Бойтесь своих желаний

У него странные отношения с подчиненными. У него странные отношения с начальством. У него странные отношения с друзьями. У него странные отношения с женщинами и у него странные отношения с семьей. У него странное все, и нужно подогнать это под серый и сизый стандарт его сухой личности. Его мнения по стандарту. Отформатировать документ до идеального состояния, не оставив в автобиографии никаких изъянов и зацепок, чтобы можно было прикопаться и докопаться. Залезть к нему в душу и все там перевернуть, докопавшись до странной истины. Его связи чисты, его совесть чиста, его руки грязные, и он не помнит, что их так запачкало. Он не помнит, почему постоянно чувствует себя грязным, и как тут замешана религия. А замешана ли она вообще? Наверное, грязь больше не про микробов. Грязь больше не про мусор. Грязь больше не про запах. Грязь больше не про кислый вкус на нёбе и грязь больше не про пыльные полки. Грязь — это про страх на душе, что эту самую душу может что-то запачкать. Что-то может задеть его настолько глубоко, настолько сильно, что откроет внутри червоточину. Червоточину, которая будет извергать все больше и больше грязи. Все больше и больше грязи, к которой он не хочет прикасаться. Которую он не хочет чувствовать и которую он не хочет видеть тоже. Она что-то вызывает, она к чему-то взывает, но Джордж в перчатках. Джордж сегодня в перчатках, Джордж завтра в перчатках, Джордж вчера в перчатках; ей не пробраться. Ей не пробраться, не пролезть, не взвыть, не нежно взять его за руку — ничего не чувствуется. Замша сжирает эмоции, самоконтроль сжирает эмоции, подергивания раздражают, а педантичность и скрупулёзность движений растут. Они растут, они возвышаются над личностью под копирку, над историей под копирку, над профессией под копирку. Они отмывают грязные салфетки, которыми он прикрывает грязь своей личности. Которыми он прикрывает очевидные изъяны своей придуманной истории, пытается отмыться за перчатками. За замшей, хлопком, кожей и чем-то там еще. Если гордиться нечем, всегда можно выдумать достижение. Всегда можно придумать себе историю, которая может растрогать или рассмешить. Которая может придать новый вкус его персоне и заставить в это влюбиться. Всегда можно казаться, а не быть. Джордж кажется очень правильным. Джордж кажется очень правильным. Джордж кажется очень чистым, но чувствует он себя пиздец грязно.

---

Это какая-то гематома. Какая-то гематома его внутренних органов. Гематома его мозга, гематома его действий и противный синяк на бедре. Это болезненные синяки на пальцах, которые болят при каждом соприкосновении с реальностью. Которые болят от его мыслей, которые ноют от грязи. Которые ноют от исследования новых граней его страхов и которые каждый раз шепчут про мыло и антисептик. Про спирт, про спирт. Про спирт в горле, про спирт в горле, про спирт в голове: нужно промыть внутренности. Заспиртовать каждый уголок кишок и желудка. Убить печень и убить что-то, что вечно что-то там ноет у него на сердце. Он не пьет больше года, но ему каждый день этого пиздец хочется. Он не пьет больше года, но его синяки болят. Он не пьет больше года, и от дезинфекции ему чуть легче. Дезинфекция уничтожает микробов. Дезинфекция смывает грязь и совесть с его рук, притупляя старые чувства и истинную биографию. Дезинфекция промывает желудок и затыкает сердце. Он не пьет больше года, но иногда он почти что срывается на алкоголь, словно животное. Словно истощенное животное у водопоя, которое умирает, впервые сглотнув заветного облегчения. Джордж душил свой зоопарк в спирте, и Джордж не может задушить его сейчас. Джордж понимает, что это будет край и так проблемы не решаются. Но как же хочется. Напиться, отпустить и не чувствовать ничего из его кислых сожалений и горьких надежд. Из его фантазий, его влечений и втоптанных амбиций. Из его прошлого, которое настолько грязное, что никакая дезинфекция его не сможет отмыть. Никакой алкоголь не поможет ему забыть и никакое отрицание не заглушит. Джордж отрицает. Джордж отрицает стремительно, Джордж отбрасывает жестко, Джордж закрывается и огрызается. Джордж позволяет себе чувствовать лишь агрессию и безразличие, потому что это очень просто. Потому что это помогает не потонуть в том дерьме, что днем за днем пытается сожрать его душу. Его разум, его сердце и все то, что делает его человеком. Наверное, он мог бы попробовать траву, не кажись она ему настолько грязной. Нечистое отродье человеческой изобретательности и тяге к наслаждению. Наверное, будь еще и эта зависимость ключом к очищению, он бы попробовал. С головой, с руками, с синяками на его нервной системе и его истории. Злость сладка, безразличие безвкусно, боль горчит, а счастье кисло разъедает его педантичность. Счастье превращает его отточенные действия в замазку, которая размазывается у всех на глазах. Которая становится грязной лужей и пачкает чужую обувь. На его счастье можно наступить, вымазавшись по уши в дерьме. Его безразличие ничего не вызовет, а агрессия будет сладкой до зуда в зубах. Ее захочется распробовать и жить. Она может затмить все остальное и она может отмыть его в прошлом счастливые руки. Злость будет липкой, злость будет липка, и пальцы не отцепишь, и синяки не так болезненны, и руки сцеплены в замок, и он на агрессивном самоконтроле, и голова кружится, и его тошнит- Его тошнит от мыслей, которые заставляют его принять свое то злое, то безразличное состояние за норму. Его тошнит от грязи, которую он иногда чувствует. Его тошнит от запаха клубничного антисептика между пальцев и его тошнит от вечного зуда на зубах. Его тошнит от подмены понятий и его тошнит от правды затолканной в глотку травмы, которая ковыряет его трахею. Которая ковыряет его внутренности и которая стучит на сердце. Которая ноет и пробирается синяками под кожей к кончикам пальцев. Которая напоминает, что она внутри и не разрешает ему прикасаться. Не разрешает ему жить дальше и не разрешает ему поднимать безразличных глаз на радости жизни. Она просит запить его горькое счастье, чтобы от него отмыться. Она просит запить его прошлое счастье, чтобы выблевать его от переизбытка. Она приказывает ему огрызаться и закрываться от проблем, даже если это их не решает. Проклятая гематома разрастается по телу и грозится сделать из него один большой болезненный синяк. Добить его очередным грязным отростком в желудке, который срочно нужно запить. Джордж не пьет уже год, и он не начнет. Джордж не пьет уже год, и он не начнет. Джордж боится грязи до дрожи в поджелудочной, и ему хочется запить это острое чувство. Режущее, хаотичное. Словно чей-то взгляд, который так метко в нем что-то забытое дергает. Что-то настолько забытое, что он это слишком отчетливо помнит. Слишком отчетливо помнит, и ему хочется запить эту грязь.

---

У них странные отношения. У Джорджа все отношения странные. Все его связи вторичны, все его партнеры не заслуживают упоминания и места в памяти. Все его памятные моменты травмируют, и почти вся его память почти ощутимо кровоточит бессвязностью и обрывочностью эпизодов, которые он так старательно глушил алкоголем и сознанием. У них были странные отношения. У Джорджа все отношения были странные, и это во всех отношениях. Они не соответствуют придуманным стандартам, они не включают в себя ничего, что ему хотелось бы запомнить. Только то, что стоит поскорее забыть. Вымыть от этого руки, натянув перчатки на влажную кожу. Чтобы ткань противно прилипла и впитала в себя дрожь его пальцев. Противно прилипла к его агрессии и успокоила до безразличия, потому что он все еще зол. Он подавлен, он в растерянности, и ему хочется это запить. Запить. Запить. Забить. Залить. Скрыть. Убрать из памяти и вылечить синяки, которые болят при касании. Триггерят его эмоции и триггерят его негатив, вызывая выбросы безосновательной агрессии. Наверное, это очень удобно. Наверное, ему удобно быть обиженным на что-то из своего прошлого и продолжать жить своими проблемами, которые получается только запить и забить. У них с Дримом были странные отношения. Не друзья. Не напарники. Скорее, просто коллеги. Просто выходные вместе, просто взаимопомощь и какие-то странные диалоги. Джордж говорит, а он слушает. Джордж жалуется, он поддерживает. Джордж боится, а он успокаивает. Джордж доверяет. Джордж ему доверяет, и Дрим ему в чем-то доверяет тоже. Дрим позволяет себе тихие рассказы о своем прошлом, а Джордж язвительно комментирует. Дрим держит его за руку, и больше не так страшно. Вернее, страшно тоже, но совсем по-другому. Дрим улыбается, Джордж улыбается тоже. Джордж снимает перчатки, а Дрим бросает курить. Джордж снимает перчатки и обжигается сигаретным дымом. Джордж снимает перчатки, и его выворачивает наизнанку. У них были странные отношения. Наверное, равноценный обмен. Наверное, ничего не менялось. Дрим курит. Джордж в перчатках. Дрим курит. Джордж в перчатках. Наверное, ничего не могло поменяться. Может быть, потому что их отношения были слишком странными. Наверное, потому что Джордж стянул с себя перчатки. Наверное, потому что ему впервые хотелось напиться до отключки. До потери сознания, до вынужденной тахикардии и потери памяти. Наверное, ему хотелось что-то тогда и себе доказать тоже. Наверное, ему хотелось ничего не чувствовать и найти потерянные перчатки. Закрыться в себе и не показываться. Спрятаться снова. Дрим курит, Джордж в перчатках. Они с этого начали, и они на этом и закончат. Больше ничего нет. Больше ничего и быть не могло, но было что-то, что он совсем не помнит. Что-то, что он запивал до дрожащих синяков на горле и непонимания на душе. Что-то, что соединяет в себе все его эмоции в один большой клубок негодования и злости. Очень легко злиться, и Джордж очень легко это себе позволяет. Очень легко строить безразличную мину и очень сложно отворачиваться. Очень хочется натянуть перчатки до ушей и не высовываться. Очень разочарован, хотя не может понять, в ком конкретно. В себе, в перчатках, в Дриме. В перчатках, в Дриме, в себе. Джордж разочарован и в себе, и в перчатках, и в Дриме тоже. Уязвим. Он уязвим перед системой, под которую вынужден подстраиваться. Под которую подстроена его биография, его личность и его резюме. Его образование, мышление, внешний вид. Он уязвим без перчаток, он уязвим в перчатках. Он уязвим, ему страшно. Ему страшно лишь иногда, ему страшно совсем немного. Ему страшно, но получается лишь агрессия. Получается лишь злость, получается лишь вымученное безразличие и колкость. Ему страшно. Страшно терпимо. Терпимо страшно. Страшно терпеть. Страшно, что перчатки его больше не защищают. Джорджу страшно, что перчатки он однажды снял. Что перчатки он снимал уже дважды. И он дважды обжегся. Он дважды порвал свои синяки на запястьях, свои синяки на подушечках и свои синяки на доверии. Джордж облажался. Джордж облажался. Джордж облажался, а он все еще курит и ведет себя совершенно спокойно, словно бы он никогда ничего не рассказывал. Джордж ведет себя так же и глотает вынужденную злобу. Запивает, заливает, забивает. Топит сожаление за свои слова и свою открытость. За свою грязь, которая вылезла наружу, потому что он снял перчатки и освободил ноющее нутро. Дрим курит. Дрим курит. Дрим курит. Джордж в перчатках. Джордж в перчатках. Их отношения были странными. Их отношения были странными. Настолько странные, что перчатки захотелось снять. Что перчатки были сняты. Дважды. Дважды. Дважды. Дважды, пока в комнате гаснет свет. Пока Дрим тянется ближе, и Джордж не может понять, для чего. Дважды. Дважды. Диван. Пепел на черной плитке. Эмоция, которую он не помнит. Эмоция, которую он еще давно запил и забил. Джордж облажался дважды. Дважды. Дважды. Дважды позволил. Себе, ему, перчаткам. Грязи, счастью, эмоциям. Педантичности, хаосу, контрастам. У них были странные отношения. Грязные, контрастные. Не вписываются в рамки коллег. Не вписываются в рамки друзей. Не вписываются в его перчатки. Не вписываются в стерильность и ее нарушают. Их странные отношения пересекли его границы, вышли за стандарт. Вышли, проехались по вымученному безразличию и спровоцировали что-то еще. Эмоцию, которую он слишком хорошо помнит, но ему хотелось бы ее забыть.

---

Уязвим. Нет преимущества. Нет ничего, чем он мог бы обороняться. Чем он мог бы закрыться, словно щитом, если на его стерильность вновь посягнут. Если захотят вытащить всю ту грязь, что в него когда-то засунули. Если захотят снять с него перчатки, хотя облажался дважды. Дважды. Уязвим. Уязвим дважды, без преимущества и защиты. Нечестно. Это нечестно. Это в его духе и это раздражает до сладкого зуда на зубах. До сладкого скрипа сахара. До сладкой дрожи на синячных пальцах. У Джорджа есть только злые слова и злые мысли. Чистые, но такие чертовски грязные. Жёсткие, но такие чертовски приятные. Он осознанно подменяет понятия, потому что так проще. Потому что вещи сложнее он давно перестал выдерживать. Потому что Джордж уязвим, слаб, и у него хватает лживого мужества, чтобы себе в этом признаться. Без особого толка. Просто по факту, просто четко, просто как для отчета о проведенной работе. Опросил, выявил, записал, выяснил, отчитал. Вольно. Волен признаваться, не волен с этим признанием хоть что-то делать. Это задача правосудия. Задача правосудия, в которое никто уже давно не верит. Раньше он как-то сильно восхищался своим делом. В плане, амбициозность вываливалась из всех щелей и щекотала пятки — бежал на работу сломя голову. Наверное, чем-то даже восторгался. Наверное, его даже не смущали бесчисленные правила и стандарты, потому что он горел. Он пылал, он сгорал, он любил слишком сильно. Наверное, это самая печальная деформация за всю его жизнь. Профессиональная и стандартизированная. Все через нее проходят и все доходят до безразличия и агрессии. Все доходят до вымученных улыбок и тонн бумажной работы, сжирающей все силы. Все доходят до края, но только Джордж на этом крае висит. Ему нравятся стандарты и ему нравится внушать себе привязанности. Ему нравится порядок и ему нравится раскладывать вещи по полочкам. Ему нравится чистая фурнитура и перфекционизм. Он любит легкие и ненавязчивые запахи женских духов, когда случайно улавливаешь чей-то тонкий аромат и пытаешься разобрать, что же в него входит. Его тошнит от спиртовых чистящих средств, их жестких отдушек. Ему не нравятся резиновые перчатки. Его привлекает полумрак и темень. Ему нравится командовать. Ему нравятся перьевые ручки. Ему нравятся старомодные саквояжи с потертыми ручками. Ему много чего нравится, но это не всегда соответствует избранным стандартам. Стандарты. Он до дрожи в коленках уважает чужие стандарты и больше не в состоянии сформировать свои. Это чувствуется как-то слишком грязно. Неправильно. Нечестно. Жестко. Грубо. Отвратительно. Грубо. Отвратительно. Нечестно. Неправильно. Жестко. Любая последовательность возможна, любая последовательность дрожит. Ему не нравится уязвимость, но он уязвим. Наверное, потому что боится своих не совсем стандартизированных желаний. Джордж боится своих настоящих эмоций и Джордж боится показаться себе по-настоящему грязным. На душе болото. Напротив него зеленое и хаотичное болото. Напротив него что-то, что вызывает чувства, которые он не хочет помнить. Но помнит слишком хорошо, чтобы этого не бояться.

---

Дом — работа. Работа — дом. Он живет так всегда. Он жил так всегда. Они жили так всегда. Все так жили. Все так живут. Все следуют четкому алгоритму, иногда нарушая его по минутной прихоти. По причине выгорания, когда уже нечему гореть. Нечему пылать, потому что все уже давно сгорело и выветрилось. Все уже убито, а стандарты требуют рвения и обливают горючим с головы до ног, поджигая заживо. Вертят на вертеле продуктивности и убивают инициативность, создавая ее искусственно. Искусственно внушая желания, которых уже не осталось. Джордж много чего хочет, Джордж очень боится, что эти желания его сожрут. Джордж корчит из себя правильность и очень пытается в это сам верить. Ведь ему так нравится внушать себе всякий бред. Джордж строит из себя порядочность, но его идеал крошит внутренняя агрессия. Джордж только и делает, что кажется кем-то очень крутым и сильным, на деле представляя из себя жертву одного очень жестокого общественного стандарта: офисная единица. Офисная единица в погонах, которая нихрена не может без своего значка. Джордж хочет называть себя педантичным. Джордж хочет и он называет. Он потакает. Он исполняет, он находит, он выбирает, он оттирает, он оттирает, его синяки болят, его фурункулы обиды нарываются, его сердце стучит и его спокойствие трещит по швам. Он находит, он делает, он отмывает, он работает, он ходит на работу, он живет, он болит, у него все болит, у него все болит. Он совершает так много, на деле не привнося ничего существенного, что смогло бы отмыть грязь на его душе. У него странные отношения. У него ровный распорядок дня, у него хорошая профессия, у него нет хобби и увлечений, он так много может и ничего не может одновременно. Хорошая репутация, блестящая репутация, добрые коллеги, серьезное начальство и мутные связи с родственниками. Почти идеален для стандарта. Человек, в прошлом увлеченный лишь работой. В настоящем увлеченной лишь работой. Больше ничего нет. Больше ничего нет. Не хватает только жены и двух детей. Не хватает только машины, отпуска на казенных землях. Может быть, собаки. Может быть, кошки. Что-то, что гораздо тупее человека и можно считать милым. Рыба. Черепаха. Крыса. Мышь. Хомяк, который умрет уже через месяц. Людям дали возможность выбирать себе игрушки, и кто-то предпочитает дорогие автомобили. Кому-то нравятся мощные компьютеры, кто-то спускает всю зарплату на шмотки. Джордж может увлекаться любым законным детищем массовой культуры, но его не увлекает ничего. Ему не нравится вся эта дребедень, ему она не нравится, она его не привлекает, она его не завлекает. Хочется ее забить. Хочется растлить каждую раздражающую песню, звучащую в его наушниках. Хочется разбить свой телефон. Хочется вымыть из себя грязь и просто ни черта не чувствовать. Выблевать весь свой ужас, всю свою агрессию, которая так чешется изнутри. Которая просыпается после безразличия, которая рушит всю его педантичность, которая ломает всю его репутацию, которая ломает ВсЮ ЕгоО рЕпуТаЦию, КоТорУю оН тАк доЛгО сТрОиЛ. Дрим смотрит на него слишком прямо, и это его «прямо» все внутри переворачивает. Хочется блевать. Хочется блевать. Его тошнит. Ему грязно. Ему плохо. Ему нормально. Он же ничего не чувствует. В комнате гаснет свет. В голове гаснет свет и что-то отключается. Дрим бросает на него долгий взгляд и взъерошивает педантичность. Сейчас. Сейчас, он бросает на него долгий взгляд. В моменте. Дрим бросает в него хаотичность своих действий, своей неуклюжестью и расслабленностью. Дрим лениво лезет в карман за зажигалкой, и ткань его мятой рубашки складывается на долю секунды. Дрим смотрит на него сверху вниз с другого конца комнаты и кривит усмешкой. Кривит напоминанием о том, что когда-то он к нему прикасался. На днях. Джордж так думает. Почему-то, Джорджу хочется так думать. Джорджу хочется видеть в этом издевку, и Джордж ее видит. Джордж непременно ее замечает и Джорджа непременно эта деталь бесит. Может быть, это дружелюбие. Может быть, Дрим улыбается сейчас чему-то еще за его спиной. Может быть, Дрим на шизе, и это все адресовано фигурам в его сознании. Может быть, это Джордж на шизе, и ему эта ухмылка просто мерещится. Раздражает. Раздражает спирт в его горле, раздражает грязь в его груди, раздражает нервы и раздражает несуществующие эмоции, которые он вроде как не помнит. Ему хочется забить. Забить это до смерти. Ему хочется забить. И отбросить это куда подальше. Ему хочется закрыть глаза и вернуться к тому, что было раньше. Ему хочется, и его перчатки прилипают к рукам. Смотрит. Медленно, Дрим тянется уже в другой карман и так же медленно он по нему похлопывает. Нарочито-медлительно, пока его ехидное выражение только укореняется на веснушчатом лице. Пока Джордж пытается заставить себя отвернуться и не смотреть в ответ, но, черт. Он уже смотрит. Он уже в вязкой, хаотичной, спиртовой грязи, которая пиздец хорошо горит. Его пальцы холодеют, его пульс подскакивает, а грязь нарастает в груди. Волнение поднимается по кривой лестнице самосознания и сворачивает на резные чугунные перила. Потому что он на него смотрит. Потому что он к нему не прикасается, но смотрит так, словно залез к нему в грязь. Словно вымазался в его грязи полностью, а теперь хочет показательно доставать ее из-под ногтей. Прочищая один за одним. Один за одним, пока Джорджу не станет стыдно за свою грязь. За свою чистую злость, которая маскирует дерьмо за ребрами. За бледной кожей. За непроницаемым лицом. За дрожащими пальцами, сжавшимися мертвой хваткой на картонной папке с банальным перечислением вещдоков. С перечислением всех тех вещей, от которых его тянет блевать снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. — Что ты думаешь про бикини? — коренастая фигура со всей дури хреначит Дрима по спине, и он вздрагивает. Резко. Моргает и слегка испуганно замирает на долю секунды. На долю секунды, пока что-то на такое же мгновение мелькает на его серьезном и почти язвительном выражении. Брови подпрыгивают на лоб, губы поджимаются, а грудная клетка дергается вместе с мятой рубашкой. Мгновение. Искренняя уязвимость. Чистая. Неподдельная. Удивление. Может быть испуг. Неосознанное. Неосознанное. Недоработанное. Выработанное. Что-то, что Джордж в себе не контролирует. Что-то, что Дрим не может контролировать тоже. Испугался. Коротко, быстро, стремительно — почти не заметишь. Почти не улавливается и раньше не удавалось. Застали врасплох, подошли со спины, пока Джордж стоит напротив. Стоит напротив и на мгновение считывает это настоящее выражение с чужого лица. Пока Дрим расслабляется и уже готов обернуться, напустив на себя привычную мину. Образ… Его уверенный и четко-хаотичный образ. Четкий, потому что всегда прослеживается. Хаотичный, потому что прослеживается беспорядочно. Все по-старому. Джордж в перчатках. Все в порядке. — Бикини? — Дрим легко оборачивается и дружески хлопает Ника по плечу. Прежняя улыбка, прежнее выражение, прежняя хаотичность и странная собранность. Кажется, что тоже на самоконтроле. Вот оно. О чем он думал ранее. Четко. Четко. Четко. Настолько четко, что его перила дергаются на винтовой лестнице. Считал. Заметил. Слизал эмоцию с его лица, и почти получается проглотить и проанализировать тонкое и резкое движение чужих мышц. Нервов за ними. Крови в них. Черепом, который ничего не выражает, но говорит о наследственных болезнях. О стремном прикусе и травмах. Травмы. Травма. Травма жжет Джорджу глотку, и он пережевывает чужую уязвимость. Ее призрак. Ее серые и уже пропавшие очертания на чужом лице. Доля секунды, мгновение. Резко, быстро, хаотично. Просто движение. Просто мышечная активность, просто эмоция. Его тошнит. Его тошнит. Его тошнит. Его тошнит. Спиртовые позывы поднимаются по пищеводу, жесткая потребность жжет стенки и давит на грудь. Головокружение стучит по вискам. Пальцы дрожат, руки потеют, а ребра не выдерживают всю его грязь. Уязвимость. У него тоже есть уязвимость. Он тоже уязвим. На секунду. На мгновение. Резко, беспорядочно, в своей манере. Дрим был уязвим, и Джордж это заметил. Джордж прочитал его испуганную эмоцию. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Его тошнит, пока Дрим... — Я в восторге, — весело отвечает он, бросая еще один озорной взгляд в его сторону. Дрим в восторге от бикини.