Бойтесь своих желаний

— Ты не можешь просто уйти? — Ты не можешь просто уйти? — Ты не можешь просто уйти? — Ты не можешь просто уйти? — Ты не можешь просто уйти? — Ты не можешь просто уйти? Иногда он думает о том, что все это — слишком липко. Вот это все — слишком вязко. Отдельные слова цепляются за его выступающие лопатки, виснут на широких плечах и ниспадают сожалением почти до пят. Тянут и тянут за нужные позвонки, заставляя сгибаться еще сильнее. Скрипят по костям: ПоЧему? — Без вот этого всего. Молча. Раньше никогда ничем таким не страдал. Не вспоминал призрачные перепалки, молчаливые взгляды; его небольшая осознанная слабость. Так, ничего страшного. Так, искра от спички. Так, шестеренка отлетела от пластикового корпуса дешевой магазинной зажигалки. Так, запутался в собственных пальцах. Так, мятая рубашка. Которую так ненавязчиво хочется поправить клубком из дрожащих сожалений. Из слов, которые лезут и лезут по венам, словно по пожарной лестнице. Кого тушить? Кого спасать? Никого не поджигали. Он не может ответить. Это в принципе достаточно вязкая тема. Такая непростая, что язык заплетается. Мясо срастается с мягкой пряжей его прошлого, вплетаясь в тонкую линию начального узора на ковре. Какая-то новая техника вязания спицами. Настолько запутанная, что кружится башка. Это случилось неделю назад, а помнит как сейчас. Каждую петлю, каждый забытый завиток. Серьезный, холодный взгляд. Дрожь на своих руках. Дрожь внутри, дрожь снаружи и резкий щелчок дешевой зажигалки. Аддиктивность парит в воздухе. Есть в этом что-то особенное. Что-то такое таинственное, такое интимное — этот щелчок. Раз, два, три — осечка. Искра мимо. Искра вскользь, куда-то в липкость его памяти. Руки запутались в пряже. Язык свисает низко, язык создал новую реальность, и ему уже не забрать свои слова назад. Ковер почти закончен, спускается почти до конца длинного коридора. По нему ходят, его пылят, его втаптывают в грязь, его старят. А он так и стоит со спицами в трясущихся руках. На переломанных пальцах. С ноющей, вопрошающей интонацией у себя в голове: ты не можешь просто уйти? Ему бы очень этого хотелось, если бы… Если бы на этих пальцах. Если в этой голове, если бы на пыльном ковре проявились его четкие, его шепчущие буквы невысказанных слов. Боже, так гадко режут его по нервам. Как он там просил? Молча. Это уже не так называется. У них это давно не так называется. — Джордж, тебе нравится наступать на мое молчание? — думает промямлить, когда вспоминает недельную шалость. Шалость — оправдывает, как может. Опускается до грязных и нечестных методов. Всегда хочется считать себя чуть лучше, чем ты есть. Всегда хочется трогать то, что тебе не принадлежит. Хочется купить в магазине дорогую и ненужную вещь. Хотя бы иногда. Хочется иметь престижную марку авто, хочется иметь все эти ненужные физические блага, чтобы больше не переживать, что ты в чем-то не по стандарту. Хотелось. Аддиктивность к дорогим вещам. Аддиктивность к общественному мнению. Аддиктивность к собственному будущему. А чего хочет он сам? — Убери руки. Вопрос вязкий.

---

Он вообще отходчивый. Ну, типа. Ага. Старается не зацикливаться на своих глупых, тупых проколах и как-то идти с этим дальше. С этими всеми ошибками, с этими всеми ошибками, с этими ВсЕмИ ошибками. Слишком много. Масштаб прожигает совесть. Привычка. Масштаб, привычка, жжется. Злобное, нелюдимое выражением лица: осторожно, злая собака. Брошенная, дикая псина, перекусившая свою чугунную цепь одним резким щелчком мощной челюсти. Старается не зацикливаться на прошлом. Старается как-то идти дальше, как-то вот двигаться, да. Переступать через грусть, через темные, бездонные воспоминания и не позволять им тянуть себя на дно. На дно, которое он тоже испортил. Тупая ирония. Прошлое, память о котором он так постыдно осквернил. Вспоминать — странно. Не больно, не тягостно, а очень и очень странно. Очень бурлит в животе, что ли. Чувственно, волнительно, непривычно. Но совсем не больно. Язык втоптали в холодную плитку. Какой-то вот тоже тупой навык, которому он вынужден был научиться. Забивать на вещи. Забывать вещи. Забывать людей, забывать свое прошлое, хотя нужно бы запомнить. Забывать прикосновения, нудные диалоги, ссаный кофе по утрам до язвенного гастрита. Забывать свои эмоции, потому что время лечит. Хотя лечит не оно, а плохая память. «Будь проще» — советовали друзья, советовала мать, советовала учительница в старшей школе, вздыхая на его косые взгляды. На бесконечные перепалки и максимализм. Классическая хуйня, которую он перерос. Которую заставили перерасти — «ты не поступишь в колледж.» «Ты не станешь полицейским» «У тебя ничего не выйдет» «Ты станешь никем» Не хотелось это все слушать. Не хотелось на это все отвечать, хотелось иметь время подумать. Хотя бы год, хотя бы мгновение на размышления. На холодный, четкий ответ: «Я смогу. Я стану, у меня все получится» «А кем ты стать хочешь?» Вопрос снова вязкий. Опять, пока масштаб дерьма заставляет слезиться глаза. Пока сожаления стекают по щекам и впитываются в звериную маску на лице — животное выражение. Хотелось хотя бы знать, для чего это все. Для чего, почему, как с этим работать и кем же он на самом деле станет. Разве профессия делает тебя хорошим человеком? Разве профессия, разве полицейский значок, разве мыльная отрешенность и косые взгляды под твоим превосходством — лучший в академии? Разве учеба в вузе, разве прилежное поведение, разве добрые взгляды и взаимопомощь? Чужое, навязчивое мнение. Повесили ярлык, которому должен соответствовать. Которому должны соответствовать все, но выдерживает не каждый. Давит. Ответственность. Соответствовать. Жить по правилам, заштопывая дырки на ковре. Позволяя наступать на свой язык, заглатывая лишь пыльную грязь с чужой обуви. Облизывая кроссовки, лакированные туфли. Улыбаться, улыбаться, улыбаться, улыбаться, пока улыбка не начнет кроваво прожигать губы. Пока уголки не вопьются с угрожающим желанием опуститься на самое дно. Аддиктивность. Времени мало. Времени слишком мало, и людям его не дают. Не дают жить так, как им нравится, вешая обязательства и обязанности. Словно новогодняя елка под тяжестью собственных украшений. Словно грешник под грехами, которые ему навязывает общество. «Не обманывай» Как же часто он лжет. «Не завидуй» Завидует почти постоянно. «Будь выше всего этого» Он пытается. Внушенная, вынужденная отходчивость. Серая, скупая маска на лице лишенная всякой эмоции. Хотя на самом деле… «Ты хочешь, чтобы он тебя видел?» Иногда очень хочется. Иногда. Моментами. На секунду, пока в комнате гаснет свет. На секунду, пока отходчивость сменяется жалкими воспоминаниями и чем-то гадким. Чем-то чистым, но оскверненным им самим же. Имеет ли это значение? Имеет ли это смысл? Не проще ли отойти? Вопрос вязкий. Как всегда. Как всегда, как было всегда, пока он учился жить с говном дальше. Принимать аддиктивность, принимать минутные слабости и постоянно растущие потребности в ненужной херне. Во взглядах, в сигаретах, в принятии и в деньгах. Иногда хочется дышать. Много чего хочется.

---

Они не так часто разговаривают. Они ржут, они глумятся, они высмеивают, они стебут, они курят на перерывах и просто после работы. Ходят в компьютерные клубы, как какие-то старпёры. Много курят. Глушат, глушат внутреннюю горечь во внешней агрессии и мнимом безразличии. Мнимой отходчивости, как будто их переживания ничего не значат. Наверное, родители гордятся. Родители гордятся, а они совсем не разговаривают. Лишь иногда, пока Ник задумчиво разглядывает носки собственных лакированных туфель, которые выглядят на нем чересчур нелепо. Которые создают видимость порядочности и спокойствия. Которые на размер больше, потому что продавались по акции. Разговор по душам — это что-то незнакомое. Это что-то такое неловкое, как присутствие в дорогом бутике. Все красивые, а ты просто пришел. И этим все сказано, наверное. Иногда это случается. Иногда, когда лакированные туфли слишком пыльные в дорожной грязи. Иногда, когда сигареты кончаются и нужно чем-то занять свой рот, затыкая аддиктивность и потребность тупыми словами. Давясь подступающим дерьмом и пытаясь смущенно сгладить углы. Они хорошие друзья, но они плохие собеседники. Иногда, после мигающего в ванной света, который так неприятно стучит по самообладанию. Который так напоминает что-то, что Дрим должен забыть. Что-то, от чего он должен отойти, в прямом и переносном. Тяжело передвигая ноги с места на место, с плитки на плитку, пока не выскочит вон. Пока воспоминания не задушили мнимое спокойствие за его рубашкой. Пока Ник бросает на него сочувственные взгляды с другого конца общей комнаты, кивая в сторону балкона. Пока они молча курят, молча молчат, молча обсуждают и так и не могут найти хотя бы одно слово, чтобы начать настоящий разговор. Чтобы рассказать друг другу свои переживания и мысли, которые так явственно душат. Губы заняты дымом. Дым, который лезет по зубам, лезет в десна, лезет в горло и дальше по трахее в легкие. Наполняет, наполняет внутреннюю пустоту и желание выговориться — давит, нажимает, чтобы опустилось как можно дальше. Чтобы не захотело вырваться, вместе со стучащим сердцем. С переживаниями, с навязчивыми мыслями и чем-то там еще. Забей. Молчат. Мысли молчат, пока его руки скользят по чужим плечам. Пока губы бормочут, пока недавний дым течет по тонкой, бледной шее. Пока переживания парируют язвительным словам, пока Ник сверлит ему спину и стучит по позвоночнику. Пока пальцы дрожат, а все слишком спутанно. Вязко. Вязко, вязко, вязко, Джордж топчется на молчании. Джордж говорит грубо, Джордж говорит резко, а Дриму нечего ему ответить. Устал. Совсем немного, совсем чуть-чуть. Взгляды, пеплом по черной плитке. Пеплом, потому что легко сдувает небрежным ветерком. Черной, потому что мрачные. Пеплом по черной плитке, потому что напоминают балкон. Потому что сердце стучит, потому что сердце стучит, потому что сердце стучит, а фантазии хватает лишь на сарказм. Лишь на стёб, только на смех и притворство. Они с Ником так привыкли. Они так научились, избрав единственно-верной стратегией. Не разговаривают. Не обсуждают, не делятся. Забивают, скрывая что-то настоящее за белыми зубами. За неприкосновенной, неприступной маской: мне все равно. Дриму хочется верить, что ему так плевать. Что безразличие так и выглядит. Что его молчание, что его вымученное сердцебиение — это просто баг. Это просто сбой в программе, это лишь побочный эффект, это синоним к слову «ничего». Но он прекрасно понимает, что это не так. Что улыбка — защитный механизм. Что тупые фразы — защитный механизм. Что весь этот цирк со взглядами, с обильным потоотделением и бесконечным перерывом на «покурить» — один большой стресс, наступивший вследствие ослабленной защиты. Собственной улыбки, которая ударила куда-то не туда. Дерьмового прокола, который уже не исправишь. Забей. Ему бы очень хотелось. Ему бы пиздец как хотелось, но это слишком вязко. Это тянет, это виснет, это топит, пока пытаешься. Пока руками расчищаешь себе путь вперед, дальше. Без взглядов, без разговоров, без прикосновений и в безразличии. С холодными улыбками и легким сердцем. Которое не так стучит. Которое тоже безразлично. Которому все равно, и можно даже не отпускать. Оно просто не держит.

---

Ник тоже курит глубоко. Ник вдыхает дым так жадно, словно хочет задохнуться. Словно его нирвана — на грани с припадочным кашлем и тахикардией. Словно его спокойствие под тонной никотина. Дрим тоже курит глубоко. Дрим курит долго, пока тлен не дойдет до фильтра. Пока окурок не начнет жечь пальцы и раздражать его спокойствие. Его «мнимость» и неприступность. Всегда дважды думает, прежде чем потревожить кого-то на балконе. Прежде чем зайти, разворошить ворох странных, вязких вопросов на дне памяти. Вязких, мутных никотиновых воспоминаний, которые друг от друга даже не отличаются. Так, число, месяц и год. Так, лишь внешняя разница. Так, лето-осень-зима-весна. Так, неприметно и уныло однообразностью тупых образов и глупых рутинных дней. Всегда дважды думает, но всегда заходит. Быстро, резко толкает дверь от себя и так же быстро шагает на балкон, неуклюже шаркая по черной плитке. — Привет, — Дрим мягко улыбается и приветливо машет Нику. Сегодня на балконе именно он. Задумчиво курит и задумчиво олицетворяет задумчивость. — Ага, — кивает друг, даже не поднимая головы. — Ты сегодня рано. — Подустал что-то, — рассеянно отвечает Дрим и неловко встает напротив. — От работы? — уточняет Ник. Дрим неопределенно пожимает плечами, закрывая глаза: — Да вообще. — получается тише, чем хотелось, — Вообще. Ник хмыкает и снова затягивается: — О-окей. А как с этим? Этот — закрепившееся, негласное обозначение любого вышестоящего начальства. Любого, кто на звание выше. Любого, кто ведет себя по-свински или нагло. Любого, кто заставляет вылезать из зоны комфорта. Любого, кто работает лучше или вызывает чувство зависти. — От этого тоже устал. Сам не замечает, из какого кармана выуживает сигареты и пластиковую зажигалку, торопливо чиркая колесиком до синего пламени под носом. До знакомого, почти приятного дыма в носу и теплу в руках. Тлеет нервозность. Тлеют переживания недавнего дня, тлеют его полицейские будни. — Мм. — Почему он так ведёт себя? — спокойно спрашивает Ник, откидываясь на спинку стула. — Столько времени прошло. Столько времени уже прошло — Дрим не может сказать, сколько месяцев. Осень, зима, весна — примерно так. Год делят на времена года, времена года на месяцы, а месяцы на дни, сопровождаемые унылой, холодной погодой, с редким веселым солнцем. С будничными, с одинаковыми днями до следующего отпуска, который он не заслужил. Он вздыхает, в первый раз глубоко затягиваясь. — Совсем как ребёнок. Я даже не знаю, что случилось, но это в любом случае как-то тупо, — продолжает Ник, усмехаясь. — За вами прикольно наблюдать, как кошка с собакой переглядываетесь. Джордж еще и шипит, а ты испуганно повизгиваешь после каждого контакта. Дрим снова вздыхает и пытается игнорировать своевременную подъебку: — Тут и знать не надо. Это просто… Его защитная реакция. Мне так кажется, — поясняет мужчина. — Он закрывается ото всех, чтобы защитить себя. Чтобы чего-то не чувствовать или не видеть. И правда очень похоже на зашуганного кота. — Это глупо, — замечает Ник. — Я думаю, ему это кажется правильным. Может быть бессознательно, может быть и осознанно, но он поступает именно так. Действительно как ребёнок. Не думаю, что это его вина, раз так получилось. — Что ты будешь делать? — интересуется Ник. — Не знаю. Я… — затяжка, — Я не уверен, что должен что-то делать. Это не мое дело. — Вы дружили, — замечает Ник, поднимая бровь. — Мы дружили, — Дрим делает акцент на последнем слоге, — и мы больше не друзья. Дружба. Ему всегда хочется обозначить эти взаимоотношения хоть как-то. Любой глагол, любое существительное, любое прилагательное или глупый ярлык. Закрепить в воспоминаниях как что-то существенное, чтобы не забыть. Чтобы не забить, хотя его так научили. Дружба. Ему всегда хотелось, чтобы от нее что-то оставалось. Что-то, что крепче злобных взглядов и сплетен. Внутренних обид и недопониманий. Что-то теплое и такое для него далёкое. Что-то, что покрыто архивной пылью или ванильным сахаром из кондитерской. Что-то, что будет приятно держать в руках и не захочется продать, когда надоест. Воспоминание, за которое держишься. Дружба. Ему немного грустно осознавать, что жизнь совсем не научила его дружить. Вступаться, стоять за своих горой, помогать и быть рядом. Показывать свое присутствие не только в радости, но и в тяжелых моментах. Ему легче, что он всегда может забить. Он всегда может пойти дальше и плюнуть на сахарные воспоминания. Он всегда может, но ему совсем не хочется. — Почему? — спокойно спрашивает друг и почему-то прокашливается. — Мой косяк, — он решает обозначить это так. Пока пропускает дым через легкие, пока держит и терпит, а после выдыхает с небольшой задержкой. Пролагал, как неисправное железо. Надо поменять видеокарту, на ней проявились артефакты. — Ты жалеешь? — так же задумчиво интересуется Ник. — Я не знаю, — Дрим закрывает глаза и затягивается. — Иногда — да. Иногда жалею. Думаю обо всем этом, и сразу кажется, что очень глупо все это получилось. Так хреново на самом деле, — немного сложно говорить откровенно. Немного сложно вытаскивать из себя правду, перемазанную в токсичном дыме и желтом налёте никотина. Немного сложно быть честным с самим собой и правильно трактовать свои мысли. Свое сожаление, свою четкую потребность ухватиться за прошлое. — Вроде бы есть человек, у тебя столько воспоминаний с ним… Чего только не делали, даже такого обыденного, — даже такого неважного, как обычная прогулка в парке. — Ты помнишь, что он был рядом. Что вот он — протяни руку и дотронься, — продолжает Дрим, вытягивая свободную руку «вникуда». Протягивая ее в свое далекое, мутное прошлое, где научили забивать и забывать все, что может коснуться его настоящего. — А теперь… Теперь ты даже не можешь на него смотреть, — Дрим отпускает руку и сжимает ее в расслабленный кулак, пытаясь за что-то ухватиться. — Ты не можешь к нему прикасаться, и это… — затяг, — Это полностью твоя вина. — Наверное, да. Это немного жалко. Это не жаль, — поправляется Дрим, — это жалко. — В какие-то моменты… — продолжает он, — Я просто ничего не чувствую. Типа, просто сижу и мне нормально. Как будто бы этого всего не было. Как будто бы я и не знал его никогда. Так… Коллеги. — Так… держались за ручки, — пытается шутить. — Крепкая мужская дружба, — смеётся Ник. — Да уж. — А что случилось-то? Ты так и не рассказал. Дрим пожимает плечами и хмыкает: — Если бы я знал. — Так если ты не знаешь, то в чем вообще дело? Подойди, спроси. — Если бы все было так легко. Я не понимаю, как к нему подойти. И… — Дрим бросает окурок на черную плитку балкона. Секунду смотрит на серый пепел. На контрасты и какую-никакую абстрактность. На ярость и спокойствие мнимой эстетики, прежде чем затушить тлеющий огонек одним творящим движением, — Я не знаю, хочу ли я этого. — Я уверен, что если я извинюсь — то он поймёт. Он примет это все как-то, потому что Джордж — адекватный человек. Мы, типа, будем хотя бы здороваться и все такое. Может быть, он даже предложит мне попить этой ссанины, — Дрим машинально поднимает руку и тыкает в направлении кофемашины. — Или я позову его играть в приставку, а он вежливо откажется. — Это все, — и зачем-то продолжает смотреть на разбитый окурок, — это все понятно. Вопрос в другом. Я… я не знаю, за что я должен извиняться. — Вроде бы понял, что все испортил. Вот все эти выстроенные хорошие взаимоотношения. Даже лучше, чем у нас с тобой. — Не намного лучше, раз так легко рассыпались, — перебивает Ник. Дрим игнорирует замечание: — Так вот. Вроде бы знаю, что моя вина. Я все испортил. Да, окей. — Но я не уверен, что мне стоит отчитываться перед ним. Хотя такое стремное чувство, что я должен. Что я обязан как-то объясниться. Подойти и сказать, что вот так-то и так-то, — мужчина разводит руками и еще плотнее прислоняется к стене, одновременно с этим вздыхая. — Не знаю, — в заключение, добавляет Дрим. — Он не подпускает, — догадывается Ник. — Я не то чтобы особо пытаюсь, — признаётся Дрим. — Честно. Я не знаю, хочу ли я попытаться. Когда делаю шаг, мне максимально стрёмно. Все делаю… все делаю не так. Все делал не так. — А что ты делаешь не так? — Ник наклоняет голову набок, и это начинает еще больше походить на допрос. Он начинает издалека: — Мы с ним… Абсолютно разные. Слишком разные, наверное. Он хочет одного подхода, а я спотыкаюсь на каждом шаге. С ним надо аккуратно, а я роняю ящики. Он любит чистоту, а у меня грязный стол. И в сумке лежит заплесневелый мандарин. — Драматично. — Завали. — Про мандарин прям неплохо. — Ты понял, о чем я говорю. Какие бы шаги я не сделал, это все закончится тотальным пиздецом. Молчат. Мысли молчат, пока его руки скользят по чужим плечам. Пока губы бормочут, пока недавний дым течет по тонкой, бледной шее. Пока переживания парируют язвительным словам, пока Ник сверлит ему спину и стучит по позвоночнику. Пока пальцы дрожат, а все слишком спутанно. Вязко. Вязко, вязко, вязко, Джордж топчется на молчании. Джордж говорит грубо, Джордж говорит резко, а Дриму нечего ему ответить. И сейчас мысли молчат. И сейчас мысли молчат. Их подкупили никотиновым спокойствием, их подкупили непринужденностью чужого человека, их подкупили его собственные переживания и страх. Их подкупили, и он не знает, хочет ли выкупить обратно. — Иногда мне очень хочется с ним поговорить и что-нибудь доказать. Что-то показать и хоть как-то исправить. Но одновременно с этим я не хочу. Я пытаюсь идти дальше, но спотыкаюсь на взгляде. Бесит. — Это как, знаешь, с опозданиями. Вроде стараешься быть пунктуальным, ставишь будильник на 5 утра, добираешься и на машине, и на автобусе. Даже на метро иногда. Чтобы вот точно в 8 утра быть на месте. Стыдно, если потеряешь хоть минуту. Перфекционизм во времени, потому что так принято. Так надо. — И все идёт хорошо. Все идёт нормально, четко по плану. А потом, просто один ничтожный раз, у тебя не сработал будильник. Одного вот этого раза — его достаточно. Вот этого неверного шага, когда ты открываешь глаза, а на часах 11:30. А на работу к 8. А на встречу надо было в 12. А за опоздания четвертуют, — хмыкает Дрим. — И ты вскакиваешь, и ты мельтешишь — это идёт вразрез с твоими ожиданиями. С твоим, со всеобщим алгоритмом действия. Судорожно собираешь вещи, одеваешься, сонный выскакиваешь из дома и несёшься на работу хотя бы к часу дня. Извиняешься, оправдываешься — тебя понимают. Первый раз — он всегда понарошку. Это всегда несерьезно — боже, с кем не бывает. — И ты вроде спокоен. Завтра на работу к 8, вставать в 5, все так же, как было до этого. Все нормально. По алгоритму, с одним странным скачком в сторону — график лишь слегка сдвинулся. На одно деление вниз. — Вот вроде бы все хорошо. А потом… у тебя не сработал будильник. Просыпаешься, а на часах 7 — у тебя всего час. Собраться, умыться, доехать — 60 минут, за которые ты должен успеть. — Вваливаешься почти вовремя — тебя принимают. Тебя принимают, потому что второй раз — тоже ничего страшного. Тоже бывает, тоже ничего страшного. — И тебе хорошо. Ты пересилил этот стресс, ты с ним справился — ебать, успел. Ебать, не прилетело. Сплошное ебать. — Дальше все спокойно. Дни проходят, будильники звонят, коллеги получают повышения, ты просто двигаешься по своей линии. Спокойно. По алгоритму, не нарушая. — Почти уже забыл это чувство. Этот страх, эту эмоцию, когда на часах позднее время, а ты не на работе. И легкое облегчение пробегает по спине — это в прошлом, — Дрим поднимает глаза на Ника, мягко ему улыбаясь. — Пока не просыпаешься в понедельник, глядя на красноречивую цифру 10:50 на циферблате. — Вот тогда, — торжествующе. — Вот твое время останавливается. Ты разрываешься на два, на два четких порыва, которые режут алгоритм на части. И у тебя появляется вот эта четкая, вот эта твоя мысль. Осознаёшь свой алгоритм: а может быть, мне не пойти? — Ты впервые звонишь и прогуливаешь. Лежишь на кровати, смотришь в потолок и чувствуешь себя школьником. Чувствуешь, что очень круто прогулял. Убеждаешь, что больше так не сделаешь. Больше никогда так не сделаешь и завтра будешь на работе даже раньше. В 7:30. Снова по чужому алгоритму, хотя так ярко почувствовал свой. Впервые проебланил целый день, от которого так зависит твоя же зарплата. — А утром звонит будильник. Утром звонит тупая мелодия, и ты заставляешь себя подняться. Собираешься, одеваешься, что-то хватаешь на столе из фруктов и плетёшься на работу. Там уже вроде как проснулся, и все хорошо. — А вот на следующий день, когда все повторяется по алгоритму… По твоему, по их алгоритму, твой график почему-то дергается. Навязчивая мелодия бьет по мозгам, сон затыкает уши и шепчет импульсивные и мягкие вещи: а может быть, у тебя не сработал будильник? — И будильник, конечно, сработал. Он звонит очень четко и ясно. Просто сегодня ты решил, что его не слышно. — И все. И вот так оно начинается. Всегда со случайности. С одного прокола, с одной такой поблажки, которая формирует новую привычку. Новый алгоритм, по которому гораздо приятнее жить, но который порицается твоим начальством. Которое вынужденно принимает твои отклонения от нормы, потому что у всех бывает. У них — тоже. — «Сегодня не пойду, потому что устал вчера», — Дрим хмыкает, — а завтра найдётся другая причина. — Что ты имеешь в виду? — Знаешь, техника неидеальна. Она сбоит, ошибается, выходит из строя или просто ломается. — Люди — они как техника. Или техника как люди. Как бы этого не хотелось, как бы они не пытались следовать стандартам и в них вписываться. Прятаться за… белыми перчатками и лживыми улыбками, — Дрим печально разводит руками. — Это невозможно. Всегда что-то пойдет не так. Что-то сломается, что-то заглючит. — Невозможно всегда поступать правильно, — уточняет. — Никогда невозможно поступить правильно. — А я пытаюсь. Я пытаюсь сделать хоть какой-то выбор, но даже не могу понять, чего я хочу. Я никогда раньше не пытался, а сейчас то хочу, то не хочу. То делаю шаг, то отступаю на несколько. И в итоге… Не могу вообще ничего. В мыслях сворачиваю горы, а на деле спотыкаюсь на камнях. — Просто забей, — замечает Ник. — Так гораздо проще. И Дрим хочет согласиться. Дрим тоже хочет, Дрим хочет найти в этом прежнюю легкость и реальную простоту исполнения, потому что его так научили. Ему привили, ему внушили, и он должен уметь. На раз два, на раз два три, на раз два три четыре, на раз два три четыре пять — отпускать. Идти дальше, потому что надо. Потому что надо. Потому что стагнация — не выход. Вечный фриз на экране — не выход. Тупить, замирать — не выход. Иногда ему кажется, что программа может отвиснуть. Иногда ему хочется и одновременно встать по будильнику, и одновременно остаться дома. Иногда он совсем не понимает, чего же ему на самом деле хочется. Ему пиздец как жаль. В своей квартире. На синем, странном диване неизвестного происхождения. В коридорах. В столовой. В архиве, на стремных ступеньках. На парковке. Сейчас, на балконе. И на душе. Вот где-то там. Где-то там внутри, где он еще не испортил. Где он не умеет врать, не умеет скрывать и даже никогда не смеет о подобном заикнуться. Где он сидит, дрожащими руками собирая осколки старых, трепетных воспоминаний. Не тягостных, не грустных и даже не болезненных. Но странных. Волнительных — они лезут слишком глубоко. Они дороги, они слишком ему дороги и расставаться с этим не хочется. Хочется почувствовать такое еще хоть раз. Еще хоть раз прикоснуться. Просто быть рядом. Просто протянуть руку и ощутить на ней мягкое, чистое касание. Неуверенное, дрожащее, но зачем-то, почему-то, как-то… Ставшее слишком родным. Ему очень жаль. И не в коридорах. Не в архиве, не на парковке, не на диване, не в столовой, а совсем вот всегда. Каждый день. Каждый час, даже если он так старается не зацикливаться. Идти дальше, гордо подняв голову. Запихнув это все далеко-далеко, где ничего уже не содрогнется. Не сможет, не долетит, не почувствует. Не захочет прикасаться. Не захочет делать чего-то такого странного, чего-то такого почти необъяснимого, но очень понятного сердцу. Чего-то запрещенного, нарушающего чужие границы: объятия сквозь людную, серую комнату. Скользят по сутулой, бледной рубашке. Очерчивают лопатки, гладят выступающие позвонки и опускаются на плечи — Джордж вздрагивает. Джордж вздрагивает, но не оборачивается. Он больше никогда не оборачивается. Стоит, содрогается и занимается своими делами. Язвит, отдает поручения и нервно поправляет перчатки. Ходит к кофемашине, ходит к своему столу, ходит в архив, пять минут стоит в столовой, и- С читаемым, с чи-та-е-мы-м отвращением избегает балкона. Обходит стороной, бросает косые взгляды и постоянно, постоянно злится. Ругается, строит рожи и не поднимает головы. Не расправляет плечи. Настолько зажатый, что руки чешутся поправить. Никогда не смотрит. Никогда не смотрит. В 8 на работу, в 9 домой. То на автобусе, то на скутере. По выходным в магазин за булками. А Дрим сожалеет. Дрим так сильно сожалеет, снова все портит, снова все уродует, снова все уничтожает. Призрачную надежду на дружбу, с которой он не умеет работать. Призрачную надежду, чтобы попытаться. Чтобы сделать очередной неуклюжий, глупый шаг вперед. Пошутить, самому посмеяться и облажаться по факту своего существования. Он должен что-то сделать. Разработать стратегию, проследить за подозреваемым — он не может заБиТЬ. Не может откинуть это все куда подальше, не может позволить этому всему происходить снова и снова. Снова и снова. Снова и снова, пока он окончательно не сойдет с ума. Пока окончательно не нарушит границы, которые ему единожды открыли. Которые он так тупо просрал, что это даже не смешно. Это — очень жаль. Это — очень грустно. Это — так неуклюже, так неудобно, и почти до дерганых судорог странное чувство. Непривычное, вне зоны комфорта, на границах белых перчаток и темной педантичности архива, со вселенской обидой на лице. Почему-то это слишком много значит. Занимает слишком много места. Сидит глубоко-глубоко и не отпускает. Не дает забить. А Джордж — он больше не смотрит. Он отворачивается, опускает глаза, даже если их взгляды ненадолго пересекаются. Иногда в комнате гаснет. Иногда в животе тухнет досада и вспыхивает почти болезненным огоньком — «посмотри на меня». Не смотрит. Не обращает внимания, не реагирует, не доверяет, отводит взгляд и поспешно уходит. Зажатый, серьезный, слишком безэмоциональный или просто злой. Тень того человека, к которому Дрим однажды прикасался. Зарубил нежность на кончиках пальцев. Вкус чего-то сладкого на языке, нервозность течет по жилам. Джордж больше не смотрит. Не подмигивает, не корчит ему рожи. Не предлагает булки и уходит домой строго по расписанию. Строго по образцу, строго среди белых салфеток. Строго, четко, чисто, бледно — до одури скучно и раздражающе. Слишком правильно. Слишком идеально, слишком круто и верно. Всего слишком, даже если по стандарту. Уходит четко по расписанию. Пора бы и задержаться. — Тебе нужно слушать свой будильник, — спокойно замечает Ник, постукивая себя по лбу, как бы намекая на рациональное мышление. На вызубренную, знакомую тему в учебнике: ты должен забить. Ты должен идти дальше, даже без этой дружбы, потому что она лишь мешает. — Мне… — и Дрим с содроганием отмечает то самое чувство, расцарапавшее его душу несколько месяцев назад. Моргает, и нервно сглатывает, пытаясь отогнать его прочь, — Мне страшно, что я не хочу. И страшно вдвойне. Жутко, страшно, вязко, нервно, на грани с неотвеченными вопросами и вечным самокопанием без смысла. Сердце дрожит, сердце трясется, а взгляд опускается на грязную плитку балкона. На пепел, на муть, на никотиновые разводы по криво отштукатуренным стенам. Никотиновые разводы в груди, никотиновые разводы по факту и в мыслях — тоже дрожат. Руки тянутся за сигаретами в карман, нервно нащупывают дешевую зажигалку и с силой сжимают пластик. Трещит. Трещит, трещит, потому что он боится. Пластик тоже боится, что его расплавят. Газ внутри боится. Сигареты в пачке боятся. Дрим боится тоже. — Я не знаю, чего я хочу, — бормочет он, прислоняясь к никотиновым разводам. — Я ничего не понимаю. Хотя все понятно. Хотя мысли трещат, хотя знакомая навязчивая мелодия маячит на горизонте и давит на виски. Хотя перерыв почти закончен и эти 5 минут не исправят испорченный день. Хотя хочется дышать, а вдохнуть не получается. Кислород где-то застрял и обижается. Хотя так сильно боится своих желаний, что не может сделать и шага. Назад или вперед — застрял на перепутье, пытаясь разработать стратегию. Вытащить себя из оцепенения, пока пальцы коченеют в никотиновой зависимости на весеннем морозе. Пока воспоминания душат, пока метается между «нормально» и «хреново» в поисках лучшего исхода. Пока Джордж не смотрит и постоянно злится, а Дрим не понимает, за что должен извиняться. Почему он всем должен и почему ничего не получается. Почему он все портит, даже если хватается за это всеми руками. Такое чувство, что действительно нет правильного варианта. Что жить по правилам, что без них. Что слушать свои будильники, что просыпать их совершенно безжалостно, пока барабанные перепонки воют от нарастающего раздражения в груди. Пока мелодии меняются, пока дни проходят, пока девушки в постели корчат рожи отвращения и хлопают дверьми. Пока все меняется, но не меняется ничего вообще. Хочется дышать, а воздух злится и совсем на него не смотрит. Наверное, серых и будничных сигарет ему будет достаточно. Наверное, если ничего не работает, нет смысла выбирать. Наверное, нету смысла бояться. Но, черт. Как же ему страшно. Как же ему, сука, страшно, что во всем этом рутинном изобилии дерьма и повторяющихся будней, Джордж на него больше никогда не посмотрит. Никогда так не посмотрит. Никогда так больше не посмотрит. Не посмотрит он так, чтобы ребра от нежности свело. И в голове появилась четкая, жесткая мысль: ради него стоит постараться. А теперь и стараться-то… Тоже. Смысла нет.