. Ее мольбы о том, чтобы он постарался не пачкаться в следующий раз, были обречены остаться без внимания. Как и все остальные нотации, которые он получал в детстве. Они так ничего и не изменили. В детстве Арне доставлял господину и госпоже Гервас одни неприятности. — Не трогай, Арне! — сурово шептала мать, когда его любопытные пальцы тянулись к изящному изделию из керамики на полке магазина. Вихри синих и желтых красок на вазе завораживали Арне, как и то, как блестела посуда под светом, проникавшим через окно магазина. Она манила его. Практически умоляла, чтобы к ней прикоснулись. И конечно же, Арне не слушал свою мать. В тот момент, когда она отвернулась, чтобы расплатиться за покупки, Арне потянулся за вазой. Затем раздался предсказуемый звук разбивающейся керамики о деревянные половицы, за которым последовало паническое: — Я просто смотрел! Клянусь! Они не могли позволить себе заплатить за вазу. Господин Гервас был вынужден в течение четырех месяцев возвращать долг в магазине. И все равно Арне не научился слушать. Даже когда мать заставляла его часами сидеть в углу их кухни, когда его желудок был пуст и разрывался от громкого урчания, он не слушался. Даже когда школьная учительница заставляла его задерживаться, чтобы исписывать страницы или чистить парты после того, как он часто срывал уроки необоснованными замечаниями и шутками (позже он заявит в свое оправдание, что просто пытался рассмешить одноклассников), он все равно не слушал. Когда после того, как Арне впустил свинью в дом, на их продовольственную кладовую, и до конца недели у них не было ничего, кроме объедков, он все равно не слушал. И даже когда отец назначал наказание, заставляя Арне перегибаться через забор фермерского свинарника, щепки впивались в его предплечья, а ночной воздух холодил щеки в ожидании очередного щелчка ремня, мальчик не слушал. Но кое-что Арне все-таки слушал. Это были рассказы его отца. Если день выдавался исключительно удачным, то есть Арне удавалось не попасть в беду или даже хорошо помочь по хозяйству, он получал в награду вечер отцовских рассказов. Лучше, чем борьба с другом, прикосновение к запретной вазе или смех одноклассников, была возможность сидеть перед слабым огнем очага, прижавшись спиной к голеням матери, пока она занималась ночным шитьем. Он хватался рукой за подол ее юбки, нервно растирая ткань между пальцами. И всякий раз, когда он поворачивал голову, чтобы посмотреть на нее, он не мог удержаться от того, чтобы не заглянуть в ее глаза — он думал, какая она красивая и как он счастлив, что она его мать. А она в ответ смотрела на него такими же голубыми глазами, как у него, и ласково улыбалась ему в ответ, отложив иголку с ниткой, чтобы ласково провести рукой по его волосам — таким же светлым, как у нее. А его отец сидел в своем обычном кресле на противоположной стороне очага, табачный дым вырывался из трубки, зажатой между губами, и газета лежала на его пыльных брюках. Его потрескавшиеся кожаные подтяжки, которые были сняты с плеч, как только он закончил ужинать, болтались по обе стороны бедер. Он не обращал внимания на амбарного кота, который всегда пробирался в их маленький дом в холодные месяцы, ища спасения от горького ночного воздуха. Арне мог поклясться, что в уголках губ его отца появлялась улыбка, когда кот протягивал лапу, чтобы поиграть с кожаными ремнями. С языком, ещё сладким после десерта, и пальцами, липкими от ягодного сока, испачкавшего манжеты его рубашки, это был рай. С последней затяжкой трубки отец откладывал газету и прокашливался. Кот прыгал на его освободившиеся колени, а Арне наклонялся вперед в предвкушении. Эта традиция так часто повторялась в детстве Арне, что с возрастом он так же часто вспоминал ее. — Помни, наши истории не должны покидать наш дом, — предупреждал его отец, прежде чем начать одну из своих многочисленных сказок, и о, как внимательно Арне слушал его тогда. Если в чем Арне и был хорош, несмотря на неприятности, в которые он попадал, так это в хранении секретов. И рассказы его отца были полны ими, вплетенными в каждое слово, когда он рассказывал грандиозные истории о времени и месте, далеком от их маленькой свинофермы в Стенах Марии. Арне никогда не сомневался ни в достоверности таких историй, ни в опасности, которую они могут нести, будучи произнесенными вслух, потому что для него не было разницы между историей и хорошей сказкой. Не было разницы между безобидной историей и заговором. Но, верный своему слову, Арне хранил рассказы отца в доме. Он никогда не рассказывал их другим людям. Так было до тех пор, пока почти пятнадцать лет спустя одна из таких историй — самая дорогая его сердцу — небрежно сорвалась с его губ. Когда его бедро пульсировало от боли, а мозг помутился от морфия, Арне впервые произнес вслух тайны отца; это был подарок врачу, которая спасла ему жизнь и одновременно погубила её.