Бойтесь своих желаний

— Я пытался создать лекарство от рака, но получались наркотики. Дрим устало качает головой, почти принудительно заставляя себя не закатывать глаза. Эти дебилы прикрываются благими целями, а потом убивают сотни людей только ради утопичной идеи. Сегодня он в очередной раз знакомится со своей среднестатистической мерзостью, медленно прослушивая запись допроса раз за разом. Раз за разом погружаясь в гнетущую атмосферу маленькой комнатки, в которой так стремно находиться более пяти минут. Кажется, что стены вокруг начинают съезжаться и наезжать на подозреваемого напротив. Его лицо деформируется, он запоминает каждую деталь, он запоминает каждую кривую вспышку мнимых эмоций — черты лица дергаются. Черты лица искаженно дергаются, заставляя неестественно поежиться что-то маленькое внутри. Это все… Выматывает. — Вот будь ты геем, жопу бы подставил? Ник никак не помогает. Наверное, они сдружились на почве общей безалаберности. На почве общего желания отрицать свои пороки и обвинять в них других людей. Общество. Родителей. СредУ. СрЕду. Пятницу. Субботу. Шанель. Кого угодно, только не себя. Так проще. Да, просто так проще. — Чего? — Дрим еще сильнее хмурится, пытаясь вернуть ускользающее внимание к записи. Мутные, будто бы рыбьи глаза. Непримечательная внешность. Девчачий, вздернутый нос, двухдневная щетина — между делом этот человек успевал бриться. На первый взгляд и не скажешь, что торчит. На первый взгляд вообще сложно сложить верное впечатление. Обычный мужчина. Обыкновенный мудак, в котором Дрим мог бы попытаться отыскать признаки добросовестности, если бы постарался. Незачем. — Просто рассуждаю, — Ник деловито отодвигает от себя стаканчик с какой-то бурдой. Она вязко пачкает стенки, но не выливается. Слишком плотная консистенция. — Ага, — саркастично комментирует Дрим, продолжая сверлить взглядом планшет с видеозаписью. На самом деле, он ни черта в этом не смыслит. Даже очные опросы с его участием проходят из рук вон плохо: девяносто процентов выговоров в личном деле существуют только по этой причине. Несколько месяцев назад он не сдержался. Хорошенько приложил какого-то отморозка о столешницу, а после вмазал. Рефлекторно. Необдуманно. А может быть обдуманно. Может быть, удар четко просчитывался. Может быть, он ждал этой возможности несколько дней, пока шло дело, а в комнате для допросов что-то дало сбой. Его самообладание и цифровые видеокамеры. Записи, которые кто-то предусмотрительно стер. Разбитые костяшки, на которых не осталось никаких следов. На самом деле, честно говоря, фу-ты ну-ты, Дрим почти никогда не сдерживается. — Ну вот ты подумай, — продолжает Ник, легонько пихая его кулаком по плечу. — Просто подумай. Он почти всегда следует своим примитивным потребностям. Своим аддиктивным желаниям, что почти одно и то же. Призыв к действию. Вспышка в голове. Искра, которая на секунду дергает его до кончиков пальцев. И никакого самоконтроля. — И не подумаю. Никакого осознанного шага назад, где он смог бы остановить свою тягу к чему-то. Свою потребность, свое желание, свою искру, которая вспыхивает слишком ярко. Настолько ярко, что Дрим уже просто не видит, куда идет. Не понимает, что делает. Не отдает отчета своим импульсивным действиям, своим искристым аддикциям. Дым в легких, боль в горле, пепел у него во рту, кашель где-то на пояснице: все перемешалось и поменялось местами. Все жжется и просит дотронуться. Просит продолжить, просит еще один шаг, еще одно действие. Еще раз. Еще раз. Еще раз. Снова, снова, снова. Еще одна, почти последняя затяжка. Еще один пятничный вечер. Еще один взгляд. Еще один, пожалуйста. Ему же так хочется. Ему так сильно хочется, а он никогда не умел справляться со своими желаниями, которых так боится. Которые наворотили дел в его беспорядочной жизни, а потом требуют еще больше зрелищ. Ему хочется больше. Ему хочется снова. Ему хочется больше, еще, снова. Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница. Субботу пропустить, но для разнообразия. Воскресенье, понедельник, вторник. И еще раз. Самый последний, пока не вдарит в голову слишком сильно. Наверное, в чем-то Дрим понимает… — Вот как? — спрашивает его собственный голос на видеозаписи, и то, насколько он низкий и притворно-удивленный, заставляет неловко поежиться. Фу. Подойдет устаревшее и неприятное слово — нелепость. Нелепость. — Да. Нелепость подлинная и нелепость глубоко отрицаемая. Он не замечает ее, когда смотрится в зеркало. Не чувствует, стоит втянуть носом воздух. Не видит, поглядывая на свои руки. Но именно сейчас, когда слышит себя со стороны, Дрим ощущает странную неловкость. Странную ранимость. Странный подтон, которого не существовало ранее. Или просто не чувствовалось. Неприятно. Противно даже. Мерзко. Похуй. — Я ничего не понимаю, — сдается он, дважды раздраженно тыкая по планшету. Видеозапись замирает, лицо подозреваемого последний раз дергается, прежде чем зависнуть на неприятном выражении. — А что ты пытаешься понять? — Блять, походу, уже ничего. — Занятно, — Ник достает из своего лексикона неподходящее ему слово, — А кто работать будет? Дрим минуту молчит. Наверное, со стороны можно даже заметить, как тонкие и нежные мыслительные процессы затрагивают, но так и не прикасаются к его хмурому лику, предпочитая оставаться в стороне и язвительно посмеиваться. Моргает. Моргааааает. — Ну? — друг продолжает вопросительно на него поглядывать. — Ты! — сияет Дрим, еще раз бросая взгляд в сторону красноречивой паузы под пальцами. — Мне нужен перерыв. — Мы только что пришли. — Я уже устал. — Это несерьезно. Никогда не был против ебланства, но нас назначили вдвоем, ты не можешь сваливать каждый раз, когда тебе захочется. Это правда. Отдел кадров сообщил, что сначала он должен две недели отработать в своем отделе, по возможности разобраться с этим наглым нариком на экране, а потом уже спокойно передать дело другому детективу и отправляться в шикарный полет к убойникам. В самую жопу. Ахуенно! Ради таких моментов и стоит жить. — С чего ты взял, что я не могу? Ник шумно вздыхает. А потом: — Ты хочешь посраться? — Я хочу курить. Друг никак не комментирует. Что-то бормочет, чему-то сопротивляется, но в итоге все равно чертыхается, поднимается с кресла, и с усмешкой признается… — Я тоже.

---

Сейчас Дриму кажется, будто бы он тонет. Уже давно, постоянно. Куда-то тонет, практически не сопротивляется. Дрейфует по подводному течению, не находя совершенно никаких сил, чтобы всплыть. Это состояние… Давит. Когда он об этом думает. Только когда он об этом думает. Наверное, достаточно просто не загоняться. Делать свою работу. Идти дальше. И постараться не тонуть. Но он не может. С каждым днем, с каждым вдохом, с каждой секундой, которую Дрим проживает, он… Словно опускается еще глубже. В зависимости. В желания. В эту всю муть вокруг. Раньше было прикольно. Очень даже хорошо. Вот так, без загонов. Без мыслей, что он что-то делает не так. Что он чему-то всецело принадлежит. Что он от чего-то зависит. Что он чем-то обязан. Что он… Загибается. Медленно, быстро, в неровном темпе, скрывая свою личность за маской курения и кривых испуганных насмешек. Коридоры наезжают. Это не его слова. Каждый работник департамента так или иначе, но замечает эту жуткую особенность здания — оно сжирает изнутри. Оно сводит с ума, наваливается всем своим весом, чтобы похоронить под грудой бумажной волокиты и придуманных правил приличия. Ему хотелось здесь работать. Какое-то время. Ему хочется здесь работать. Сейчас. Ему тошно. Периодически. Сегодня. Вчера. Месяц назад. Черт. — Ты че завис? Мы идем? Ник легонько толкает его в плечо. Дрим моргает. Фу. Фуфуфуфу. Нужно взбодриться. Хотя бы временно отбросить все дерьмо. Забить. — Да я… Так. Задумался. — О чем? Так сразу и не скажешь. Довольно сложно собрать все свои загоны в одну примитивную фразу, чтобы до друга отдаленно, но дошел смысл. Да и есть ли в этом необходимость? Распинаться? Сейчас? Об этом? Зачем? Дриму как-то не хочется. — Не знаю. Дерьмовый день. Этого будет достаточно. — Дерьмовый день, — соглашается Ник, отчего-то щурясь. — Я даже не поел. — Какая трагедия, — Дрим закатывает глаза. Потолок над ним слегка пошарпанный и словно мятый. Какие-то неровности, дыры, загадочные черные пятна идеально круглой формы. Мертвый экран планшета под пальцами; слава богу, что это мерзкое рыло испарилось хотя бы на время. Рыжие люди… Вызывают странные эмоции. Особенно, если знаешь, что эти «рыжики» натворили прошлой ночью. И позапрошлой. И позапозапрошлой. И неделю назад, если верить оперативной группе. Странно, его ведь не смогли взять сразу. — Еще бы, — оживленно кивает мужчина, — уже гастрит поставили. Пришлось делать колоноскопию, глотать эту трубку… Меня будто бы изнасиловали. И самое стремное- Почему его не взяли сразу? Должен быть отчет. А где отчет? У кого отчет? Ники предупреждала, он не запомнил. Опять на что-то залип. Блять. — Я вот даже не могу есть то, что мне нравится. Кофе нельзя пить, пончики нельзя, Мак нельзя. Ничего мне нельзя, а что можно-то нахуй? Иногда Ника вот так прорывает на откровения, и Дрим вынужденно слушает весь этот словесный понос. Мог бы и отмахнуться, но как-то язык не поворачивается его обрывать. Если хочется — пускай рассказывает. Главное, что тестирование по пройденному материалу не проводит. — Как жить, когда единственное удовольствие в твоей жизни — еда, ебля и курево? И хоть звучит это в какой-то степени забавно, Дрим как-то опять залипает на чужой фразе. Как-то опять загоняется. Как-то сходит с нужной мысли про отчет. А вдруг, у него — так же? Вдруг, его кайф — пожрать, поспать, посрать, поебаться, покурить? И больше ничего. Больше ничего, пока он не начинает об этом снова задумываться. Сплошная пустота, кроме инстинктов. Кроме базовых потребностей. Кроме желаний. Кроме зависимостей. Связь. Вязь. Ввязан. Не отвязаться. Отчет. Отчеееет. — Безмерно сочувствую, что так вышло, — между делом язвит Дрим. Как же ему плевать. Пока дело не касается собственной шкуры, подобные происшествия не волнуют совершенно. Без исключений. Наверное, это какая-то детская травма. Отторжение, отрешение, хуйня полная — в терминах Дрим не разбирается. — Спасибо, брат, — на полном серьезе благодарит Ник. — Это полный пиздец. Слава богу, я не сказал врачу, что еще и курю. Он по-любасу и это мне ограничит. — Скорее всего. — Я тоже так подумал, поэтому ничего и не сказал. Ну, что курю. И сиги, и ашки. Ты понял. — Да, понял. У кого отчет? Ведомость ведет Ники, какая-то шатенка, две симпотные блонды. У одной кольцо, вторая вроде свободная. Потом три чмыря, старый хмырь за шестьдесят. Оставляют из жалости. Бред. Бред. Бред. На официальный запрос уйдет дня два. — Потом на следующую неделю взял отгул. В среду. Нужно будет снова сгонять в больницу. Тебе бы тоже не помешало, кстати. — У меня ничего не болит, — усмехается Дрим. Лучше бы болело. Был бы повод съебаться пораньше. Больничный. Ммм, больничный. Законный больничный, звучит неплохо. Отчет? А-а-а, позже. — А вот не факт, что к этому времени не заболит. Я как-то тоже сидел, весь такой ахуенный, жрал че хотел… — И что поменялось? — иронизирует Дрим. Неосознанно бросает колкие фразы, градус которых остается незамеченным первое время. Пока… — Блять, иди нахуй. Я для чего тебе все рассказываю? Пока Ник не включит голову. Через пару минут. Не сразу. На это всегда нужно немного времени. Дрим поворачивается к другу. Наверное, сейчас самое время рассмотреть его поближе, именно когда он сдвинул густые брови на переносице, и наморщил нос в направлении «нахуй». Прямо картина. Низкий, злой, «щетинистый» да еще и голодный. — Потому что хочешь? — справедливо замечает он. Ник ничего не отвечает. Закатывает глаза, садится и снова утыкается в свой планшет. Гадский день. Гадский день. Гадский день. Дриму хочется кого-нибудь придушить. Кого-нибудь и прямо сейчас. Хотя бы чуть-чуть, просто чтобы разрядить свое внутреннее напряжение. — Ладно, сори, — Дрим неловко чешет репу и идет на попятную. Если он делает что-то не так, ничего не стоит признать свой прокол. — Я сегодня немного не в духе. Николас молчит. Ага. — Помнишь, ты… — он задумывается, обшаривая взглядом комнату. — Ты мне рассказывал, ка-а-а-к… А вот это Дрим зря. Потому что он даже не помнит всего того, о чем Николас любит рассказывать на постоянной основе. Ну, а как это все возможно запомнить? Какие-то сплетни, слухи, бесконечные советы и поучения о том, как Дриму стоит поступать и что ему нужно делать — Николас же всегда лучше знает. Как жить, что жрать, чем заниматься, во что верить, где отдыхать. Каким гелем для душа натирать задницу, а какой лучше будет выбросить на помойку. Поразительная личность. — Ка-а-а-а-а-к?.. — он ищет небольшую подсказку в интерьере, но комната мгновенно стирает малейшие выходы из положения, демонстрируя голые стены и засранный потолок. — Хотел сделать татуировку, — повезло. Вспомнил. Несколько месяцев назад, еще летом. Было очень жарко, Ник посмотрел какой-то блокбастер с Дуэйном Джонсоном, а потом неделю ходил и показывал ему фотографии прямиком из 2014 года, где люди набивают себе на тело лица любимых персонажей. Идея украсить бедро Николаса фоткой лысого мужика с широченной лыбой… Не понравилась Дриму на корню. Сейчас осень. Уже даже почти декабрь, несколько недель до заморозков. Ник носит длинные форменные штаны, за которыми ничегошеньки не видно. Возможно… — Ты ее… Сделал? Ник оживляется. — Ага! — улыбается он, резко переключаясь на новый сабджект. — Ща покажу. Сердце пропускает удар, прежде чем Николас задирает, о боже, рукав светло-голубой рубашки и обнажает смуглое предплечье. Ткань оказывается достаточно плотной, чтобы не просвечивать. Под ней, обнажая все искусство тату-мастера, красуется вертикальный черный символ, чем-то напоминающий четвертную паузу. А может, просто небольшого размера кляксу. — Ну? Как тебе? — Николас энергично вертит рукой туда-сюда, демонстрируя узор. — Круто же, да? — Да, очень здо- Дрим замирает. Он бросает взгляд на магазин мужского нижнего белья, мимо которого Ник пролетает подозрительно быстрым шагом, уходя на несколько метров вперед, все еще продолжая поносить тачку… Волосатые ноги, крепкая спина, небольшой загар и татуировка в виде загадочного символа на предплечье. Никогда такого раньше не видел. Что-то похожее на четвертную паузу, но длиннее. Четвертная пауза и молния. В одной кляксе. «Крэнк Дэнди — белье премиум качества.» Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. — Ты чего застыл? Что-то похожее на четвертную паузу, но длиннее. Четвертная пауза и молния. В одной кляксе. Четвертная пауза и молния. В одной кляксе. В одной кляксе. На руке Николаса. Ебать. — Я ожидал всего, — начинает он, кусая дрожащие от подступающего смеха губы, — но… — Согласен, — как обычно, не дослушивает Ник. — Мне тоже кажется, что круто. Я очень долго выбирал эскиз, мастера. Не каждый сможет такое сделать. — Нык, — цедит Дрим сквозь плотно сжатые губы. — Нык подожжи- Ник не останавливается. Наверное, именно сейчас Дрим с полной уверенностью может сказать, почему мама в детстве запрещала хвастаться. Уголки сжатых губ жжет желание рассмеяться, и Дрим просто не может сдержать проступающей кривой и дерганой улыбки. — Я, на самом деле, долго не хотел тебе показывать. Думал, не поймешь. Ты же как-то радикально против татух. Все мои идеи отмел. Сейчас вижу, что зря. — Николас по-дружески хлопает Дрима по плечу, вкладывая в это движение весь свой импакт, на который он только способен; внутри разворачивается термоядерная реакция, — Спасибо, что поддержал меня. — Нык, — зовет Дрим, беспомощно падая на стул, все еще пытаясь не заржать. — Нык. Ны-ы-ы-к. Ник продолжает похлопывать по плечу, прежде чем Дрим закрывает лицо дрожащими руками, скатываясь в полную жижу из хохота. — Ну что такое? Чего ты смеешься? — Знаешь, — отсмеявшись, начинает Дрим. — Был у меня дядя… С точно такой же татуировкой. — Как?! — Да вот… — ухмыляется Дрим. — Знаешь, как его звали? Друг энергично мотает головой, продолжая щупать предплечье. Гордое выражение отказывается покидать светлый «щетинистый» лик; Дрим выдерживает паузу. Вообще, он бы и целый день приберегал это для лучшего момента, но сейчас уже слишком поздно отступать. — Моего дядю, — Дрим деловито кладет на колени планшет, для приличия пару раз проводя указательным пальцем по черному экрану, — звали Крэнк Дэнди. Хороший был мужик. Николас бледнеет. Довольная ухмылка стремительно пропадает, и теперь уже он сам обессиленно падает на свой стул. Какой замечательный день! Даже ебланить уже не хочется.