Бойтесь своих желаний

Стандартная жизнь, стандартные состояния. Агрессия — это его стандарт. Агрессия — это его стандартное состояние. Агрессия — это то, как он справляется с эмоциями. Чтобы не стошнило. Чтобы не захотелось это все запить. Двумя за раз. Тремя за раз. Пока чувствительность не уйдет, и пока счет не прервется разорванными нервами. Джордж не пьет уже год. Джордж не пьет уже год, если не считать корпоративы. Если не считать черную плитку и ее пепел. Ожог на пальцах. Холод улицы. Страх. Ужас. Потом спокойствие. Потом он чудовищно спокоен, и ничего не способно к нему прикоснуться. Снова зол. И ничего не чувствует. Он не настолько глуп, чтобы не осознавать примитивность своей защитной реакции. Он не настолько хорош, чтобы иметь возможность хоть что-то с ней сделать. Он не настолько крут, чтобы захотеть ее как-то исправить. Джордж боится своих желаний. Джордж их презирает, потому что они какие-то слишком для него грязные. Мутные, серые, горькие и чересчур болезненные, стоит погрузиться в них с головой. Джордж презирает свои уязвимости, и ему хочется от них избавиться за белыми перчатками, скрыв хотя бы от себя самого. Жжется. Колется. Скребет. Свербит. Скребет. Разъедает. Спирт — он внутри. Он внутри, он режет, он разрезает, он борется с нарастающей паникой и пытается успокоить раздраженные нервы. Пытается успокоить его постоянную и бесконечную агрессию. Спирт на его руках. Напряжение у него в груди. Колкость у него на губах, вылезает через грубые слова. Заселяется в жестких взглядах и рождает огрызки былой вежливости, переваренной его язвенным желудком. Болезненной плевок ему в душу. Болезненный плевок ему в душу. БоЛеЗнЕннЫй пЛеВоК ЕмУ В Душу. Когда-то ему в глотку смачно харкнули, и он до сих пор это глотает. Когда-то об его лицо смачно обтерли свои ноги, и он все еще боится смахнуть с себя грязь их намерений. Когда-то… Когда-то он открыл свое сердце, чтобы избавиться от чужой слюны и грязи, в результате получив язву на душе. Когда-то Джордж вообще ничего не боялся, но сейчас он трусит безбожно. Когда-то он мог прикасаться. Когда-то ему этого очень хотелось. Сейчас на месте его желаний стандартное пепелище, размазанное серой золой по черной плитке балкона. Засранной, грязной, такой мутной и пугающей. На плитке злосчастного балкона жжется и догорает его искренность. Каждый день по ней ходят люди. Каждый день они растаптывают остатки его чувственности в пыль. Каждый день Джордж злится и открывает для себя новые горизонты такой удобной агрессии. Каждый день Джордж плюет в души другим людям, потому что когда-то наплевали в его. Каждый день Джордж рвет на себе волосы, на деле приветливо улыбаясь. Сохраняя стандартность. Каждый день Джордж хочет запить свою злость, потому что она горчит. Режет рецепторы. Режет контроль. Режет нервы. Режет его незаживающую рану на груди, для которой не создано лекарство. К которой не сможет прикоснуться ни один врач, и которую Джордж сам очень боится. Потому что его рана очень многое чувствовала. Она горела и была самым ярким огнем в его стандартной жизни. А сейчас она просто тлеет. Сейчас она втоптана в балкон. Сейчас она пытается забыть прикосновения, что разорвали ее в клочья. Помнит слишком хорошо. Настолько хорошо, что дрожат его стерильные руки. Вымазанные в чем-то пострашнее грязи. Измазанные кровью отвергнутых желаний и невысказанных просьб. Слов, которые ему не довелось сказать. Выводов, ради которых он пошел на слишком многое. Хотя стоило по стандарту забить. Закрыть болезненную страницу его жизни. Кажется, что она закрыта. Кажется, она все еще болит. Болит и раздражает его порванные нервы. Раздражает его рану. Раздражает его дрожащие пальцы. Раздражает его рациональность. Раздражает его стандарты, сквозь которые хочется переступить, лишь бы это все закончилось. На секунду приостановилось, заклинило, снова переклинило, а потом сломалось и выломалось из его тела окончательно. Он старается не думать. Он старается не погружаться в дрянь, что так грубо сидит внутри и копошится. И роется в его обидах, роется в его травмах, роется в его зависимостях, а потом выбрасывает наружу самые блестящие и острые экземпляры, потому что на них глаза не закроешь. Потому что они прорываются наружу и без дряни, которая так удобно засела. Удобно устроилась паразитировать на его боли, нагло слизывая грязь с собственных пальцев. Проводя шершавым языком между, царапая лишь слегка. Укуса он не выдержит. Укус последует позже, стоит ему задержать дыхание и на секунду- Снова себя почувствовать. Снова почувствовать, как ничего вокруг него не останавливается. Как он не дышит, не вдыхает, не существует, но совсем ничего не может поделать с дрянью внутри. Потому что ее невозможно приостановить. Кажется, что это странное чувство злобы и неприязни вращается без временной помощи. Вокруг себя, он, оно, все это… Прокручивается раз за разом. Образно. Холодно. Повторяется. Холодно. Образно. Пепел падает на черную плитку, и Джордж больше ничего не может вспомнить. Джордж старается не думать, но въевшийся грязный образ прожигает ему роговицу. Прожигает стандартность насквозь, заставляя непроизвольно задерживать дыхание, чтобы просто преодолеть этот образный момент внутри. Во внешнем мире оно уже закончилось. Вокруг него прошло несколько месяцев. Сменилось время года, кого-то уволили, пришли новые люди. Он съездил к родителям в гости. Подхватил простуду, и это было просто ужасно. Липко, жарко, душит. Внутри него ничего не заканчивалось. Внутри него зациклен один-единственный момент, который повторяется раз за разом. Который заставляет его проживать один-единственный вечер. Который напоминает ему, чтобы он продолжал носить перчатки. Даже если причина не в грязи. Джордж задерживает дыхание. Джордж непроизвольно задерживает дыхание, но обида не исчезает. Просто трансформируется в злобу. Агрессию, что выросла на чьем-то пепелище. Он не курит, однако вынужден убирать чей-то пепел из своей души.

---

Серые стены, бледные разводы кривой штукатурки. Жидкие обои поверх. Стремный ламинат, граничащий со странной плиткой. Три искусственных растения, которые так любят поливать уборщицы. Пластиковые листья воняют мокрыми тряпками и пылью. Мерзость. Среднестатистическая мерзость. Среднестатистическое выражение отвращения на его лице, которое он маскирует под презрением к подчиненным. Поправляет сползающие перчатки. Тоскливо бросает взгляды на кофемашину. Кивает хорошим знакомым и симпатичным девушкам. Он — нормальный, и он ничего не боится. Он — белая салфетка. Он — идеален, и его не за что выкидывать. Он соответствует ожиданиям и может даже создавать свои. Он в почете, и он может достигнуть большего. Придется слегка поморщить нос. Придется переступить сквозь, через, вне себя. Опять, снова, всегда, потому что система вокруг иначе не работает. Иначе он ей не нужен, а она — все-таки очень нужна ему. Это звучит как-то несправедливо. Нечестно. Система, построенная людьми для людей. Система, которая нуждается в людях, потому что без них не может функционировать. Система, которая с каждым годом становится все жестче и жестче, все грубее и грубее, а ему нужно соответствовать. Чтобы не сорваться. Джордж нужен системе, пока отвечает ее требованиям. Джордж нужен начальству, пока продуктивен. Джордж нужен знакомым, пока он остроумен. Джордж нужен людям, Джордж нужен системным людям, пока сам настолько же системен. Никакой индивидуальности. Никаких прорывов — они единичны. Они уникальны, и можно даже не пытаться. Никакой грязи на его пальцах, чтобы не было повода от него избавиться. Джордж слишком долго пытался. Джордж слишком долго работал, чтобы портить стандарт внутри себя. Чтобы искать что-то новое, что-то яркое, что-то вкусное. Что-то, ради чего ему захочется снова снять перчатки. Доверить грешные пальцы, на которых слишком много его предрассудков и сожалений. Его внутренних, страшных переживаний, которые никто не должен видеть. Не должна видеть система, знакомые, начальство, общество. Никто. Никто. Кроме его образности, что так кисло кусает изнутри, размазывая такой же образный пепел по язвам в животе. Это звучит как-то несправедливо. Это звучит как-то совершенно нечестно, хотя ему казалось, что он привык к подобному. Система вокруг не лишена общественных пороков. Лицемерие. Обман. Предательство. Бесчестие. В противовес стоят материальные капиталистические блага. Продвижение по службе. Профессиональная деформация в угоду зарплате. Снова деньги. Казенное жилье в счет стажа. Возможность самоутвердиться за счет других. Красиво. Красота в таком понятии неочевидна. Красоты в системе нет, и он отчаянно пытается романтизировать свою рутину, чтобы не пришлось задерживать дыхание, даже если это не помогает. Это никогда не помогало, но он не может перестать. Возвращаться к пеплу и задерживать дыхание. Задерживать пепел и возвращаться к дыханию. Понятия взаимозаменяемые, ничего не меняется. Он вдыхает образную гарь. Он не вдыхает ничего, пока чувствует себя одинаково ущербно. Пока кто-то не соответствует вообще. Пока кто-то большую часть времени проводит в курилках, на улице, дома. Прогуливает шесть дней из семи, а по возвращении салютует каждой уборщице, которые старательно кого-то игнорируют. Пока загадочный кто-то зажимается с девушками на балконах, продолжая не соответствовать вообще. Но ублажать систему. Но отсасывать системе глубоко-глубоко, потому что закрывает все ее потребности. Не закрывает требования, но закрывает желания. И чем больше ты соответствуешь, тем больше от тебя требуют. Чем больше Джордж старается, тем больше его ответственность. Пока кто-то откровенно ебланит, но продвигается практически так же стремительно. Несправедливо. Он привык. Он запомнил. Он задерживает дыхание, выпуская злобу вместе с углекислым газом. Это остается все таким же бесполезным. Серые стены — Джордж моргает. Ноги делают первый нерешительный в сторону. Нерешительно-бессвязный, глупо-неуклюжий, почти спотыкается. Бормочет что-то матерно-грубое, пытаясь поймать ушедшие мысли на кривом ходу. Он не так часто концентрируется на своем окружении. Кабинеты, коридоры, пыль. Сотрудники, блестки на полу. На входе косая переломанная плитка. Звон турникетов, цоканье каблуков где-то позади. Кислый запах в кабинете у начальника департамента. Теплый — в столовой. Никакой — здесь. Серые стены общих комнат поглощают женские духи, поглощают его внимание, рассыпаются на бесконечное множество деталей, для которых его память не освобождала место. Пластиковые залитые цветы. Блестящий пол, сменяющий спокойную плитку. Шелест голосов, кто-то кричит на секретаря. В регистратуре звонит телефон, а Джордж моргает. Сменяет нерешительно-бессвязные на звонко-горделивые, с большей уверенностью волоча ноги за собой. Отрывает от пола, продолжая постепенно вылезать из серой прострации внутри, чтобы снова погрузиться в такую же, но уже снаружи. Сегодня много дел. Четвертая секция архива. Усилие, неудобные маленькие ступеньки. Звонко-неуверенные шаги. Джордж замедляет установленный темп, пытаясь отсрочить неизбежное прибытие до конечной точки маршрута. Яркие лампы тускнеют. Его решительность темнеет, а звуки за спиной стихают вовсе. Может быть, все просто одновременно замолкли. Телефон перестал звонить, секретаря отчитали, а посуда в столовой решила больше не греметь. Может быть, серые стены сожрали все звуки, пока он бренно брел в сторону архива. В сторону четвертой секции свободного доступа. Четырехсотые номера. Пыльные ящики. Тусклые лампы. Пауки по углам, жутко-кривая лестница. Нерешительно-бессвязные, они сменяют друг друга, пока Джордж осторожно спускается по ступеням вниз, почти не глядя под ноги. Сразу же устремляя напряженный взгляд в глубину темной, огромной комнаты архива, которая простирается на несколько чинных и словно нескончаемых рядов из стеллажей. Ящики в стеллажах. Ящики на стеллажах, ящики под стеллажами. Ящики на ящиках. Ящики в ящиках. Ящики под ящиками, и все это изобилие контента под толстым слоем пыли. Совсем не кинематографично. По телевизору часто пускают сериалы про детективов, которые посещают непременно вымытые до блеска помещения, кристально стерильные, с белыми и красивыми аккуратными коробками на шкафах до потолка. Черные, заметные пометки, яркое освещение. Найти дело не требует большого труда, выбраться — тоже. Тут все… Иначе. Если верхние комнаты действительно неплохо убираются, то до архива никому нет дела. Пыль никак не угрожает сохранности документов, тусклое освещение не мешает кое-как ориентироваться в пространстве, а неуклюжая лестница досаждает только высоким. Длинные коридоры из стеллажей и коробок вмещают в себя килограммы нераскрытых дел, тонны забытой информации, которая почти что скребет темный бетонный потолок. Джордж делает пробный шаг в полумрак, сопровождая его таким же пробным вдохом. Дерьмо вокруг щекочет ему ноздри. Ладони непроизвольно сжимаются. Перчатки на своем законном месте. Снова нерешительно-бессвязные, они отдаются еле-слышным эхом по нескончаемым рядам из людских распрей. Проблем, что не были решены. Проблем, которым только предстоит разрешиться. Иногда здесь гаснет свет. На мгновение. На секунду, стоит Джорджу замешкаться дольше обычного. Дольше десяти шагов до четвертой секции, в которую так умело пихают совершенно левые ящики. 256, 678, 99 — кому-то придётся попотеть. Ему придётся растормошить это пыльное кладбище, пока белоснежные перчатки не найдут на потертом саквояже нужный номер. Очередной неприметный ящик, который запросил кто-то из вышестоящего начальства. Стажерам сюда нельзя. Стажеры затеряются посреди архива из человеческих пороков, загромождённые килограммами пыли и тусклых ламп. Стажерам сюда нельзя, но детективам сюда можно. Иногда ему кажется, что за ним следят. Будто бы каждый человек департамента прекрасно знает о его нахождении здесь. В подвале здания, наедине со своими странными мыслями и пыльными ящиками. Наедине с лампами. Они гаснут. А когда они гаснут, Джордж задерживает дыхание. Джордж вбирает в грудь совсем чуть-чуть, чтобы хватило до момента, когда свет снова вернется. Иногда ему кажется, что он никогда больше не загорится. И тогда придется открывать рот в темноте. Тогда придется вдыхать окружающий полумрак, в котором так отчетливо отсвечивают его белые перчатки. Иногда его накрывает. Просто накрывает, а подобрать для описание подходящих слов не получается. Раз — в темноте. Раз — и все погасло. Раз — и чувство, в нем просыпается это чувство, в нем просыпается это странное чувство, словно… Словно за ним наблюдают. Словно в зеркале ванной, на выходе из булочной, на лестнице архива, на пересечении балкона и общей комнаты, что-то не сводит с него пристального хаотичного взгляда. Который дергается, который сдвигается, который прожигает, но тут же возвращается обратно, чтобы внушить ему это пепельное, это страшное, это неугасающее чувство. А потом гаснет свет. Потом время вокруг привычно замирает, давая Джорджу возможность посмотреть в ответ и задержать дыхание. И не дышать. И раз, и два, и три. И руки привычно цепляются за предметы вокруг, лишь бы сжать и взять над собой контроль. Лишь бы не возвращалась образность происходящего, лишь бы- Потом. Потом. Потом Джордж смотрит. Джордж смотрит на их пепелище, и его сердце дрожит от переполняющей внутри злости. От переполняющей изнутри обиды, существование которой он хочет стереть из своей пораженной спиртом памяти. Эмоциональная составляющая, отравляющая его стандартную жизнь. Создающая ему еще одну уязвимость, которую он так отчаянно пытается скрывать за белыми перчатками. За кожаными, замшевыми, хлопковыми. Можно прикрываться любой тканью, но она демонстрирует лишь иллюзию защиты. Боязнь темноты — его инстинкт. Его уязвимость. Его слабость. Его животное начало. Кровь его предков, что жались к костру и молча переглядывались, рисуя в воздухе пугающие жесты. Его пальцы складываются в красноречивый замок. Его ладони скручиваются на распятии собственной фобии. Его рот приоткрывается, его легкие вдыхают, его легкие вдыхают пыльный воздух, и Джордж задыхается. Он замирает, дрожащей грудью задерживая собственное дыхание, почти чувствуя, как микроскопические гранулы страха царапают его трахею. Как они плавно опускаются на дно, на дно к спиртовым салфеткам и спиртовым напиткам. Кажется, что он вернулся во время, в котором никогда не находился. В котором он не существовал даже, но, откуда-то Джордж слишком хорошо помнит чувство. Бессилие. Его уязвимость. Его темная, грязная, бессильная уязвимость. Сомкнутые пальцы. Дрожь легких внутри. Дрожь тела снаружи. Пыль. Спирт, которым пахнет его квартира. Спирт, от которого сохнут руки. Голова кружится. Голова кружится, пока он смотрит на ровную спину. Широкие плечи, мятую рубашку. Лохматые волосы, которые стоит подстричь. Он смотрит на него. С опаской. Осторожно, чтобы не спугнуть собственную смелость. Он смотрит и пытается прочесть его уязвимость сквозь дрожь ресниц. Сквозь чувство неисправимой агрессии, которая пронизывает его тело стандартностью состояния. Джордж пытается его прочесть. Образ действия, который его учили определять. Который он сам выделял для себя, чтобы знать, с кем имеет дело. Джордж пытается прочесть слова, выгравированные на прямой спине. На четких и резких движениях. На лохматой голове, в низком голосе. На движениях, что вызывают внутреннюю дрожь раздражения. Джордж хочет найти чужую уязвимость, чтобы закрыть собственную этим мнимым преимуществом. И у него не получается. Он находится в пустом мире-мире, который наполнен абстрактными-абстрактными мыслями-мыслями. Жрут. Чавкают. Пожирают. Стандартное пепелище его агрессии царапает изнутри. Толкает мысли-мысли, стандартизирует абстракцию, а потом выливается в отвратительную грубость. Джордж смотрит. Джордж смотрит на него боязливо, страшась своего желания сделать чуть больше. Отомстить за нерешительность, отомстить за салфетки, отомстить за дрожь, отомстить за волнение. Отомстить за факт самой мести, для которой так мало оснований, но очень много образности внутри. Так много горечи, которую Джорджу иногда хочется выплеснуть. Сегодня он слишком трезв. Сегодня он недостаточно пьян. Сегодня у него достаточно кислоты на языке, чтобы прожечь собственное горло. И сегодня у него слишком мало смелости, чтобы сосредоточить себя на чем-то большем, нежели испуганный взгляд в чужую спину. Чужую спину, которая медленно выпрямляется, обнажая острый позвоночник. Он впивается в мятую рубашку на секунду. А потом гаснет свет.

---

Дрим наклоняет голову набок, медленно облокачиваясь на стеллаж за собой. Ящики сдвигаются. Пыль. Пыль. Поднимается. Его лицо… Не выражает ничего. Никакой отвратительной, страшной эмоции. Никакого пренебрежения или неприязни. Просто он смотрит, а Джордж незамедлительно совершает царапающий глотку вдох. И задерживает дыхание. На секунду, стоит лишь мигнуть лампе над ним. Стоит лишь сглотнуть испуганный пепел в горле. Стоит лишь встретиться с его взглядом лицом к лицу, чтобы его стандартность неприятно царапнуло, а потом прожгло почти насквозь. — Страшно? — его голос звучит слишком тихо. Слишком непривычно, и Джорджа непроизвольно дергает. Раз — сжимается кулак. Два — сжимается второй. Три — попытка найти издевку меж собственных пальцев. Не получается. Возникает желание прицепиться к этому вопросу. Усомниться в искренности и молча расцепить замок из рук, чтобы найти с их помощью силы для следующего вдоха. Оторвать взгляд. Оторвать контакт с глазу на глаз, пока нижняя челюсть выдвигается вперед в простейшем механизме защиты. В детстве ему казалось, что это устрашающе. До сих пор не может от этого избавиться. — Нет, — почти сразу врет Джордж, возвращая прямой контакт на зло себе же. Отвести — значит сдаться. Пепел жжет ему пальцы, но проигрывать не хочется. Джордж смотрит, прикасаясь к чужому лицу на расстоянии двух метров. Очерчивает скулы, прямой нос, никакой уязвимости. Никакой желанной уязвимости, способной расчертить, способной исправить, способной перечеркнуть. Слабость — она может все и сразу. Протянуть руку помощи. Растоптать. В клочья. Уязвимость Дрима смогла бы растоптать его самого лучше любой издевки, но темнота хорошо скрывает недостатки. Дрим прекрасно прикрывается улыбками и шутками, стоит выглянуть на свет. Джордж ничего не видит. Джордж ничего не видит в его спокойном, его до безумия спокойном лице. Только желание. Только сВоё, сраное, грязное желание, грязное, кроваво-стремное желание, как раньше к нему прикоснуться. Без собственной уязвимости. Провести по теплым рукам, чтобы выдавить из них хотя бы каплю сожаления. Хотя бы крупицу слаААаАбости, которую он мог бы смешать с дрянным машинным кофе. Добавить этого бессильного цианида ему в стакан, чтобы Дрим задохнулся в своих недостатках. А Джордж наконец почувствует. Наконец почувствует себя выше собственных уязвимостей, пока будет втаптывать других — в чужие. Иногда он задыхается в этих фантазиях. Иногда он непроизвольно задерживает дыхание, а потом переводит прямой и грубый взгляд прямо на его лицо. И ничего не может на нем прочитать. Никакой уязвимости. Черт, как же ему этого хочется. Как же ему хочется, чтобы он сейчас облажался. Чтобы его лицо, неприступное лицо облажалось и раскрыло уязвимости, по которым Джордж пройдётся. Которые Джордж втопчет в грязь, которые он уничтожит, и которыми он закроет свои. Такие слабые. Такие дрожащие. Такие уязвимые. Такие волнующие. Такие-его руки снова дрожат-такие страшные. Такие несправедливые. Его сердце безумно сильно бьется прямо сейчас. Настолько жестко колотится, что это даже немного больно. Почти нечем дышать, но он медленно вдыхает. Вдох-выдох. Выдох-вдох. Вдох. Снова выдох. Задержи дыхание, когда я прикоснусь. Этот совет выводит его из себя. Пепельное упоминание, жестко проводящее по кадыку. Хочется закашляться. Пыльно. Дрим прямо напротив. Дрим прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки. На расстоянии одного шага. Одного грязного шага, на который Джордж больше никогда не решится. Рука, дрожащая рука, которую он больше не протянет, чего бы ему там ни хотелось. — Чего ты боишься? — тихо спрашивает Дрим, продолжая сверлить прямым взглядом. И он знает. И Джордж знает тоже. Они оба знают его очевидную, его глупую, его детскую уязвимость. Грязь. Белые перчатки, что так грубо сжимают пальцы в замшевых тисках. Общество. Общественное мнение, что так жестоко сжимает горло в бессильной асфиксии. Паника, паника; неприглядная, неприятная, удушающая. Настолько грязная, что ему никогда не отмыться. — Здесь пыльно, — так же тихо отвечает Джордж, имея в виду слишком много. Старые стеллажи раскрывают ленивые пороки общества. Грубая пыль на их полках рисует матерные присказки, которые вывели чьи-то глупые пальцы. Забытые дела ноют о своей запущенности, а каждый детектив спешит запихнуть их в самую глубь секции. Уборщицы вероломно игнорируют стеллажную грязь, не находя никаких разумных объяснений для того, чтобы менять уже устоявшийся порядок. Менять систему. Джордж просто боится. Джордж просто боится, что задохнется от пыльной правды. От пыльного осознание, что так навязчиво щекочет ему ноздри и уязвимости. Пыльной, грязной, навязчивой правды, которая задает ему вопросы. Иногда Джордж их игнорирует, страшась собственной лжи. Страшась того, как его загнанная пепельная агрессия вновь начнет вылезать наружу. И у него не будет желания ее останавливать. Ему совершенно этого не хочется. — Пыльно? — уточняет правда, продолжая прямой контакт. Как в этом признаться? Как признаться в утверждении, что так долго его окружало? Как признаться в очевидном? Как признаться самому себе, что он по уши в пыли? Что сейчас, пока он сжимает пальцы в замок, пока он сжимает их на стеллаже, пока он сжимается и зажимается, пока гаснет свет и замирает время вокруг с мрачным контрастом- Дело не в грязи. Дело не в пыли. Дело даже не в гаснущем свете, от которого у Джорджа перехватывает дыхание. На секунду. На мгновение. Раз. Два. Три. — Да. Здесь просто пыльно. И ничего больше. Это пыль щекочет его изнутри. Это из-за нее стучит сердце. Это из-за нее он так злится, так волнуется, так бесится и хочет выместить свои стандартные состояния на чем-то нестандартном. Просто потому что иногда… Когда гаснет свет- Когда его накрывает- Когда у него появляется это чувство- У него больше ничего не остается, кроме как- — Задержи дыхание. Задержи свое дыхание, пока я к тебе прикасаюсь, — шепчет пыльный воздух вокруг. В архиве не убирают месяцами, поэтому он помнит. Поэтому Джордж помнит тоже. Поэтому он вряд ли забудет, пока не перестанет бояться грязи вокруг. Но это не так работает. Это вообще, черт, никогда не работало. Иногда он хватается за эту возможность, что успела стать такой вредной привычкой. Такой постоянной, такой стандартной его способностью: не дышать, когда случается очередное «иногда». Это происходит слишком часто. Это лишает его последнего кислорода. Это его бесит, напоминая пепел, который так неприятно свербит внутри, а потом образно цепляется на вещи снаружи. И сидит. И размазывается. И размазывается по его пальцам, и сжимает его пальцы, и ползет по его пальцам по кистям выше- — Это ничего не изменит, — резко возражает Джордж. Пожалуй, даже слишком. — Верно, — соглашается Дрим, продолжая смотреть слишком открыто для этого замкнутого пространства. — Это совсем ничего не изменит. Просто так гораздо проще. — Не дышать? — Нет. Наверное, нет, — замирает всего на секунду, а после. — Ты в любом случае задохнешься, — продолжает Дрим, глядя куда-то за него, — просто если ты перестанешь сейчас, это будет не так больно. — Я многое потеряю. — Хочешь жалеть о возможностях, которые не суждено вдохнуть? Джордж поджимает губы. — Брось, — усмехается, и эта усмешка здорово бьет по самолюбию. — Ты же их боишься. — Думаешь, я боюсь возможностей? Возможность. Свобода. Вне стандартов. Чистота. Яркость. Он не может этого бояться. Просто не может для себя принять. Дрим бросает на него короткий взгляд: — Не знаю. Скажи мне. Смотрит на него всего в течение какой-то секунды, а коленки снова подкашиваются уже на две. На три, на четыре. Рука скользит по стеллажу за спиной, рисуя корявый узор на месячном слое пыли. Проезжаясь белоснежной перчаткой по чужим порокам, оставляя такие же испуганные, но уже свои. Сердце неестественно подпрыгивает в груди, а нервная обидная грязь пытается бороться с чем-то неестественно-чистым. Гаснет свет. Внутри у Джорджа что-то мгновенно гаснет и с отвратительной силой дергается, пытаясь зажечься снова. — Чего ты боишься? И он знает. Стоит здесь, в полумраке четвертой секции. И знает. Знает его фобию. Знает очертания его рук. Знает его мысли, знает его самые глупые рассуждения, которыми Джордж когда-то захотел поделиться. И Джордж тоже знает. Джордж тоже помнит. Хотя сейчас ему страшно хочется задержать дыхание и забыть. Хотя сейчас ему страшно хочется устранить разделяющее их расстояние и сравнять счет. И растоптать неравенство положения. Растоптать свою уязвимость, до которой никогда не получалось дотянуться. Которую он однажды… Захотел доверить. Которую он сейчас хочет уничтожить. — А чего боишься ты? Где же твоя уязвимость? В чем слабость? В чем сила? Что может стать для тебя образным, образным пеплом на пути к совершенному беспамятству в той самой странной эмоции? Что может разбить нестандартность? Что может сломать хаотичность и необдуманность действий? Джорджу это кажется очень интимным. Очень важным, наверное. Наверное, слишком. Наверное, слишком важным, чтобы Дрим вот так просто ему сейчас ответил. — Высоты, — легко отвечает Дрим, и это никак не добавляет ему уязвимости. Вот так просто. Так сильно, так правильно, так хорошо он признается в своем страхе. В своей слабости, которую Джордж даже не может против него использовать. — Знаешь, в детстве залез на дерево и долго не мог оттуда слезть. Нет. — Потом еще собаки загнали на горку. Нет. — Со стремянки падал. Нет. — Хуйня собачья, — резко бросает Джордж, и замирает. И прерывает налаженный контакт с расстояния втянутой руки, небрежно отводя глаза в сторону. Концентрируясь на каком-то темном ящике внизу пыльного стеллажа. Серые стены, нерешительно-бессвязные, залитый пластик, звонкие шлепки каблуков по влажному полу, пыль в носоглотке, у него пыль в носоглотке- Гаснет свет. Откуда-то совсем рядом слышится спокойное: — Думаешь? — Это просто… — он действительно так думает, — Не считается. Нет. — Не считается? Нет. — Нет. Нет. Дрим решается не сразу. — Почему не считается? В темноте все становится ярче. Когда Джордж видит — у него нет нужды рисовать в своей голове размытую картинку окружения вокруг. Когда Джордж слеп, приходится довольствоваться собственной памятью. За спиной пыльный стеллаж. Напротив — точно такой же. Четвертая секция. Четвертая секция, и он должен был найти какой-то потертый документ по запросу людей сверху. Иногда ему хочется послать все к черту. — А разве такое, — и пепел внутри жжет ему горло, — разве такое, — и повторы придают его словам нехарактерную эмоциональность, — может иметь хоть какое-то значение? Детский лепет, лишенный всякой осознанности. Инстинкт. Что-то мгновенное, будто бы снова гаснет свет. Будто бы он снова за гранью обозримой реальности, застрял в образности и обидчивости своей натуры. Наверное, это не слишком правильно. Наверное, он не выбирал себе характер. — Ну, знаешь, в контексте настоящего… Твои детские страхи не имеют никакой ценности. Не ему решать их ценность. Не ему выбирать, что имеет значение, а что — совершенно не важно. Не в его это компетенции — приписывать характеристики вещам и смысл для эмоций. Гаснет свет. — Почему? — тихо спрашивает Дрим, а после из-за чего-то прокашливается. — Я не думаю, что если тебя сейчас телепортировать на стремянку, то ты в ужасе прижмешься к перилам, боясь сделать хотя бы шаг в сторону, — продолжает рассуждать Джордж, пытаясь сохранить самообладание. Пытаясь не злиться, но у него совсем не получается. — Хотя в детстве тебе казалось, что высота горки, деревья и стремянки — это безумно высоко, — после небольшой паузы добавляет шатен. Дрим плотнее и свободнее прислоняется к стеллажу. Спокойная, открытая и комфортная поза — никакой зажатости. Руки вдоль плеч, засунул в карманы брюк. Прищуривается. — Может быть, — и он допускает. Дрим допускает возможность. Дрим разрешает придумать новое объяснение для его детских волнений, даже если они звучат совершенно нелицеприятно. Даже если Джордж почти открыто пытается его затронуть. Чтобы иногда, даже если не гаснет свет, Дрима накрывало тем чувством. Это не тот ответ, на который он на самом деле рассчитывает. Это не та реакция, которую он ожидал и придумал в своей голове, пока в реальности мигал светильник. Ему нужно… Вывести его. Нащупать ту грань в его детских воспоминаниях, ту неровную грань, которая могла бы задеть другие. Медленно царапнула по нутру и заставила зашевелиться то самое чувство- Дрим должен чувствовать себя уязвленным, чтобы показать свою настоящую слабость. Чтобы его спокойная, расслабленная поза сменилась чем-то более зажатым и серьезным. Сложенные руки, ссутулившиеся плечи, сдвинутые на переносице брови — Джордж разглядит это насупившееся выражение даже сквозь темноту. Почувствует, он услышит нотки обиды в интонации и сделает еще один шаг. Точно такой же, какими он пришел сюда. Нерешительно-бессвязный шаг до надломленной интонации — так звучат свидетели восьмичасовых допросов. Так звучат жертвы насилия. Так звучат психопаты, изображающие призрак печальных эмоций на своих лицах. Так должен звучать Дрим, но гаснет свет. А Джордж снова задерживает дыхание. Давить. Додавить. Пока нельзя. Не тот момент. Не то время. Не то место, но он может прощупать почву. Найти точку эмоционального напряжения, найти ту самую-самую грань, на которой чужая невозмутимость и расслабленность начнет трескаться. Чуть-чуть. Секунда, за которую лицо напротив сменит с десяток выражений. Секунда, за которую они снова встретятся взглядами, а Джордж сможет прочитать чужие мысли только по движению сузившихся зрачков. Потом. Когда наступит нужное время. Когда сейчас, когда позже, Джордж словесно ощупает своего собеседника и нащупает в его заднем кармане пистолет на предохранителе. Щелкнет. Сначала он просто щелкнет. — Разве может хоть чего-то стоить страх, от которого ты не содрогаешься? Который не заставляет тебя дрожать в исступлении, который рвет… — Джордж прикрывает глаза, смотря на темную фигуру из-под ресниц, — Который рвет тебя на куски, стоит лишь подумать? Разве может чего-то стоить оружие, что неспособно выстрелить? Разве кому-то нужен детектив, который трусит? Разве кому-то нужна эмоция, которая не чувствуется? Разве достаточно одного лишь щелчка предохранителя, прежде чем палец спустит курок? — Ты так легко, — лампа предупреждающе мигает, — Ты так легко об этом говоришь. Потом. После щелчка, после этого глухого щелчка, Джордж вложит оружие ему в руки. Пройдется по дрожащим от открывающейся уязвимости пальцам, заглянет в глаза. Не задаст ни одного вопроса. Ни одной уточняющей фразы не потребуется, чтобы прочитать ужас в широко-раскрытых глазах. В узости зрачков, в дуле пистолета, которое медленно рисует круги на чужих висках. Потом страх спустит курок. Доведет до дерганого экстаза, чтобы сердце панически выпрыгивало из вздымающейся вверх-вниз груди. Прозвучит щелчок. Прозвучит заминка, прозвучит пауза, погаснет свет. А потом Джордж снимет свои перчатки. И ему тоже станет намного легче. — О чем? — переспрашивает Дрим таким тоном, как будто бы вообще впервые слышит. — О высоте. Джордж снова поджимает губы. — Просто, — пауза, — Словно это совершенно не страшно. — Понимаешь, — он хочет пояснить, — Я не думаю, что страхи так работают. Страхи выводят на эмоции. Страхи заставляют тебя чувствовать. А ты, — и он образно тыкает его в грудь, — Выглядишь так спокойно, словно даже это тебя не трогает. Джордж прикасается к нему медленно. Осторожно, он аккуратно протягивает ему провокацию за провокацией, просто чтобы посмотреть на реакцию. Просто чтобы посмотреть, что ему нравится. Что ему не нравится. Что его накрывает. Когда у Дрима внутри гаснет свет. — Тебя это раздражает? — вкрадчиво интересуется собеседник, совершенно нисколько не раздосадованный. — Да, — прямо говорит Джордж. Признает лишь на секунду, замирает, на самом деле продолжая щупать. Продолжая пролезать к Дриму под кожу, медленно проводя по смуглым рукам в поисках царапины. В поисках раны, в поисках страха, который ему рано или поздно откроется. Нужно лишь медленно. Осторожно. Найти уязвимость. — Нас бесит то, чего мы не понимаем, — философски отмечает Дрим, заставляя Джорджа непроизвольно скривиться. Правда перекрывает глотку. Правда щекочет ему глотку, и он почти сразу пытается прокашляться. Может быть, так и есть. Может быть, ему стоит согласиться с этим пыльным утверждением, но он не привык признавать подобные высказывания. — Разве меня должно волновать то, чего я в данный момент не чувствую? Гипотетическая возможность испугаться? Оступиться? — встревает в его мысли мужчина, чем-то сдвигая пыльные ящики за своей спиной. — Только если ты этого боишься, — не сразу отвечает шатен. — Только тогда. В любом другом случае… — Джордж поджимает губы, — Это просто не страшно. — Считаешь, — его утвердительная интонация режет воображаемые углы. — Что? — слишком сконцентрирован на контакте. — Считаешь, мне не может быть страшно? Ещё как может. Ужас, дрожащий ужас способен коснуться даже самого бесстрашного человека. Способен проникнуть сквозь хаотичность и неприступность. А уж добраться до Дрима… Нужно только найти подход. — Нет, ну, конечно… — Джордж снова прикрывает глаза, пока гаснет свет, — Может. Просто ты не должен пытаться убедить меня в искренности своих детских страхов, раз сам в них не веришь. Нужно только найти. Нужно только прощупать верную стратегию. Незаметный, чуткий вариант, способный выбить из колеи. Заставить поволноваться настолько, чтобы снять оружие с предохранителя. Чтобы Дрим занервничал, медленно ощупывая пистолет в кобуре. Медленно открывая Джорджу доступ к своей уязвимости, в которую он незамедлительно ударит. Только покажи. Только покажи. Только покажи. — В фобию нужно верить? А он только сомневается-сомневается-сомневается. Он только расслабляется-расслабляется и выглядит слишком открыто. — Ничто не пугает просто так. — Тебе нужно… Увидеть состоятельность своего страха, иначе он просто не сработает. Почувствовать, как абстрактное или реальное «что-то» гипотетически может причинить тебе боль. Как абстрактный пистолет спускает курок возле виска. Как глухой щелчок опускает сердце в пятки. Как Джордж, как Джордж осторожно ощупывает его, на самом деле лишь наблюдая со стороны вытянутой руки. Как абстрактный пистолет не имеет никакого значения, потому что настоящая опасность — она не в образности. А в том, что по-настоящему может его ранить. Вне фантазий. — Может показаться, что это занимает много времени, но требуется не больше секунды. Пока. — Для чего? Осознания? — усмехается Дрим. Гаснет. — Испуга. В данном случае — это синоним. Свет. — А ты… Ты веришь? Пока. — Иногда я пытаюсь задержать дыхание, а у меня больше не получается. Гаснет. — В чем же проблема? Свет. — Отрицание не делает грязь вокруг менее грязной. Лишь притупляет мою бдительность, пока мозг занят пересчетом оставшегося кислорода в крови. Пока Джордж щупает. Пока он рассматривает. Пока он наблюдает. Пока у него внутри снова гаснет свет. Снова вырубается все. Совершенно все, кроме того самого странного чувства, словно к нему самому в грудь что-то такое мокрое и горелое влезло. И размазалось. И собственноручно себя размазало. — Страх чувствуется всегда, если ты по-настоящему его боишься. Ему так кажется. Ему всегда так казалось. Чувство, преследующее его всю жизнь. Чувство, связавшее ему руки, нацепившее белые перчатки по самые локти, по самые предплечья, по самое горло. Он задерживает дыхание, он сглатывает, он набрал в рот воды и иногда почти топит себя в своих фобиях. Иногда гаснет свет. Иногда на него накатывает, и ему очень страшно. Почти всегда. Даже если не гаснет свет. Даже если перчатки на месте. Даже если никто не следит. Даже если все хорошо, Джорджу панически страшно, что это когда-нибудь кончится. Стандарт жизни пропадет, и он почувствует новую возможность. А она притащит за собой новые страхи. Новые опасности. Новых людей, новые прикосновения. Новые лампы, которые обязательно погаснут. И ему совсем нечем будет дышать. — Нет, Джордж, — резко перебивает Дрим, и этот сильный тон почти приказывает, почти щелкает, почти работает глухим щелчком напротив его виска: подними голову. Открой глаза. Поднимись на цыпочки и- Задержи дыхание, когда я прикасаюсь. И Джордж поднимает голову. Джордж открывает глаза. Непроизвольно задерживает дыхание, хотя в комнате не гаснет свет. Хотя к нему никто не прикасается, а Дрим лишь стоит напротив и смотрит. Смотрит так, что все внутри сворачивается в один большой странный комок той самой эмоции- — Нет, — продолжает он, - паранойя, тревожность — они постоянны. — Испуг же, — и Он дЕлАеТ шАг вПеРЕд, — возникает мгновенно. Дыхание дергается, он наклоняется ближе; шорох ткани, сердце бешено бьется в груди- Дрим подходит слишком близко, Дрим возникает напротив, Дрим образно тянется к каждой его уязвимости, почти по-настоящему снимая сразу несколько предохранителей. Облизывает губы, наклоняясь действительно слишком. Перчатки немеют. Перчатки немеют на его руках, пальцы тянутся за спину нервно сжимая края пыльного стеллажа. — Что ты делаешь? — хрипят губы, тёплые пальцы ведут косую линию по его щеке, мягко, к скуле, до подбородка, ногтями по коже- Дрим прикАсАеТсЯ к нему всего мгновение, но Джордж снова НЕпРоИзВоЛьнО ЗаДЕрЖиВаЕТ дЫхАнИЕ. Что-то щёлкает над поясницей — Джордж вздрагивает. Тело пронзает сладость. Боже, ему- — Тебе страшно, когда я прикасаюсь к тебе? — тихо спрашивает Клэй. Неуверенно, почти неслышно, пока его пальцы медленно… Медленно, с расстановкой, внимательно, очерчивают спусковой механизм. Пальцы сжимают его подбородок, слегка приподнимают — Джордж прячет глаза. Ведет взглядом по мускулистым рукам, выше, к предплечьям, шея; кадык подрагивает — Клэй сглатывает. Шатен вжимается в стеллаж ещё плотнее, хватаясь руками за острый край полки за своей спиной. Большой палец проводит по его губе — взгляд ползёт на лицо и все внутри с бешеной скоростью падает: Джордж его читает. Полуприкрытые веки, учащенное дыхание, небольшой румянец на щеке — громко выдыхает, тёплый воздух сталкивается с холодом в груди и медленно впитывается в кожу, пробегая резкой волной мурашек. Резким, безумно страшным испугом у него внутри. У него. Не У дРимА. Не может быть: — А тебе? — так же тихо спрашивает Джордж, пытаясь уловить в тёмных глазах хотя бы признак рассудка. Пытаясь прочитать на чужом лице еще хоть что-нибудь. Пытаясь, отчаянно стараясь взять себя в руки, пытаясь вернуть то мокрое и горелое чувство назад. Гаснет свет. — Что? — шёпотом спрашивает Клэй. — Страшно ко мне прикасаться? — его нижняя губа отвисает. Его нижняя губа отвисает под тяжестью холодного пальца, который так нежно ее оттягивает. Который почти толкается ему в рот, пока все тело утопает в архивной темноте. — Безумно. — Ты… — вторая рука нажимает ему на грудь, давит, легонько толкая спиной на стеллаж еще плотнее, — Не должен. — Я знаю, — Клэй хватает его за воротник, наклоняется совсем близко-близко, настолько близко, что Джорджу удаётся увидеть веснушки на его носу. Джорджу удается разглядеть каждую деталь. И никакой уязвимости. Никакого потайного страха, под который он так старательно пытался подкопать. Который он старался… Нащупать. Пальцы медленно оглаживают его шею, нажимают на кадык, Джордж непроизвольно отворачивается, пока ногти до хруста впиваются в край сетчатого стеллажа, материал скрипит под тряпичным усилием — перчатки пропускают боль. Дрим прислоняется лбом к его плечу. Неуверенно. Медленно. Обе руки аккуратно обхватывают плечи Джорджа, вжимают в стену — это почти объятие. Почти что-то читаемое, почти что-то до того мокрого чувства, которым его когда-то окатило, и Джордж до сих пор не остыл. — Ты меня так раздражаешь, — шепчет парень прямо на ухо, и от неожиданности Джордж дергается ещё сильнее. — Ты меня… Тоже. — Попроси меня перевести, — руки ползут к нему на талию, Джордж выгибается, утыкается носом в грудь. Втягивает воздух. Клэй ничем не пахнет. Чем-то тёплым ничем. Приятным ничем. Серым, приятным ничем. Прямо как тогда. Когда появилось то мокрое горелое чувство. — Хорошо, — на выдохе соглашается Джордж, отпуская стеллаж за спиной. Нерешительно, неуверенно, протягивая руки, кончиками пальцев ДоТРаГивАясь до Дрима. Его дергает. Его передергивает. Его выворачивает, Клэй резко выдыхает: — Не трогай меня, — просит он, и тут- Джорджа дергает тоже. Джорджа накрывает чем-то таким необъяснимым, потому что его уязвимость вылезает наружу. Его слабость. Его инертная, его дерганая та самая эмоция- — Почему? — Джордж почти не дышит. — Мне не нравится. — А если так? — ведёт руки выше, к груди, к плечам, осторожно, боясь спугнуть свою смелость. Боюсь спугнуть чужую уязвимость, которая дрожит над ним почти беспамятно. Дрим с силой хватает его за руки, грубо прижимая их к стене. Клэй оглядывает его лицо. Дыхание нестабильно, взгляд стремительно бегает, пока тембр голоса спускается до совершенно новой, уязвимой интонации на кончике: — Тебя раньше целовал мужчина? И все падает. Все внутри с оглушительной скоростью замирает, по инерции продолжая лишь бешеный стук сердца. Бешеный мандраж, бешеное отсутствие координации на всех конечностях. Его губы дрожат. — Никогда, — на выдохе шепчет Джордж, пытаясь найти себя. Пытаясь найти свою уязвимость. Пытаясь откопать его, пытаясь нащупать в себе чертово чувство, чертову эмоцию выше- Он не хочет сталкиваться с хаосом лицом к лицу, но сам так обречён. Но сам уже прижат напротив, и его педантичность, его идеальность трескается при малейшем контакте. При малейшем зрительном контакте, который перерос в необъяснимое столкновение с чужой уязвимостью в глазах, которую Джорджу не удалось нащупать. Дрим молчит. Дрим молчит, лишь сильнее прижимая к дерганому стеллажу. Медленно проталкивая колено между дрожащих коленок, прибивая намертво. Джордж не хочет на него смотреть. Джордж не хочет, но как же сильно ему хочется. Когда Джордж поднимает глаза, он сталкивается с мутным взглядом. С мутью, с ужасом, с читаемым, с читаемым желанием. С чем-то, чего Джордж сам безумно сейчас боится. Смотрит на его губы. Небрежно наклоняет голову на бок и рвано выдыхает. Джордж не может пошевелиться. Тело свело неподдающейся судорогой, руки прижаты к стеллажу, ноги небрежно дрожат, а сердце испуганно колотится. — Ты знаешь… — Дрим шепчет, и тембр его голоса слишком нежен, — что я собираюсь сделать? И наклоняется ещё ближе. Смотрит сверху вниз, смотрит так, смотрит ТаК, что Джордж ничего не может возразить. Загипнотизирован чем-то, что не заметишь. Чем-то, что трясётся у него внутри. Чем-то, что контролирует его уязвимость. Чем-то, что прижало холодное дуло пистолета к его виску и давит. И давит, и палец маячит на курке, и колено поднимается еще выше- В комнате. Гаснет. Свет. Еще ближе. Совсем рядом. Совсем, насквозь, через: — Бу, — шепчет Дрим в самое ухо, медленно нажимая на курок.