Бойтесь своих желаний

— У тебя явные проблемы с головой. — А у кого их нет? — Не думал, что такой подлянки стоит ожидать именно от тебя. Серьезно, Николас. Это проёб. — Хватит ныть. Не ты ли всегда рассказываешь, как сильно вставляет риск. Вот он, перед тобой, а ты трусливо жмешься к стене и стесняешься женщин. Разуй глаза и закрой рот. — Мы с тобой говорим на разных языках. Есть риск, когда цель оправдывает средства. То, что происходит сейчас… — Дрим поднимает глаза к черному потолку, вспоминая выражение, которым Джордж обычно обозначает вещи, с которыми не согласен. — Хуйня собачья. — Ладно, — Николас вздыхает, легонько пихая его локтем в бок, — давай отойдем в сторону. Лишние уши всегда создают проблемы. Дрим нервно и быстро кивает, продолжая разглядывать убранство зала. От этого шахматного пола немного рябит в глазах. Ему никогда не нравились эти дебильные атрибуты роскоши прошлого столетия — мраморные залы и дорогие камины, вычурный паркет и цветастые, обшитые золотом обои в крапинку, с приевшимся символом Флёр де Лис. Высоченные колонны, мягкие диваны с серебряной вышивкой, кушетки и пуфики: мороз пробегает по коже. Конечно, этот «Космос» выглядит куда проще. И в целом, и для его неискушенного восприятия. При детальном рассмотрении белоснежные двери в глубине комнаты начинают отдавать поддержанной желтизной, которую принято называть оттенком «слоновая кость». Мрамор шахматной плитки местами тусклый и побитый, а женщины, хаотично разгуливающие в космическом пространстве — не такие шикарные, какими казались на первый взгляд. Не то чтобы у него было так много времени, чтобы рассмотреть все достоинства клуба. Здесь явно произошло чье-то изощрённое убийство. И дело даже не в общей подозрительной обстановке; все эти группки мутных типов, словно раскиданных по залу, очевидно не внушают никакого доверия; суть в атмосфере. Красные стены, будто бы чью-то кровь с удовольствием настаивали несколько недель, после чего измазали ей все вокруг. Следом решили наклеить какой-то полупрозрачный и уродливый узор, а чтобы исправить ситуацию — полили жидкими блестками и закрепили результат несколькими картинами в белых рамах с непонятными абстрактными изображениями. Искусство. Может быть, в первую секунду это и производит «вау-эффект», но восторг почти сразу сменяется дешевым осознанием — это все ничего не стоит. Просто фикция, рассчитанная на тупых додиков, глупых нариков, наивных прохожих, заглянувших судя из-за кричащей вывески и заманчивого расположения. Почему так много народу? Дышать немного трудно. Запахи неизвестного происхождения смешались в один сильный и чрезвычайно тошнотворный. Сразу вспоминаются все его поездки на общественном транспорте, когда к нему прижимались тучные женщины (почему-то, это всегда именно тучные женщины), и от них исходил точно такой же сладковатый аромат, только менее концентрированный. Дрим морщится. Мокрая нога продолжает липнуть к холодной стельке. Ник жестом указывает ему в угол зала, где так удачно освободилось два черных дивана и пустой кофейный столик. Сначала Дриму показалось, что мебели тут нет вообще. Только красные стены, шахматный пол, белые двери и женщины. Странноватая группка людей, состоящая из двух скромно одетых девушек и одного пестрого парня в желтых кроссах, медленно отходит по направлению к коридору из белых дверей. Дрим морщится снова. Почему-то, когда он идет по шахматным плитам, в голове маячит детское желание наступать только на определенный цвет. Но оно почти сразу сменяется привычным раздражением и холодом в ногах; по коже пробегают неприятные мурашки, когда Ник плюхается на диван и похлопывает по месту возле себя. Дрим корчит рожу и садится на стеклянный кофейный столик, спиной к другу — тут обзор лучше. Зал раскрывается как на ладони, и получается сделать открытие мирового масштаба: мебели тут действительно мало, почти вся она занята сидящими на ней людьми. Хотя, «сидящими» — немного громко сказано. Кто-то лежит, кто-то действительно сидит, но большинство просто принимает совершенно непонятные и неразличимые издалека позы. Хочется сморщиться снова. — Тебе норм? — интересуется Николас из-за спины. — Лучше не бывает, — бурчит Дрим, оборачиваясь и бегло осматривая Ника — ничего не изменилось. То же красное пальто и дебильные штаны. Недовольное лицо и руки, сложенные на груди. Ага. Ладно. — Объясняйся, — добавляет секундой позже. — Для начала, — Ник тыкает его в спину указательным пальцем, — тебе стоит надеть кепку. — Зачем? Друг снова вздыхает, пока Дрим обращает внимание на кепку в своих руках. Все это время он таскался с ней и как-то даже не замечал, что она вообще при нем. — Просто надень кепку. Пожалуйста.

---

Теперь вздыхает уже Дрим. Это место… Чем-то напоминает его будни в полицейской академии, в которую он когда-то поступил почти по собственному желанию. Стены — отражение его борьбы в общем рейтинге успеваемости наряду с какими-то уникумами, положившими голову на колени Богини Фемиды, а шахматный пол — бесконечные метания между порядочностью и дрянным характером. Белые двери? Пророченное светлое будущее, которое ведет в лапы продажных шлюх и тяжелой системы вокруг: даже бильярд-клуб оказывается притоном. Не далеким и сказочным притоном с отбросами, которых так любят показывать по телику или пихать в детективные передачи, а весьма настоящим и осязаемым притоном, в котором он находится прямо сейчас, собственной персоной, хотя когда-то решил для себя: с этим покончено. Что для него значит эта кепка? Дрим натянет ее потуже, сделает вид, что ко всему этому совсем не относится и поглубже уткнется в мраморный пол из сомнений? Интересно, однако, складывается. Лицемерие — привычное состояние любого копа, но сейчас у него все внутри переворачивается от трусости и мерзкого, мокрого чувства внутри. Дело даже не в липкой стельке. Воротит. От собственного прошлого, в котором он оказался прямо сейчас, потому что однажды побывав в лапах наркотиков, ощутив их на вкус, и вдохнув этот знакомый сладкий запах чужих ошибок — непроизвольно начинаешь ассоциировать их с собой. Проебанные желания и мечты пахнут совершенно одинаково. Может показаться, что все они имею разное наполнение и суть, оттого и разные, непохожие друг на друга. Уникальные в своей недосягаемости. Просто итог имеют один — хуевит. И с этим приходится что-то делать. Когда он пошел по стопам уважаемых родственников и поступил, у него внутри что-то треснуло. Когда Дрим впервые почувствовал, что отпускает свою былую мечту, потому что недостаточно за нее держится; потому что не может ухватиться за нее под гнетом общества вокруг; внутри екнуло еще раз. Слаб. Слаб перед окружающими. А когда учеба подходила к концу, и все его многоуважаемые родные выразили сомнения касательно общей квалификации — внутри что-то впервые сломалось. И пришлось как-то это чинить. Не факт, что став кем-то другим, поступив на другую специальность, Дрим смог бы достичь хоть чего-нибудь. Хоть какого-нибудь мизерного успеха. Просто, может быть, он перестал бы чувствовать себя чертовски зависимым от своих желаний. Временных и постоянных аддикций, которые немного, но закрывают огромную дыру внутри. Сейчас, когда сладковатый запах заползает в ноздри, Дрим может чувствовать печальную ноту своего прошлого, которая лезет в легкие вместе с воздухом, начиная ненавязчиво ныть. Морщится. — Зачем мы здесь? — он продолжает мять кепку в руках. — Ты хотел расслабиться. — Не так. — Но это работает, — мужчина может чувствовать лопатками, как Ник за его спиной пожимает плечами. — Ты знаешь, что это всегда работает. — Да, наверное, — Дрим неохотно соглашается, опуская взгляд на шахматный пол. — Просто я думал провести день как-то иначе. Это все… Оно очень цепляет. И потом сложно отказаться. — С одного раза ничего не будет. Ты просто отвлечешься от всего, что… Тебя волнует. — Здесь? От всего? — Дрим усмехается. — Я ожидал бильярд. — И думал катать шары, а когда кончатся деньги, то раздавать непрошенные советы о том, как другим следует катать их же? Чувак, это скучно. Никакие бильярды не заменят этого воздуха. Этих людей. Когда оказываешься в этом дерьме, сразу же начинаешь чувствовать себя лучше, потому что понимаешь… — Ник снова тыкает его пальцем в спину. — Ты — лишь наблюдатель. А они — часть. — Мы с тобой по разные стороны баррикад, — Дрим поднимает голову. — Потому что ты всегда только наблюдал. А я когда-то был частью. — Боишься, что снова увязнешь? — Не знаю. Последнее время, ну, ты знаешь… Я во всем сомневаюсь. — Я помню. Все эти рассуждения про будильники, прочее, прочее, прочее. Мой ответ тот же, — Ник неожиданно садится рядом, заставляя несчастный стеклянный столик предупреждающе скрипнуть. — Не загоняйся. Хотя бы попробуй. «Спейс» накроют через неделю.

---

— Для чего мне кепка? — интересуется Дрим, неуклюже закрепляя ее на голове, и натягивая козырек до самых бровей. — На всякий случай. Никогда не знаешь, где встретишь знакомое лицо. Лучше перестраховаться. — Тем более… Я так долго искал аксессуар, способный скрыть твою огромную мерзкую харю. — Ты выглядишь не лучше, — Дрим снисходительно поднимает бровь. — Именно поэтому напялил красное пальто. Чтобы в нем потеряться. — Да. Люди знают, что я такое никогда не надену, поэтому решат, что с кем-то меня перепутали. По крайней мере, большая часть. А встретить кого-то знакомого здесь… Конечно, вероятность есть, но она слишком мала. Я не очень вдавался в подробности. Определенно, Ник уже бывал здесь раньше. Несомненный плюс и несомненный минус. В таких местах лучше не задерживаться, не заводить знакомств, не разговаривать и не светить лицом. Даже под кепкой. — Резонно, — Дриму не очень хочется переживать и волноваться. К сожалению, контролировать это практически не получается. — А отпечатки? Если собираются накрывать, с дверных ручек точно соберут. Да и не только с них. — Я толкал дверь плечом. За тебя не могу ручаться. — Ну ты и мудак, — второй раз за день повторяет Дрим, нервно пряча руки в карманы ветровки. — Да ладно тебе. Здесь большая проходимость. Даже если что-то и осталось сейчас, то смажется за пару часов чужими потными руками. — Иногда я завидую Дэвидсону, — добавляет следом. — Почему? Дрим нервно поворачивается к другу. Он смотрит «вникуда». Ему самому очень хорошо знаком этот пустой, ничем непримечательный взгляд, когда черты лица расслабляются, а зрачки медленно расширяются. Невозможно отследить, куда он ведет, но иногда можно заметить эмоцию, которая прослеживается на всем его пути. Тоска, радость, спокойствие и злоба — как-то чувствуется. Николас выглядит спокойно. И немного зловеще. Совсем чуть-чуть. — Всегда в перчатках. И ест, и спит, и работает. Удобно, — усмехается. — Никакой грязи. Дрим решает никак не комментировать. Старался не думать об этом. Последние часов 12. Не потому, что ему нечего сказать. А потому, что… Не должен ничего говорить. Не здесь, и не Нику. Наверное, это слишком личное. Наверное, он узнал о причинах совсем случайно. И не должен был этого помнить. Но он помнит, что… — Просто почему-то мне очень хочется верить тебе и твоим пятнам. Потому что они говорят о людях больше, чем слова и идеальные резюме. Пятна. Какой красивый способ обозначить недостатки в человеке. П-я-т-н-а. Дриму тоже хотелось бы верить своим пятнам, если бы они не пачкали все вокруг бесконечной грязью. Может быть, именно поэтому Джордж носит перчатки и шифруется? Прячется от таких же пятнистых, как он. И правильно делает. Совершенно правильно делает. Совершенно правильно делает, что отталкивает, материт и избегает. Если он хочет остаться чистым, ему стоит держаться подальше. Если Дрим хочет забить, ему стоит перестать об этом думать. Сейчас. Сейчас. Вот сейчас, когда мимо проходит симпотная блонда и крутит задом туда-сюда, и бесит его все больше и больше, и что-то типа комбинашки дергается на ней в разные стороны, и в голове у него на секунду гаснет свет, ладони потеют в карманах ветровки- — Я хочу уйти отсюда. Сейчас. — тихо говорит Дрим, на секунду прикрывая глаза. — Мне стремно. Ему стремно, что даже с притоном внутри и притоном снаружи, мокрыми ногами и зловещим Ником справа от себя, возможными отпечатками пальцев на двери и отвратным запахом вокруг… Единственное, что возвращается к нему в голову, это воспоминания о капитане главного департамента Нью-Йорка. Дичь. Вокруг куча красивых женщин, мутные типы в ярких нарядах, где-то по-любому сныкан хмурый, а он мыслями в прошлом. С теми же аддикциями, теми же привычками, тем же притоном, просто… Без острого желания на все забить, которое сменяется такой же острой невозможностью это сделать. — Из-за чего? Боишься, что поймают? За мыслями о человеке, которого он недавно прижимал к стеллажу в архиве, чтобы что? Напугать? Он больше сам испугался. Он еще больше загнался, чтобы в итоге снова оказаться здесь — внутри своего «утопичного» притона. С головой и в нарукавниках, которые кто-то проткнул. Оставил только воспоминание и стрем. Стрем. Стрем. — Да плевать, — Дрим отвечает невпопад и устремляет взгляд в толпу каких-то нариков. Очевидно, что это нарики. Столпились в бесформенную кучу, заняли сразу три дивана в противоположном углу зала и пялятся попеременно в одну точку, то и дело над чем-то мерзко хихикая. Почему их вообще не выгоняют? Почему Дрим все еще здесь? — Если тебе плевать, тогда в чем дело? — живо интересуется Ник. Где-то совсем рядом что-то с грохотом роняют на пол. Зал неравномерно вздрагивает — доходит не до всех и не сразу. — Не нравится. Это все. Эта атмосфера. Эти люди, — Дрим отсылается к чужим словам. — Ты тащишься, потому что знаешь недостаточно. Мне стремно, потому что знаю слишком много. Ник поднимает брови: — Понял. — Давай уйдем, — продолжает Дрим, стягивая с себя кепку и протягивая ее другу. — Странно как-то. — Ты можешь идти, — слегка раздосадовано отвечает Николас, забирая предмет. — Я тут еще побуду. Дрим встает со своего места, последний раз оглядывая помещение. Кровавые стены, мутные типы по кучкам, хмурый Ник и разочарование в груди. Чувствуется дерьмово. Он знал, что все пойдет не по плану, стоило ему выйти из дома с разряженным телефон. Это был ебучий знак свыше. Все.

---

Когда Дрим выходит на улицу, тянущее чувство тревоги никуда не исчезает. Остается сидеть внутри, благоухая тонким и сладковатым ароматом притона. Может быть, Дрим из него и выбрался, но этот гадюшник не покинет душу никогда. Это все… Так странно. Сейчас. Да и вообще. Он может годами избавляться от старых привычек, чтобы за один день все проебать и вернуться к самому началу. Потратить время, силы, энергию, себя. Пальцы нервно шарят по карманам ветровки, в которую он так лихорадочно засовывал свои руки несколько минут назад. Завалявшаяся пачка «Парламента» приятно успокаивает. У него отличная способность определять марку сигарет по толщине картонной упаковки. А вот зажигалки с собой нет. Потеря. Так он и стоит минуты две, бездумно ощупывая заветную пачку, задумываясь о том, можно ли сожрать ее так. Почему-то, даже само ее бесполезное сейчас существование внушает странную уверенность. Словно… Его личный спасательный круг на случай любого пиздеца. Возможность всплыть, выкарабкаться, выбраться на берег и вычеркнуть острые когти минувшего притона из своей жизни. Было бы неплохо. Средне. Классно. Дрим оглядывается на красную вывеску. «Спейс» отпечатывается на сетчатке. Космос. Пространство. Место. Так много определений, и не совсем понятно, какое из них подразумевалось изначально. Космос? Почему космос? Космос чего? Для чего? Для кого, вот это — космос? Космос ощущений? Пространство? Почему пространство? Для творчества? Оставили ли эту вывеску от предыдущего владельца; это изначальное название? Место? Место встречи? Место расположения? Место для чего-то? Может быть, «Спейс» — это все вместе? Термин можно интерпретировать как угодно, так же как и все эти значения вполне подходят. Место для отдыха, пространство для нариков, космос для… Ощущений? Дрим морщится, хотя особых причин для этого нет. Просто приелось как-то. Не совсем понятно, откуда взялась эта очередная привычка. Вывеска прожигает в нем дыру. И это стремно. Стремно, как мимолетные желания и импульсивные мысли могут сбить его с пути. Столкнуть в воду, заставив промочить ноги и потерять спасительные сигареты среди толщи воды. Он сжимает пачку чуть крепче. Проглотить протест, нахлебаться, а потом нагнуться за добавкой. Вряд ли дело в самих желаниях. Проблема в его бесконечной слабости. В его вечном притоне внутри, где кто-то ебется, умирает, получает очередную передозировку и накрывается внутренним копом здравомыслия. По кругу. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Стремно. Стремно, как сильно ему хотелось остаться там, и почувствовать то же облегчение, о котором рассказывал Николас. Это словно… Встреча с бывшим партнером, чувства к которому уже давно остыли. Нету ничего, кроме спокойного любопытства. Стремно. Стремно, как чудовищно он разнервничался, когда понял, что снова почувствовал этот приторный запах смерти вокруг. Потому что именно так она и выглядит. Каждый разлагается. И каждый к этому стремится. Каждый этого хочет, и каждый наслаждается этим желанием раствориться в пространстве. В месте. В космосе. Дрим этого желания боится. Ему нравится чувство спокойствия и удовлетворения, когда он курит. Ему нравится легкая веселость, когда он немного выпьет. Ему нравится ненавязчивый кайф, если дунуть травы. Но тот пиздец из кровавой мазни вокруг, шахматной плитки и белых дверей, которые тянут, которые немного тяЯянУт, которые предлагают ему: «всегда можно остановиться, нас можно будет закрыть через неделю» — Открывают Дриму дорогу к ужасной ловушке. Стремно, что он все еще сомневается, когда отворачивается и делает первый шаг вниз. Медленно спускается по небольшой лестнице, с каждым новым движением снова чувствуя мокрые ноги и холод внутри. Мобильник разряжен. Что-то беспокоит. Тянет. Помнит и не может забить. За спиной медленно гаснет красная вывеска.