Бойтесь своих желаний

Если в двух словах… Он встречался с ней еще несколько раз. Смазанные, мутные моменты в его жизни. Блеклые глаза, влажные губы на его шее. Грубые поцелуи и удовлетворение на грани, с еле-заметной горечью. Грязно. В чем-то это было слишком грязно. Жесткость силуэтов, выключенный свет, хриплый голос и соломенные волосы в его руке. Тянутся, рвутся, его терпение рвется, и он ничего не чувствует. Никакого облегчения. Никакого удовольствия. Ничего, что заставило бы его нервную систему содрогнуться в чувстве благоговейного экстаза. В чувстве, что ему хочется чего-то большего. Большего, чем секс. Большего, чем оргазм. Большего, чем простое желание. Простая потребность в тепле. Пахнет сигаретами. Пахнет какими-то дорогими и вычурными духами. Шанель номер пять, новый тюбик от Гуччи, Молекула с феромонами — он не разбирается. Он бы и не задумывался, если бы она не выливала на себя по максимуму. Если бы она не вливала в него по максимуму стремного бурбона с каждым своим приходом. С каждым душным, хриплым комментарием. С каждым напоминаем, почему она здесь. Почему он здесь, вместе с ней. Почему они вместе, почему он снова курит, почему она звонит ему так же случайно и беспорядочно, как и вся его жизнь. Почему они пьют, почему она поцеловала его на черной плитке и почему она так нещадно травит свои волосы и его легкие. Почему он дышит ее дымом и жестким запахом от Шанель. Дрим называет ее Пятницей, когда она приходит по пятницам. Дрим кличет ее Субботой, стоит показаться в первый выходной. Дрим шутит, что она Воскресенье, если заваливается поздно ночью и вешается своими дрожащими пальцами на его плечи. Своими острыми когтями, которые приватизируют его загорелую шею. Оставляют следы, оставляют напоминание, что приходила. По пятницам. По субботам. По воскресеньям. В любой день недели, если он дома. В любое время, если ей захочется. Они не друзья. Они не здороваются на работе, они не обедают в перерывах. Они просто трахаются по выходным, и этого достаточно. Кажется, у нее есть парень. Кажется, ему как-то срать. Он редко вспоминает про эти встречи. Ночные, вечерние, ничего не значащие и неудовлетворительные. Никакие абсолютно. Пустые, мутные. Царапающие, но не оставляющие ничего, кроме самих царапин. У нее есть привычка курить в комнате. У него сломан балкон. Она любит белые розы, а еще ее бойфренд скорострел. Она задает много глупых вопросов, на которые у него нет ответов. Она мечтает про Бали и Мальдивы, грезит и задирает голову на серый потолок. Она часто про себя рассказывает, но он ничего не помнит. Она иногда за что-то извиняется и после этого поспешно уходит. Не хватает выдержки оставить ее на ночь. Не хватает выдержки слушать ее пустой треп еще и в кровати. Может быть, они на ней трахаются. Но они точно на ней не спят. Это кажется подходящим. Именно когда Дрим об этом думает. Быстро и не очень подробно. Кажется именно подходящим и именно когда он думает. Ненадолго. Погружается в мутные воспоминания и старается вытеснить отправную точку в виде грязного балкона. В виде ее пьяных губ, ее скользких просьб и увлечений, которые он не в силах оценить и запомнить. Нравятся белые розы, парень козел, на Мальдивах классно. Шанель номер пять, дешевый бурбон и наращённые ногти. Выжженные волосы. Типичность; не помнит ее имени. Пятница. Суббота. Воскресенье. Среда. По средам он любит прогуливать. Она кажется ему подходящей. Очень на него похожей. Нет четкого алгоритма. Нет четкой истории, нет никаких целей и амбиций. Есть Мальдивы, пятый Шанель. Есть измены, есть курево, нет никаких запретов. Нет никаких ограничений, которые могли бы его стеснить. Которые в очередной раз могли бы показать ему, какое же он беспорядочное ничтожество. У Пятницы нет никаких просьб. У Субботы нет никаких желаний. У Воскресенья нет планов на завтрашний день. У Среды график тоже расплывчатый, но она намекает на Пятницу. Она намекает на Пятницу, а Дрим невзначай отмечает пустоту. Пустоту на душе и пустоту чужих взглядов. Пустоту ее увлечений, пустоту собственных увлечений и пустоту его очевидного предательства. Потому что он что-то в себе предает, он кого-то в себе предает, он кому-то в себе пожимает руку и будто бы каждый раз возвращается в свой прежний и незатейливый образ, который оставил лишь однажды. Пару раз. Может быть чуть больше. В архиве. В коридорах. В этой самой квартире. В сквере. На парковке. На балконе. На лестнице, пока стремглав несся с дерганными эмоциями. С нервным, нервным, нервным землетрясением. Было больно потом. Было больно, но это уже другое. И он все еще не знает, хочет ли хоть что-то с этой тоской делать. С этим остаточным дерганым чувством, когда он видит его. Когда он видит его, и отчаянно чего-то хочется. Когда он видит Пятницу и глушит сожаление в грехопадении. В оргазме, когда она корчится под ним и шепчет чужое имя. Когда она снова извиняется, снова извиняется перед своим парнем-козлом, сжимая последний Айфон в тонкой руке. Она извиняется, а Дрим смотрит. Даже она извиняется, а Дрим просто смотрит и тоже очень хочет. Хотя бы разговаривать. Хотя бы без дерьма. Хотя бы без дрожи. Суббота слишком простая. Суббота очень легкая. Выходной день, вечер которого он проводит в ее обществе. В ее компании, когда она курит и вытягивает ступни с педикюром на маленьких пальчиках. Хвастается новым лифчиком и чем-то напоминает девочку-подростка, хотя старше на пару лет. Суббота иногда на него пристально смотрит. Суббота снисходительно смеется и тыкает его в плечо. Суббота пытается сделать вид, что они друзья, но у нее не получается. В воскресенье Дрим не открывает ей дверь. Шанель номер пять. Еще одно новое прозвище. Дешевый бурбон. Роза. Он делает что угодно, чтобы не запоминать ее имя. Суббота. Пятница. Среда. Воскресенье. Он делает все возможное, чтобы никакие имена их не связывали, но они обменялись номерами. Она знает его квартиру, она рассказала все свои секреты, она лежала у него на подушке, она извинялась, она пила и обливалась духами. Она Роза, она Шанель, она Пятница, и она не такой плохой человек. Иногда ему хочется думать, что она ужасна. Что она грязна, что она падшая, что она не просто Роза, а еще и вялая. Роза вялая. Пятница пьяная. Воскресенье убитое. Бурбон гадский. Отвратительная Шанель. Хочется думать, и он думает. Он сваливает на нее ответственность за свою оплошность и принимает ее извинения. Принимает ее желания, принимает тепло ее тела, слушает ее рассказы, пытается забыть чужие грезы, пытается не вникать в мечты о Мальдивах и любовь к белым розам. Любовь к алкоголю, страсть к жесткому сексу и попытки выломать дверь на его балкон. Запах курева в его квартире. Запах сигарет в его легких. Ее пятый Шанель. Ее осветленные волосы и яркую помаду. Белые джинсы. Это ведь они виноваты. Это все белые джинсы. Это все красная помада. Это все Шанель. Это все соломенные волосы и филлер в губах. Это все ее вина. Ее вина, что они по пятницам. Ее вина, что они и по субботам. Ее вина, что по средам и воскресеньям. Это ее вина. Его вина, что он позволяет. Его вина, что он позволил еще тогда. На балконе, пока бросал курить. Пока он бросал свою беспорядочность и переключался на что-то другое. Что-то другое, для чего он не может придумать подходящий эпитет. Чего он вроде бы и хочет, но одновременно с этим не совсем понимает, для чего. Зачем ему это «что-то», когда рядом такой подходящий вариант. Настолько подходящий, что даже совсем не важно, знает ли он ее имя. Ее увлечения, ее страхи, ее амбиции, ее мечты. Ее историю, которой тоже нет. Которую она могла выдумать, которую она могла рассказывать хриплым и сломанным голосом. Которую она пропустила сквозь дребезжащую гортань вместе с сигаретным дымом, от которого его почти тошнит. Чертовы женские сигареты. Чертовы сигареты, с их… Микро-глистами. — Ты знаешь, какие бактерии там водятся? Их не убивают высокие температуры. Буквально вдыхаешь микро-глистов. Дрим готов выкурить целую пачку за раз, если Джордж сделает ему замечание. Если Джордж дернет его за плечо, если Джордж подойдет ближе, если он просто обратит на это внимание. Но Джордж не смотрит. Джордж поглядывает лишь искоса и почти сразу отворачивается. Джордж шепчет ему по ночам, что это только его вина. Джордж рисуется ему картинами в голове и рассказывает про философию этой жизни. Джордж манит его пальцем и не пахнет совсем ничем. Никакого Шанель. Никакого Гуччи, Никакой Молекулы. Пятница соблазнительно прикусывает нижнюю губу, томно раздвигая сочные бедра. Бормочет какой-то несуразный бред про будущие выходные с семьей, параллельно пытаясь расстегнуть лифчик. Размазывает помаду по его простыням, оставляя красноречивый след в виде маленькой пятерни. Пятница влажно целует его в шею и резко причмокивает. Среда метит. Метит его квартиру, метит его комнату, расчесывается на темном диване и оставляет безмерное количество мертвых волос на всех поверхностях. Среда царапает его спину, Среда оставляет засосы, Среда записала свой номер в его телефон, Среда отправляет ему красноречивые смс. Среда набивается в друзья и отправляет фотку без белых джинсов. Отправляет ему фотографии своих обедов, своих завтраков. Селфи на фоне рыжего кота. Селфи с рыжим котом. Селфи и без кота, но зато в модной кофте. Грустный смайлик. Веселый. Злой. Круассан. Ясно… Шанель вешается на него на пороге. Проводит потными руками по его домашней футболке, толкается скользким языком прямо в рот. Воняет алкоголем и дышит сигаретным дымом. В волосах заколка в виде розочки, на ногах высокие шпильки. Порванные колготки с узкими стрелками вдоль бедер. Цепляется. Цепляется. Суббота душит его подушкой. Суббота глупо смеется, а через секунду замирает с пугающим выражением пустоты на лице. Потом она извиняется. Потом она всегда извиняется. Она шепчет извинения, она шарит по призрачным карманам в поисках телефона, а потом находит его в груде хлама на полу. Срывающимся тоном звонит иронично-любимому, шепчет своевременно-важные. Хриплый голос падает до беззвучных рыданий, пока Дрим вальяжно тянется на тумбочку за зажигалкой. Пока второй рукой нащупывает очередной след. Пока слышит честные клятвы, честные обещания. Пока она тянется холодной ладонью к нему на пресс и нежно проводит вдоль. Нежно проводит поперек, рисуя на животе крест. Дрим ставит на ней крест в воскресенье. Дрим заперся от Воскресенья, Дрим все еще чувствует ее запах на своей подушке. И ему тошно.

---

Понедельник. Кому вообще нравится этот день недели? Вставать в 6 утра, медленно протирать глаза и с выражением вселенской скорби поднимать сонный взгляд на старый потолок. Отгонять или пытаться вспомнить призрачные остатки его неясных снов, которые он очень редко запоминает. Которые он старательно старается забыть, потому что они содержат неясные образы из его прошлого, так ясно стесняя его уже бодрое настоящее. Он никогда не был прилежным мальчиком. Он и не мог им быть, наверное. Если характер где-то закладывается, то на нем что-то сломалось и перемешалось сразу несколько индивидуальностей. В одну жесткую, черствую, саркастичную, немного злобную. Ему хочется верить, что весь багаж его странностей пришел к нему с рождения, а не в ходе взросления. Но это, конечно же, не так. Ему хочется верить, что понятие хорошего человека раздавали в роддоме, глядя на неосознанные лица младенцев. Хмурым — плохой характер и неважную биографию. Веселым — хороший характер и добрый нрав с идеальным резюме. Так немного проще жить, наверное. Когда можно свалить всю ответственность на кого-то выше себя. Свалить свои ошибки на злой рок и предначертанную судьбу, которую он не решал. Но все ошибки на его руках. Все его проколы — следствие собственного выбора, к которому он самостоятельно пришел. За который ему либо совестно, либо не очень. Было бы намного проще жить, если бы он наконец смог принять, что он не идеален. Что он тоже человек и что он натворил слишком много дерьма на своем веку. Что Шанель въелась к нему под кожу и смердит. Дрим не совсем хороший человек. Но иногда ему пиздец этого хочется. Вылезти из кожи вон и хоть как-то все исправить. Одновременно с этим глумясь над собой и жертвами его проступков. Гнобя других, а после глотая крики совести и какую-никакую мораль. Закуривая глубоко. Глубже, чтобы сперло дыхание. Глубже, пока никотин не заполнит его легкие и голову. Пока он не пойдет в кровь вместе с кислородом, чтобы решить его нервную проблему. Его дрожащее сердце и странно-чувствительные кончики пальцев. Он не любит понедельники. Он вообще мало что любит и мало чем восхищается. Редко о чем-то таком думает. Нет смысла разграничивать дни на любимые или не совсем, если они все по итогу говно. Если он сам превращает каждое рутинное утро в дерьмовейшее воспоминание, к которому ему не захочется вернуться. Которое он поскорее забудет и перейдет к следующему. И его он тоже испортит. Само как-то получается. Встает, умывается. Иногда не умывается. Иногда умывается дважды, оттягивая нижнее веко на левом глазу, пока красный лопнувший сосуд режет кислой болью раздражения. Забыл снять линзы. Минус не самый внушительный, но все же минус. Опять. Черт. Завтракает. Иногда не завтракает. Иногда он выскакивает на адреналине и бежит мимо припаркованной машины к автобусной остановке. Иногда он так опаздывает, что раскошеливается на такси. Пиздит с водителем. Срется. Нервно молчит. Нервно просит побыстрее. Вальяжно выходит из машины под мягкими взглядами девушек. Торопливо бежит по лестнице. В своем темпе закуривает напротив входа. Здоровается с коллегами или молчит. Салютует начальству, либо драматично игнорирует после выговора. И это все как-то само. Это все как-то и нормально одновременно и бесит своей непостоянностью. Своей странностью, своей отчаянностью или проблемностью. Иногда ему очень хочется закономерности. Иногда ему хочется по стандарту. Очень редко. Слишком редко. Но иногда. Проскакивает. Аккуратно. Осторожно. Иногда очень хочется, чтобы все это было одинаковым. Чтобы это было так сложно различить и необходимость различать куда-то быстро пропала. Исчезла, испарилась, пока он по стандарту и алгоритму всегда одинаковый. Когда у него нет изъянов, потому что им неоткуда возникнуть. Нет случайного события, способного спровоцировать сбой. Вот хочется такого. Пока он не вспоминает, что однажды такое уже было. Однажды. Однажды он так уже жил. И ему совсем не понравилось. Не его это образ действия. Не такой он, и так у него совсем не получается. Департамент всегда одинаковый. Он упорядоченный, но одновременно с этим — совсем наоборот. Он шумный, он живой, он чем-то похож на разъяренную и слишком перевозбужденную толпу, которая живет общей целью. Которая идет к правосудию и карает нарушителей. Которая вбивает людям в голову подобный бред и делает их марионетками режима. Всегда нужно думать собственной башкой, и Дрим думает. Не так часто, конечно. Не постоянно, но подвергает вещи сомнению, не всегда спеша за толпой слепых. У него есть своя точка зрения. Может быть, не очень толерантная и пластичная, зато своя. Зато намного более верная, нежели бесформенные указания, сформированные на таких же плавающих принципах законности. Департамент всегда одинаковый. Департамент всегда живет по алгоритму, который формируют его участники. Департамент правильный. Он не может таким не быть, потому что каждый участник контролирует другого. Потому что все держатся вместе, потому что это полиция, потому что тут все куда строже и куда серьезнее. Потому что проебаться — это нужно постараться. Дрим проебывается. Дважды. Трижды. Снова и снова. Пока департамент принимает его оплошности. Пока такая серьезная единица может принять его человеческую ошибку. Очень редко Дрим думает о том, почему Джордж не может. Департамент всегда одинаковый, и когда он сегодня пересекает его порог, Дрим еще раз в этом убеждается. Люди, чьи лица сменяются каждый день. Люди, чьи лица он выучил наизусть. Люди, которым хочется смотреть в глаза. И люди, к кому в глаза он никогда больше не заглянет. Его бывшая девушка в убойном отделе, мамина знакомая за стойкой гардероба, уборщик в углу с последним Айфоном в руках. Идиллия, которая чем-то отдается у него на душе. Наверное, он этого всего не хотел. Наверное, он не решился на выбор, чтобы найти свою. Департамент всегда одинаковый, и сейчас, лениво стягивая с себя потертую временем куртку, он снова про себя это отмечает. Ему не дают номерков, потому что он их не возвращает. С ним не здоровается гардеробщица, потому что он отпускает тупые рифмы. Охранник приветливо ему кивает каждый раз, даже если Дрим не может прочитать имя на его бейджике. Такие уж люди. Такой он. Таков его департамент, и уныло протискиваясь сквозь холодный турникет, он вспоминает про забытую карточку. Вспоминает про виноватую улыбку, и улыбается. И старый охранник улыбается тоже, выдавая привычно-грубое: — Это последний раз. — Конечно, — соглашается Дрим, наблюдая за тем, как мужчина удаляется в сторону стремной панели управления, чтобы открыть ему «калитку». Дрим всегда соглашается, хотя они оба знают, что это далеко не последний. Щелчок, вспышка зеленой лампочки. Короткий кивок — мол, иди. Сейчас главное вальяжность. Но можно и побыстрее, конечно. Можно сделать вид, что он опаздывает, но он не торопится. Сегодня он вовремя. Сегодня у них сессия с психологом в первой половине дня, и он точно оторвется. Это такие собрания для нескольких отделов сразу, на которых им раздают тесты, а они их просто проходят. Так оценивают психическое состояние команды в целом, и так ничего не решается тоже. — Тысяча долларов, — доносится со стойки секретариата, и он невольно поворачивается в направлении серой кафедры прямо напротив турникетов у входа в здание. — Тысяча долларов? — спрашивает другой голос, чуть ниже первого. — Тысяча долларов. — Да ты что! — Я тебе серьезно говорю, — Дрим подходит еще ближе, заглядывая за стойку. Две вороны примостились друг напротив друга и разглядывают золотую побрякушку на блондинистой лапе. — Тысяча долларов, — и для рядовой секретарши это слишком дорогой аксессуар. Дрим морщится, мысленно затыкая себе уши. Мысленно пытаясь не злорадствовать, но все равно окунаясь в похабщину стереотипов. Откуда вообще такие деньги? Почему он постоянно отключается на какие-то левые рассуждения? Он не припомнит такой черты. — Ого, — подружка слева от нее корчит удивленное лицо, аккуратно подхватывая тонкое запястье. — Ничего себе. Никогда бы не подумала. — Да-а, — кокетливо тянет секретарь, мечтательно запрокидывая голову и блаженно растягиваясь на кресле, — с виду так и не скажешь. — Дико извиняюсь, — Дрим легонько пинает стол, привлекая к себе все блаженное внимание, — можно мне вот это отксерить? Медленно протягивает бланк с каким-то социальным опросом по психологии прямо с этого самого стола и нервно ждет, пока мечтательница напротив соизволит взять лист из его рук. Изящный браслет дергается на ее запястье, пока она ненавязчиво поворачивает его в разные стороны. — Сколько копий? — на автомате интересуется секретарь. — Одну. — Будет две. Это ничего? — Ничего, — соглашается Дрим, от скуки слегка наваливаясь ладонями на выступающие края стола. Со стороны возвышаясь чересчур вызывающе, чересчур вызывающе и машинально облизывая сухие губы. Общий ксерокс сломан. Дня три, кажется. Огромная копировальная машина, повидавшая еще его праотцов. Теряет самообладание на регулярной основе, плюясь «картриджным» дымом и глотая бумагу сквозь щели в корпусе. У ксерокса стоит такой же брат-близнец в виде древнейшего принтера. Но он не работает еще с тех пор, как Дрим только сюда устроился. Приходил вовремя, со всеми здоровался, корчил рожи девушкам и тщательно собирал мусор с рабочего стола. — И прям на первом свидании? — Да, я сама как-то опешила, — продолжает девушка, как-то смущенно ухмыляясь. — Я бы тоже, — поддерживает подруга, одаривая ее спину мягким взглядом. Он тщательно глотал мусор, который называется собственным мнением не по стандарту и не совсем конформистскими настроениями. Скорее отчаянными и самостоятельными. Скорее яркими и живыми. Скорее глупыми и юношескими, хотя прошло не так уж много времени. Хотя его стандартизированность деформировалась под чувством собственной значимости и беспорядочности. Его ленью, проебанными дням и несработавшими будильниками. — Так неожиданно. — Согласна. — Готово, — энергично сообщает девушка, оживленно выдергивая копию из машины, — держи, — протягивает в пустоту, даже не оборачиваясь. — Спасибо, — улыбается Дрим, почти сразу убирая руки со стойки и засовывая их в карманы штанов. В последний раз бросая взгляд на яркий браслет, прежде чем сделать первый шаг в сторону. Первый шаг в направлении своего отдела, пока золотая рука висит в воздухе и протягивает ему копию листа, который ему совсем не был нужен. — Можешь оставить себе.

---

Бледные стены. Сразу после ремонта. Не успели обзавестись царапинами и темными пятнами. Узкие коридоры, множество стекла и дверей. Какие-то таблички, просто пустота. Раннее утро. Ну, как раннее… Он пришел вовремя и почти этим горд. Он вычеркнул воскресенье и он пришел вовремя в понедельник, почти об этом не размышляя. Почти не делая выбор, но все же выделяя какое-то новое для себя предпочтение. Двери в их отдел распахнуты настежь. Тучная уборщица елозит тряпкой на проходе, раздражающе подпевая себе под нос. Ряды столов пусты. На шкафах вдоль стен полный кавардак. Кто-то должен будет рассортировывать это снова. Как хорошо, что это больше не его забота. Джордж обязательно повесит это на стажеров, либо выцепит какого-нибудь бездельника. А Дрим… Дрим очень занятой. Очень занятой, даже смотреть страшно. Людей совсем мало. Двойня знакомых голосов у него за спиной, ворчание уборщицы и Джордж с какими-то огромными папками. Дрим неторопливо пересекает комнату, направляясь к своему засранному столу, чтобы в очередной раз убедиться, что именно его стол влажная тряпка драматично игнорирует. Какие-то крошки, клочки бумаги, следы от чернил и забытые тетрадки без обложек. Парта плохого ученика. Парта плохого работника. Не совсем хорошего человека. Настолько стремного, что даже протереть жалко. А Джордж словно в своем мире. Думает о чем-то отстранённом, и Дрим гадает об этой загадочности. Об этих мыслях, что ему не суждено услышать, но можно хотя бы попытаться. Заглянуть к нему в голову и прочитать его отношение. Хочется и страшно одновременно: а как он считает? А что ему нравится? А что его раздражает? А кто ему нравится? Ему вообще хоть кто-нибудь нравится? Ну, кроме Ника. Об этом позже. — Что ты думаешь про бикини? — резкий удар по спине сбивает с него всю спесь. Почти всю задумчивость, почти всю улыбку, которую он так старательно натягивал минутами ранее. За которой он прятал что-то свое задумчивое и что-то свое настоящее. Зажимается. Всего на секунду, пока легкий испуг пронзает его тело приятными мурашками. Приятной истомой узнавания — Николас. Николас со своими… Бикини. — Бикини? — переспрашивает Дрим, потому что он тоже не в своей тарелке. Он в другом мире, пытается заглянуть за линзу сетчатки и выяснить минус. Выяснить и плюс, разобравшись в чужом отношении. — Я в восторге от бикини, — улыбается Дрим, и ему хочется выкинуть из своей головы дрянной образ, в котором Пятница снимает с себя вечернюю усталость вместе с верхней одеждой. В котором Суббота встает перед ним на колени и кокетливо сбрасывает с себя лямку нового лифчика. В котором Воскресенье скребется к нему в дверь и извиняется. В котором Джордж нерешительно стягивает с себя белые перчатки, и пульс на его запястье подскакивает. И нервная система дергается. И улыбка на его губах двоится, и улыбка на его губах дрожит. Тонкие. Длинные. Изящные. Изгибы рук, к которым он прикасался. Которые к нему прикасались. Танцевали на его предплечьях, поднимаясь выше. Прижимаясь к его груди, сжимая мятую рубашку меж пальцев. Сжимая его сердце в контрастных тисках. Больно и хорошо одновременно. Холодно и жарко. Пыль лезет в глотку. Сигареты не лезут, а воздух пахнет тишиной. Воздух не содержит в себе дрянные ароматные духи, от которых его тошнит. Воздух чист. Воздух идеален и совсем ему не подходит. Дрим совсем этого воздуха не заслуживает. Дышать им, прижиматься, пропускать сквозь пальцы. Только смотреть на то, чего не видишь. Чего не понимаешь и что не способен даже вдохнуть, задыхаясь в люксе чужого выбора. Задыхаясь в ничтожности своего выбора, когда он настолько боится кислорода, настолько боится попробовать снова, настолько боится это все испачкать, что снова начинает бояться своего желания. Что не понимает, чего он на самом деле хочет. Дышать или задыхаться. Задыхаться или дышать. Смотреть или прикасаться. Извиниться или молчать. Понедельник или Воскресенье. Пятница или Четверг. Суббота или Вторник. Шанель или чистота. Мальдивы или сквер в двух кварталах. Бурбон. Сигареты. Перчатки. Изящные руки, которые замыкаются на бледной папке. Пальцы скользят по веревочному переплету и слегка сжимают. Ткань сворачивается на изгибах, Джордж поджимает губы, и хмурит брови. Джордж тянется поправить волосы одной рукой, второй — крепко цепляясь за документы. Делая вид, что он не смотрит. Но Джордж смотрит. Джордж смотрит, и Дрим смотрит тоже. Дрим улыбается еще шире, пока его ребра дают второй сбой. Пока рука на плече Ника с силой нажимает, и друг небрежно сбрасывает ее, тихо ругаясь себе под нос. Пока пульс заикается. Пульс замыкается, пульс замыкается, пульс замкнуло. Дрима дергает, и ему хочется еще. Мурашки по спине. Николас тараторит про какую-то фотку в Инстаграме. Мурашки по спине. Ткань свернулась на изгибах. Мурашки по шее. Ниже. Мурашки по предплечьям. Ниже. Мурашки по его рукам. На его руках. Собрались на кончиках пальцев. Джордж щурится и опускает недовольный взгляд на свою бледную папку. На свою бледную папку, которая слегка дрожит. Ткань свернута. На перчатках. Ткань свернута. На рубашке. Ткань, кожаная ткань, костная ткань, соединительная часть. Связь, которую ему нельзя пробовать. К которой ему нельзя прикасаться. На которую нельзя смотреть, но он смотрит. Дрим наклоняет голову, и собственные руки вздрагивают. С довольных губ медленно сползает ненастоящая улыбка, лживая гримаса, долбаная маска. С его лица сползает все его любимое, все его подходящее притворство, потому что… Вон там. На другом конце комнаты. Сжимая одной рукой папку с документами, а второй поправляя волосы… Джорджа еле заметно дергает. Тоже. И им нельзя. Нельзя Клэйтону. Нельзя Дриму. Нельзя Джорджу, но они смотрят. Грязно. Улыбка сползла, мурашки царапают по спине. Чисто. Ткань на перчатках свернулась. Их руки дергаются, и он почти чувствует призрак прикосновения. Почти может прикоснуться через всю комнату, пока Капитан морщится и пытается отвести болезненный взгляд, но у него снова не получается. — Видел? — шумно сопит Ник, шурша каким-то свертком в своих руках. — Видел, — одними губами отвечает Дрим, пытаясь прочитать что-то в чужом взгляде. Пытаясь понять его эмоцию. Пытаясь извиниться за что-то, за что он не должен извиняться. «Я просто такой» «Ты ведь знаешь» Но Джордж этого не знает. Джордж моргает. Джордж прерывает контакт, разрывая телепатическую связь двух взглядов через всю комнату. Джордж моргает снова. И еще раз, цепляясь за папку двумя руками. — И как тебе? — настаивает. — Не знаю, — он не может отвернуться. — Сложно сказать. — Если в двух словах, — подсказывает Ник. — В двух словах… — мысль потеряна. Пятница забыта, Суббота не имеет значения, а в Воскресенье дверь никто не открыл. Ему нужно проверить материалы одного дела про наркотики. Голова кругом, его вестибуляр идет кругом. Пятница в его руках. Суббота у него на коленях. Воскресенье у него в штанах. Сегодя вечером в бар с Николасом. Среда, в которую он прогуливает, тарабанит ему в дверь четырьмя короткими. А Дриму очень хочется Понедельник. Дриму очень хочется Вторник и Четверг, когда он сможет его увидеть. Просто увидеть и не найти никаких подходящих слов, чтобы извиниться перед ним за свое Воскресенье. Он ничего о нем не знает. Он знает о нем слишком много. И ему хочется больше. Намного больше, чтобы понедельник застрял на его кончиках, и он смог к нему прикоснуться. Если понедельник зацементирован у него под ногтями, Дрим потянет руки себе в рот. Почему? Если в «двух» словах… Дрим в восторге от бикини.