Сохрани меня

POV Антон  Поправляю полицейскую фуражку. Рукава жмут — форма вплотную, как надо: чтоб смотрелась и не мешала мне в движении. Подтягиваю ремень с дубинкой, наклоняюсь — хрустят берцы. Завязываю шнурки. Встаю, смотрю на себя в зеркало. Всё по уставу: значок блестит, рация на месте, наручники покачиваются сбоку. Лицо серьёзное, взгляд собранный — сегодня пятница, центр будет кипеть, пьяных хватит. Разминаю плечи, кручу шею. Смена до двух. Не переоделся толком, ел на ходу. Будет как всегда весело.  Мигает сообщение: «Выход ровно в 20:00. Не опаздай». Делаю глоток воды из фляги, киваю сам себе. Из-за двери уже прёт музыка — басы гремят так, будто сабвуфер под полом. День рождения у кого-то, что ли. Ну, ща будет представление. Открываю дверь гримёрки и выхожу. Сразу — на сцену. Свет бьёт в глаза. Мужики ревут возле сцены. Кто-то уже с надрывом визжит: — МЫ ЧТО, И ВПРАВДУ ВЫЗВАЛИ ПОЛИЦИЮ?! Улыбаюсь краем губ. Сейчас проверим. Ирония в том, что я всю жизнь бегал от этих оборотней в погонах. Нарик — лучшая мишень для мусора. Легкая и прибыльная. Ненавижу их. Особенно одного — своего папашу. Батя-мусор, святой отец закона, который и дома играл по уставу. Хотел хорошего сыночка в такой же форме? На, кушай не обляпайся, мразь.  Смешно? Едва ли. Скорее — по-животному сладко. Выхожу, как местный бог, и в глазах у публики читается смесь похоти и благоговения. Моя святыня. Мой любимый наряд. Один из немногих, в котором чувствую себя не просто телом на сцене, а символом насмешки и власти.  Вообще мужики любят власть. По-разному, конечно — кто-то хочет управлять, кто-то — чтобы им управляли. Главное, чтобы этот кто-то был сверху. Уверенный и знающий как держать член в мокрой ладошке. Неважно, мускулистая это рука или тощая, с длинными пальцами, как у меня. Главное — настрой. Подача. Слова. А с этим тут всё в порядке. В клубе где я работаю уже полтора года, настрой всегда правильный. У нас есть мальчик и мужчина на любой вкус. Свет, блестящая сцена, кожаные диваны и бармен — черт, он как Аполон. Смесь чего-то сладкого, крепкого и запретного. Готовит коктейли на отлично, но если честно — я бы и яд выпил, если он подаст. О чём я? Да, блядь. Настроение — есть. Движения? За месяц мне вбили базу по стриптизу так, что сейчас моя задница в форме приносит больше денег, чем я вообще когда-либо держал в руках. Хватает на дозу. На шмотки. Даже на жратву иногда. И я это всё ненавижу. До рвоты. До скрежета зубов. Но это работает. Моя жопа — это бизнес. Приносит бабла не меньше, чем банкомат у шлюхи между ног.  Остаётся только язык — а он у меня, слава богу, подвешен. Говорить тоже умею. А пиздеть — не мешки ворочать, как известно. Тут я лучший из лучших. Всегда есть и буду.  Я умею все и по всякому. Сладко, грязно, с подачей. Клиенты любят не только глазами, но и ушами — а особенно, когда им нашёптывают на ухо всё, о чём они стесняются даже думать в своих самых дерзких фантазиях. В этой стрипухе проще всего найти “папика” на вечер — а значит, получить дозу и пережить ещё один сраный день. Дожить до утра рухнув на диванчик прямо в гримёрке, под кайфом. Но пока — фуражка на месте. И я самозабвенно купаюсь в свете прожекторов.  После основного выступления, криков «снимай уже» и торта в лицо какому-то жирному имениннику, ночь натягивает на клуб маску настоящего безумия — похоть, пьяные рожи, тугой дым и запах дорогого геля для душа, вперемешку с потом на дорогих костюмах и остатками кокса. В это время в бой выходит Аполлон — наш главный бармен и танцор. Жрец, любимчик офисного планктона и любитель облизать купюру, прежде чем сунуть себе в трусы. С коктейлями от него проходят лучшие приватные танцы, а за его баром находятся вип-комнаты. Там царит уже не блеск сцены, а тусклый свет, царапанный кожзам и разлитый виски на стеклянных столиках. Порошок на подлокотнике, пальцы с обручальными кольцами — всё как положено. И, пожалуй, единственное, за что я по-настоящему уважаю эту работу, так это за возможность выжечь себе мозги халявной наркотой. И танцевать, выводя восьмерки жопой над стоящим хером очередного дядьки. Только тело. Только дым. Только дерзкий взгляд в зеркальную стену, и кумар в глазах.  Хорошенько набив нос, проживаю смену в кристальном, едва вибрирующем кайфе. Всё словно в тёплой вате: качаю бёдрами под бит, и кто-то пускает слюни от моего вида. Кто-то пытается схватить за зад — а я играю, сбрасываю руку, фыркаю, поворачиваюсь так, чтобы дать понять: заплатишь — может, и дам. Пью шампанское с чьих-то пальцев, слизываю каплю со стеклянной ножки бокала, кривлю губы, смеюсь — и тут же вновь включаюсь в танец. Руки мужиков множатся. Горячие ладони липнут к коже. Плечи, спина, бёдра. Всё чужое. Всё моё. Всё куплено. На сцене прикусываю губу, закатываю глаза, будто трахаюсь с воздухом. Это работает. Кто-то стонет в зале, кто-то стонет в випке, а я стону только внутри — от того, насколько мне плевать. И как сладко в этом растворяться. Всё, что у меня есть — тело. И я его обналичиваю. На кассе, у стойки, в темноте между сеансами. В бёдрах, в тени дубинки на ремне, в вырезе на груди. А остальное — потом. Если доживу и не сдохну как грязь под забором. А вот чего я не люблю — так это утро после смены. Проснуться в чьей-то ширинке, в обрыганном туалете, или — чего хуже — дома в одиночку. Самое паршивое, что последний вариант хоть и случается редко, но доводит до ручки сильнее всего. Потому что в одиночку — значит, не хватило ни кайфа, ни компании, ни желания себя уничтожить. Как сейчас. Только хата не моя. Здоровенный номер на крыше «Хилтона» в центре города. Знаю его как свои венки на руке — бывал тут чаще, чем в родной хате. Уже почти как дом. Только с минибаром и без осуждающих соседей. Разлепляю веки, оцениваю состояние тушки. Руки-ноги на месте, во рту ничего лишнего не торчит. Странно. Вокруг бардак: рваные подушки, одежда, бутылки, бокалы — всё в духе весёлого конца света. Подо мной велюровый диванчик. На мне — нихуя. Ни трусов, ни совести, ни даже намёка на воспоминания. Пытаюсь подняться — и тут же завываю: — Твою сука мать. В жопе будто петарда взорвалась. Салют в мою честь, не иначе. Где-то внутри хлопает залп, и понимаю: вчера явно была вечеринка с фейерверком. Кто там был фокусником — вопрос открытый. Но с реквизитом он не стеснялся. Падаю обратно на диван, зажимаю лицо ладонью. Ощущение, будто меня катком размазали, а потом открутили голову и напихали туда стекловаты. Доброе утро, Тоша.  Лежал бы так целую вечность. Но взгляд зацепил не тронутую дорожку на столике возле дивана. Кайф — на длине вытянутой руки. Сквозь боль в очке и выстрел в позвоночнике поднимаюсь, скатываюсь на колени у столика. Зажимаю пальцем одну ноздрю. Глубокий вдох. Откидываю голову назад, глаза закрываются сами. И через секунду — расплываюсь в широченной, наглой улыбке. Вот теперь — реально доброе утро. Из ванной выходит мужик лет сорока. Вальяжно так, будто у себя дома. Не дряхлый — наоборот, подтянутый, жилистый. Скинул бы ему десяток лет, если б не седина на висках. Странно. Обычно меня любят пузатые с залысинами, а тут — почти греческий бог. Он голый. Скольжу по телу взглядом, и выделяю член. Здоровенный, как у буйвола. Сглатываю. Наверное он меня и ебал вчера. Вытирает голову полотенцем.  — Проснулся, котёнок? О, и сразу к завтраку? — голос бархатный, тембр как у политика. Завтрак — это он, конечно, про кокс у меня под носом. — Угу. — Тебя угостить нормальным завтраком? — подходит к стулу с аккуратно сложенным пакетом из химчистки, достаёт оттуда бельё, свежую рубашку, идеально выглаженный костюм. — Нет уж, лучше дай денег на такси, — поднимаюсь уже на легке. Сразу выхватываю глазами свои шмотки среди перьев и хаоса. Обхожу осколки стекла, пустые бутылки. — А что ты такой грубиян, малыш? Вчера не понравилось? — Понравилось. Ага, блядь. Ещё как понравилось. Теперь весь день буду ходить как конный наездник.  Мужик уже оделся — застёгивает белоснежную рубашку, накидывает галстук, берёт бумажник со стола. — Сколько тебе нужно? Сотни хватит? Отрицательно мотаю головой, натягивая боксёры. — Две? Три? — даже не удивляется. — Если дам тысячу, дашь свой номер? И поужинаем вместе. — Давай пять — и отвали, — застёгиваю концертную куртку. Видимо, сюда сразу с клуба прикатил. Вздыхает. Грустно. И всё равно отваливает косарь. Вкладывает в ладонь, задерживает хватку на купюрах чуть дольше, чем нужно. — Может, хотя бы машину вызвать? Деньги пусть будут на завтрак… Купишь себе чего-то, — ласково так. Беру. Но не отпускает. Смотрит прямо в глаза. И строит такую рожу, что тошно. — Мне папаша не нужен. Я никого не ищу. Просто приходи послезавтра в клуб. Я для тебя станцую, — силой выдёргиваю купюры, складываю в карман. Приседаю, зашнуровываю берцы. Кивает. Достаёт визитку и суёт мне в трусы. Демонстративно. Типа «не хочешь по-хорошему — получай как шлюха». Нравится? А мне нравится. Ухмыляюсь. Машу ручкой — и выхожу. На углу перекуриваю. Такси заказываю с телефона. Зелень в кармане приятно греет. Выдыхаю дым, вспоминаю этот взволнованный взгляд — и сплёвываю. Не нужен мне папаша. У меня уже был один. Спасибо. Раздавливаю бычок, сажусь в подъехавшую машину, лбом — к стеклу. Холодно. Хорошо. Закрываю глаза — и, блядь, Макс. Опять Макс. Грубые плечи, жилистые руки, тот же взгляд. Тот, от которого хочется под землю. Не хочу. Не хочу. Не хочу. Поджимаю губы. От одного воспоминания внутри жжёт, будто он затушил бычок об сердце. Я не хочу папаш. Специально отшиваю всех, кто хоть немного похож на нормального. Чтоб не привязываться. Чтоб не рвало потом. В контактах — только имена ублюдков и их фетиши. Король. Босс. Тренер. Врач. И ещё десяток таких же. Согласен на всех. Кроме тех, кому до меня есть хоть капля дела. … У меня выходной, и сегодня я не танцую. Но и тухнуть дома в одиночку не собираюсь. План простой: спустить честно заработанный косарь на дозу «жаропонижающего», и на еще один вечер забыть, кто я есть. Жопа уже не болит, но и никому её не отдам. Не сегодня. Сегодня — король я. В банке тоже бывает выходной. И если и танцевать, то бесплатно. Для себя. В кайф. Собираюсь в клуб на окраине. Старое логово, давно там не был. Даже как-то соскучился. Знакомых там почти не бывает — что идеально. Не хочу никого видеть. Только хорошо ударится по вене, и расслабится.  Отмываюсь в душе, мысли о Максе смываю в слив вместе с пеной. Или стараюсь, во всяком случае.  Смешно: живём в одном городе больше года — и не пересеклись ни разу. А раньше он мою жопу чуйкой вычислял. Казалось, город — тесная клетка, а он — в каждой тени. Сейчас всё иначе. Сама судьба напоминает мне: ты — говно, Антон. И с хорошими людьми вроде него твои дорожки не пересекаются. Натягиваю лучшие чёрные джинсы. Те самые, что в обтяжку, с рванью на коленях и ремнём с колючей пряжкой — чтоб сразу было понятно: вход воспрещён. Чёрная майка с черепом кота на спине — почти чистая, моя любимая. Сверху — кожанка, затёртая в хлам, но выглядит всё ещё как броня. Волосы оставляю как есть — всклоченные, как после бурной ночи. На глаза мажу тени — жирные, чёрные, как мои мысли. День, когда я никому не даю, почти праздник. Так что, естественно, ногти крашу в чёрный. Матовые. Немного криво, но сойдет.  Готово. Бардак в ванной после сборов остаётся как есть — потом уберу.  Опираюсь руками на покоцаный жизнью умывальник. Заглядываю в зеркало. В зеркале — знакомая белобрысая сучка. Обычно она приторно сладенькая, но в таком образе меня точно никто не узнает.  Вызываю такси, нервно постукивая кедами по асфальту. Хочу уже уколоться.  POV Макс Новая реальность врезалась в голову хуже любого виски. А на него, к слову, у меня уже совсем не осталось времени. Как, впрочем, и на всё остальное: поспать, поесть, сходить в душ или хотя бы посидеть на унитазе без истерики на фоне. В нашем доме теперь родительским временем распоряжается только одна особа — Алиса Максимовна. И, поверьте, нет начальства хуже, чем то, которое орёт на тебя круглосуточно. Этим, наверное, Алиса пошла в маму. Юля устает. Иногда — до слёз и истерики. Иногда — до полного отказа двигаться. Просто лежит и смотрит в потолок, будто не слышит, как малышка кричит из люльки рядом. А я слышу. Встаю. Отдыхай, мамочка. Папочка справится и в эту ночь. И не то чтобы я сильно жаловался. Просто это всё, что я сейчас могу — вставать, заботиться, любить. Давать Юле выспаться. Давать ей поесть. Помыться. Просто — час, когда она не мама. А просто Юля. Хоть кто-то, кроме кормящей женщины в сером халате. Последние несколько месяцев я как робот — выполняю обязанности и не ною. Пелена эйфории от тяжести маленького комочка на руках в день выписки давно спала. Теперь жестокая реальность тихо шепчет мне в ухо: «Папочка должен». «Папочка принеси». «Папочка заработай». Но я готов делать всё ради неё. Ради моей малышки. Моего счастливого комочка в вонючем памперсе. Даже если она превращает наш дом в хаос. Если раньше дом был тихой гаванью, то теперь этой гаванью стала… работа. Нет, здесь ничего не изменилось: всё те же шумные кабинеты, смех, нервный смолток и рабочие потуги подчинённых. Но этот фон — слаще любой тишины. Компания наконец пришла в себя, и здесь снова стало… привычно шумно. А значит — спокойно. Кто-то вернулся. Кто-то ушёл. Активы появились снова, отчёты складываются в папки, встречи идут по расписанию. И всё это — на мне. Ответственность — моё второе имя, и снова ему соответствую. Порой кажется, что я просто поменял один белобрысый хаос на другой, темноволосый. Тоша ушёл — и стало легче дышать. Ну, или я себя в этом успешно убеждаю. А его место заняла Алиса. Такая же громкая, непредсказуемая… только совсем крошечная, и не разрушающая мою жизнь. Если раньше я выживал, сгорал, то теперь — живу. По-другому. Забота о ней даёт ощущение, что всё не зря. Что я нужен. Что всё это имеет смысл. Но рецепт под названием «счастье» — он уже с другим вкусом. Не острый, не страстный. Тёплый, домашний. Местами — солоноватый от усталости, но всё равно любимый. А новая жизнь теперь такая: утром — бутылочки, памперсы и развивашки, днём — цифры, папки, встречи, вечером — коляска и 47 минут сна. И я принимаю это меню. Потому что в нём — она. Моя любимая дочь. С ней только свет, и никакой грязи в голове. Иногда по вечерам моя фиктивная жена берёт отгул — выныривает из детской колонии имени Алисы Максимовны и сбегает от этого весёлого дурдома. И я не против. Мы давно обсуждаем вопрос няни, но пока я категорически против. Не хочу чужих в доме. Так что нянчусь сам — и стараюсь не сойти с ума. Иногда среди этих колясок, пелёнок, развивашек и самому, честно говоря, хочется слинять. На промывку головы — в прямом и переносном смысле. Просто подальше. Хоть на час. Но я забиваю. Потому что время с Алисой — мне в кайф. Давно привык к мозгоебкам. Просто раньше они были другими. А эта — маленькая, тёплая, пахнет молоком и иногда улыбается во сне. Приятная мозгоебка. Самая приятная из всех. Вот и сегодня Юля уходит с виноватой улыбкой, будто просит разрешения. Киваю. — Иди. Мы справимся. Дочка остаётся со мной. Сначала — спит. Такая тихая, что трижды проверил, дышит ли. Потом — просыпается. Сладко, невинно потягивается кулачками. Морщится, извивается. И… всё. Моя подписка на «спокойствие» официально закончилась. Алиса орёт не просто громко, а превращается в полноценную сирену МЧС. — Эй… — подхватываю на руки. — Ну, ну, малышка. Я же здесь. Ноль реакции. Кричит, выгибается, лицо багровеет. Паника внутри нарастает. Вот я, взрослый мужик, который повидал жизнь, бился с предателями, спасал компанию — и стою сейчас в футболке с пятном от молока, не понимая, почему орёт мой ребёнок. Почему у них, блин, нет субтитров на лбу? Типа: «Батя, воспалилась сыпь на попе, печёт» или «Хочу на ручки», ну или «Сегодня ору просто так, не парься». Может, всё-таки голодная? Достаю бутылочку. Сначала путаю — какая тёплая, какая нет. Потом не могу вставить соску. Мелкая плюётся, крутит головой, а я уже почти готов сдаться. Но не сдаюсь. Сажусь с ней на диван. Качаю. Молча. Слушаю её всхлипы и вдруг понимаю: она просто хотела на руки. И вдруг наступает тишина. Смотрит на меня снизу вверх. Склоняет головку, утыкается в грудь, хлюпает носом. Такая тёплая, такая маленькая. Моя. Превращаюсь в чёртов трепет — по спине пробегают мурашки, сердце сжимается от нежности. И больше не хочется сбежать. Или спрятаться. Или передать эстафету. Просто хочу быть рядом. Потом включаю музыку — тихо, на фоне. Папин рок-плейлист, не для детей, но она слушает, что-то сама себе улыбается, агукает. Укачиваю её в ритм старого Arctic Monkeys, и хочется плакать. От чего — не понимаю. Наверное, от того, как сильно всё изменилось, и как сильно ее люблю. Когда Юля вернулась — малышка уже спала. Я сидел рядом, прямо на полу, облокотившись на кроватку, с кружкой холодного кофе и пустой бутылочкой от смеси. Она замерла в коридоре, смотрит на нас — и ничего не говорит. Выглядит посвежевшей. И я понимаю: всё сделал правильно. Редкое, но отчётливое чувство. От неё тянет чужими духами — слишком резкими, терпкими, не её. Помада слегка размазана, хотя, казалось бы, ненадолго уходила. Волосы уложены чуть иначе. Пальто накинуто небрежно, как будто недавно поправила в машине. И, конечно, телефон — экраном вниз. Мелочь, а в последнее время — каждый раз. Не спрашиваю. Не потому что не замечаю — просто не хочу упрекать. Не касался её уже давно. Всё, что было между нами, давно перегорело, выгорело, как старая проводка. А ей, наверное, просто хочется тепла. Любви. Прикосновений. Но от меня — хрен дождётся. Не держу зла. Даже не ревную. Просто… нет сил и желания на это. Мне бы выспаться. Мне бы в себя прийти. Мне бы как-то не утонуть во всей этой новой жизни. Так что просто смотрю, как она снимает серьги перед зеркалом, будто всё в порядке. И делаю вид, что тоже в порядке. На следующий день приехала моя мама. Она у нас стабильно несколько раз в неделю. Как всегда — с пирогами, огромным розовым подарочным пакетом и эмоциями на максималках. Открываю дверь — и сразу тону в её объятиях. Ведёт себя так, будто не видела меня сто лет. — Сынок… ты какой-то усталый. — Да, мам, — вздыхаю. — Она не спит? — бегом вручает мне пакеты. — Нет, мам, — поднимаю один и в шоке: как она это дотащила с машины? Там, похоже, целый новый дом. — Тогда я пойду туда, а ты пока сделай мне чайку! — Да, мам. Скидывает обувь, моет руки — и сразу к люльке. Склоняется, прижимает ладонь к крошечному лобику. Губы дрожат, и она будто сразу успокаивается. Не суетится. Возле Алисы она всегда такая — не командует, ничего не требует. Просто… счастлива и готова на всё. — Алиса, мой ангелочек, золотце, крошечка… — щебечет с нежностью, — моя красивая, сладкая, вкусная, маленькая девочка! Какая булочка, вся в папуличку своего вредного. Малышка ворочается, а мама тут же сбавляет темп, складывает губы в трубочку: — Ну-ну, всё, не буду. Не буду больше говорить, что ты похожа на этого злого, здоровенного дядьку. Ты у меня самая хорошая и самая умная девочка. Поднимаю брови. Это сейчас в мою сторону камень? Ну да ладно, промолчу. Как только отходит от люльки — моментально возвращается в привычное состояние: вихрь с претензией. 
 — Так, а вы уже думали про крестины? Кума есть? Я могу спросить у Тамары, она крёстная у Лёшки, очень хорошая женщина. Вы батюшку нашли? Когда будем собирать гостей? Пожимаю плечами — не потому что против, просто не успел ещё ни о чём подумать. Она, видимо, понимает, что с меня сейчас толку мало, и несётся на кухню. Сразу слышу задорную болтовню и смех Юли. Видно, мама уже успела обступить её разговорами про крестины, смеси, прививки, кашки и купания «по старинке». И, судя по тембру, уже успела развеять весь мамский грустный туман над головой. Та даже смеётся. Алиса снова плачет. Беру ее на руки. Машинально качаю. И когда она затихает, устало прислоняюсь к стене. Впервые за день выдыхаю. Нет, легче не стало. Просто понял, что ненадолго я снова не один. Подхожу к окну. Смотрю на город, на улицы, на мамину машину у обочины. Да уж, вот тебе и новая жизнь. Без перерыва, без сна, без тишины. С новыми заботами, новыми смыслами, новым я. Мама прошлась по квартире с горящими глазами: — Ой, а это что за коляска? Старая? Не видела её. И вот это, боже, какой милый пледик… У вас тут прям дом стал. Настоящий дом. Почти не слышу её — механически киваю, покачивая Алису на руках. Мысли — далеко. На работе. Неделю назад мы согласовывали презентацию для нового инвестора, позавчера едва успели закрыть один провал на рынке. А вчера… вчера дочь не спала до четырёх утра. И я впервые понял, что можно буквально услышать, как внутри трескается терпение. Такой сухой, едва уловимый хруст — как от надломленного карандаша. И как вообще наши родители всё это вытягивали? — Максим! Максииим! — мамин голос резко возвращает в реальность. — М? Что, ма? — будто выныриваю из воды. — Я уже третий раз спрашиваю: когда крестить будем ребёнка? Малышке уже год, а дитя всё без защиты ходит! — Скоро, мам. Скоро… Внимательно смотрит, как укладываю Алису. Потом подходит и крепко обнимает. — Ты стал совсем взрослым, Макс. Я это вижу. Улыбаюсь, заключая её в объятия: — Иногда кажется, что это всё не со мной. — Ничего. Это пройдёт. Вскоре ты не сможешь представить себе и дня без неё. Киваю. Соглашаюсь. Хотя внутри всё ещё пытаюсь догнать самого себя. Того, кто жил на других скоростях. Того, кого, кажется, пришлось оставить где-то по дороге — между аэропортом, провалами, смертью Влада и вот этим… неожиданным отцовством. Мама осталась на несколько дней, и я ей за это бесконечно благодарен. Юля чуть не захлопала в ладоши от радости — теперь у неё будет круглосуточная помощь, а не только моя вечерняя. Странно, как они вдвоем быстро спелись. И, пожалуй, мне это даже на руку. Потому что, кажется, впервые за долгое время появляется возможность… просто выдохнуть. Отпрашиваюсь у мамы, как школьник перед дискотекой. Она улыбается и даёт добро: — Иди, сынок, только не задерживайся. Юля тоже не против — по крайней мере, вслух. Но я замечаю, как уголки губ чуть дёрнулись вниз. Словно бы она хотела сказать что-то вроде «а мне можно было бы тоже с тобой», но промолчала. Делаю вид, что не заметил. Душ. Чистая чёрная футболка, кожаная куртка. Ключи, сигареты, зажигалка — и я выхожу. Спокойно, без резких движений, пока никто не передумал. Ни мама, ни Юля, и я сам. Спускаюсь по лестнице, щёлкаю замком подъезда и оказываюсь на улице. Вечерний воздух плотный, с характерной августовской прохладой. Вокруг запахи горячего асфальта, лёгкого дыма, и какими-то вечерними цветами в палисаднике. Всё это странно бодрит. Напоминает, что мир за пределами дома всё ещё существует. Иду без маршрута. Ровным шагом, не спеша. В кармане — зажигалка и сигареты, в голове — пусто. Иногда полезно освободить оперативную память с помощью обычной прогулки. Без машины, без навигатора, без звонков с «Макс, ты где?» или «клиенты уже заждались». Иду и слушаю, как гудит город — ровно и ритмично. И почему-то именно сейчас понимаю, что не потерян. Просто…перенастроен. Перехожу знакомый перекрёсток. Раньше всегда сворачивал направо — к парковке, где подбирал Антона после гулянок или каких-нибудь очередных передряг. Сегодня ноги сами уводят влево. Поворачиваю — и замираю. Передо мной вывеска. Знакомая. Поднимаю взгляд — ну конечно. «Призма». Клуб, куда пускали всех, не глядя на ориентацию. Всё так же стоит: матовые стёкла на окнах, громила у входа, бар, в котором никто не спросит паспорт. Тут меня знали. Тут опасались. Тут я был резче, злее… и, возможно, честнее. Делаю пару шагов ближе. Рука привычно проверяет карман — осталась ли наличка для танцоров. Смешно, конечно. Но движение почти автоматическое. Охранник узнаёт. Кивает. Я — тоже. Нажимаю ладонью на тяжёлую дверь и вхожу. Музыка тут же стучит в грудную клетку, как старый друг, которого давно не видел. Всё то же. И всё не так. Лазеры бьют по глазам. Так же, как тогда, когда я искал его среди толпы, когда эта белобрысая башка убегала от меня в поисках новой дозы. Дешёвый алкоголь, сладковатый дым кальяна. Свет в зале приглушён, разбавлен только редкими вспышками лучей. Вдоль стены — те же кабинки, обшитые потрёпанным кожзамом, всегда казавшиеся мне исповедальнями. Только сюда не приходят каяться за грехи перед Господом. В «приват» заходят, чтобы найти такого же мальчика, как был у меня, — развлечься и забыться. Чтобы расслабиться, взять его, а потом просто бросить пару соток на пол, такой же грязный, как и он сам. Разве что теперь в отдельной зоне выстроили небольшую сцену с диванчиками вокруг — похоже, решили добавить программе «развлечений» чуть больше официоза. Всё остальное осталось прежним: тот же запах, те же лица, тот же грязный шёпот за спиной. Мерзко. Здесь находиться противно.   Совесть за столько лет проснулась и орёт в ухо: «Хорошие отцы по клубам не шляются». А я ведь вообще не собирался быть отцом! Лет десять как не собирался. Это, наверное, моё наказание — за любовь к красоте. За тягу к умным, образованным… и такую же — к грязным, неотёсанным, от которых вечно ждёшь беды, но всё равно лезешь. Молодец, Макс. — Добрый вечер, господин! Девочка-хостес в какой-то блядюшной японской школьной форме вынырнула прямо передо мной. Напугала — и заодно спасла от самобичевания. Похоже, сегодня у персонала тематический вечер в японском стиле. Мило. — Я… я… — Вы хотели столик? Пройдёмте со мной, как раз освободился лучший — возле сцены! Не успел ничего сообразить, как девчонка чуть ли не за руку отбуксировала меня к зоне столиков возле сцены. — Желаете выпить или перекусить? В тематические вечера у нас есть специальные варианты… компании на вечер, — протянула с широкой улыбкой, явно ожидая, что я прямо сейчас выберу себе «спецпредложение». А я, как дурак, почему-то растерялся. Словно первый раз здесь. — Джин-тоник. И пока всё. — Отличный выбор, господин! Наслаждайтесь выступлением, — кокетливо кивнула и, махнув короткой клетчатой юбкой, умчалась к бару. Выступление?.. Серьёзно? Это же, чёрт возьми, клуб, а не кабаре. Я сюда когда-то приходил, чтобы выдернуть кого-то из толпы или самому вляпаться в неприятности, а теперь тут, оказывается, ещё и шоу-программа. Похоже, регламент сменили — из вонючей, забитой дымом дыры это место умудрилось обзавестись каким-то своим… шармом. Мне быстро принесли заказ. Девчонка-хостес ещё попыталась пофлиртовать — подвисала рядом, покрутилась, щебетала, но, поняв, что гость полный сухарь, быстро смылась к другим столикам. Свет прожекторов стал заметно тускнеть. По залу прошёл гул: кто-то потянулся поближе к сцене, кто-то заказал ещё выпивки. Объявили начало вечерней программы. На сцену выскочил ведущий и, после короткого, честно говоря, совсем не смешного стендапа, торжественно представил какую-то «звёздочку» клуба. Я только выдохнул и покачал головой — вот уж не думал, что доживу до момента, когда в этом месте услышу: «встречайте нашего специального гостя». — А сейчас… — ведущий протянул фразу, глядя куда-то поверх голов, — человек, ради которого сегодня сюда пришли многие. Приглушенная музыка пронеслась по залу, прожекторы с хищной медлительностью скользнули по сцене. В тени за кулисами мелькнула фигура. Первый шаг — размеренный, будто проверка прочности пола. Следующий — увереннее, дерзче. На сцене он появился, как тень самого себя из прошлого — всё тот же, но вылизанный, отполированный до блеска, с легкой примесью нового образа. И именно эта разница, тонкая и едва уловимая, притягивала взгляд сильнее, чем когда-то. Я замер. Это был он. Антон. Каждая клетка тела откликнулась тупой, злой болью — как от внезапного удара по морде. Прошлое побольше года с той ночи в злосчастной квартире. Четырнадцать месяцев, за которые я успел внушить себе, что мы чужие. Что он — всего лишь ошибка, выцветающее воспоминание, которому не место в настоящем. Но вот он стоит передо мной — и всё, что я так старательно строил внутри, рушится, как картонная декорация под дождём. Падлец танцует стриптиз с белом костюме кота. На руках перчатки с кошачьими пальчиками, на макушке ушки которые реагируют на движения. Медленно, растягивая каждый жест, будто смакуя внимание зала. Но я вижу — его взгляд скользит по лицам, пока не находит меня. И тогда ритм танца меняется: движения становятся слишком личными, слишком узнаваемыми. Год разлуки сжимается в секунду, и вместе с ним возвращается всё: бессонные ночи, вкус его кожи, тёплый смех, который я и ненавидел, и жаждал. Сижу, вцепившись в стакан с джином, ловлю каждое движение. Пальцы, ключицы, колени, которым место на полу, рядом с моей ширинкой. Карие глаза блестят в свете софитов. Светлые волосы уложены, но губы — обкусаны, и никакой макияж этого не спрячет. Ногти выкрашены в чёрный. Откидываюсь на диване, делаю глоток. И понимаю: я снова тот самый идиот, который готов смотреть на него вечно. Искать, спасать, обнимать до хруста костей. Тощая фигура теперь обросла аккуратными мышцами. Он двигается, как бог, будто его лепили из глины именно для меня. И я хочу забрать его. Протянуть руку, схватить за шкирку и вытащить отсюда. Бросаю взгляд на зал — завороженные лица. Ненавижу. Хочу утащить его туда, где эти идиоты не будут пялиться на его тело и грацию. Где в трусы не летит валюта. Где пол чистый, а не в слюнях этих человекоподобных животных. На сцену выходят ещё пара таких же «котиков» — двигаются синхронно, перемигиваются с залом. Потом вся стайка спускается к гостям. Сглатываю, когда он подходит максимально близко к моему столику. Хмыкаю, глядя, как кружится рядом, будто кот, наматывающий круги. Протягиваю наличку, глядя прямо в глаза. Не собираюсь, как эти черти, лезть к нему в трусы. Недовольно хмурит брови, но в глазах — азарт и похоть. Он не из робких, я это помню. Падает на четвереньки и буквально ползёт ко мне на диванчик за своей соткой. Извивается, танцует, кошачьи уши на голове подрагивают, будто ловят ритм и настроение. Образ чёртовски ему идёт. А у меня, блядь, уже стоит. Стоит на него — ползущего ко мне, цепляющегося движениями за мой взгляд. Свет тусклый, но лазеры выхватывают из темноты то его плечи, то уши, то… губы. БАМ. БАМ. БАМ. — в мою дурную голову. По всей территории клуба, для особо одарённых, неоновыми наклейками выведено: «Трогать персонал строго запрещено!» И держусь изо всех сил, чтобы не сорваться и не затащить его к себе на колени, вцепится. Но сил хватает лишь на то, чтобы крепко сжимать купюру, когда котёнок тянется забрать её у меня. — Номерок напишешь на салфетке?, — говорю едва слышно.  Лучезарная улыбка блеснула в софитах, наклонился ко мне так близко, что могу уловить запах его сладких духов и разглядеть мелкие блёстки на бледной ключице. — Хуй тебе.  Ухмыляюсь, но сотку всё же отдаю. — Наслаждайся моей добротой, киса. После шоу он, как ни в чём не бывало, скользнул прочь и растворился за кулисами. Гости — томные, полусонные, но с довольными минами — продолжали тянуть вечер, потягивая напитки и украдкой поправляя под столами штаны в области паха. Конечно, такой котёнок заводил далеко не одного меня. Подхожу к бармену, заказываю ещё коктейль и, скользнув купюрами по стойке, за пару сотен покупаю кое-что поважнее — номер телефона, как выразился бармен, «лучшего, но и самого дырявого танцора клуба». Криво улыбаюсь, услышав такой «титул». Внутри поднимается мерзкая волна. Хотя чему удивляться — порядочностью он никогда не блистал. И за всё это время я даже представить не могу, сколько всего и кого побывало в руках у моего… Антона. Стоп. Он уже давно не мой. Чёрт, как же всё это тяжело переварить. Почему этот малой такой кретин?! И почему я сам такой кретин, что до сих пор не могу выкинуть из головы падаль, которая изменяла мне и едва не разнесла мою жизнь к чёрту? Опрокидываю в себя коктейль залпом. Я должен с ним поговорить. Но сначала прийти в себя.  Прорываюсь сквозь толпу к выходу, толкаю тяжёлую дверь и выхожу из душного, пропитанного дымом помещения. Свежий, холодный воздух должен помочь трезво смотреть на вещи… Должен. Вдох. Выдох. Но ни трезвости, ни здравого смысла во мне уже нет. Пара коктейлей после долгого перерыва на «отцовство» ударила в голову мгновенно. Достаю из кармана зажигалку, ухожу подальше от главного входа, чтобы не мозолить глаза охране и подвыпившим. За поворотом, ещё не успев прикурить, замечаю его — он стоит «на курилке» возле чёрного входа в клуб. Тумблер где-то внутри щёлкает — зажигалка с сигаретой уходит обратно в карман. Шагаю к нему быстро и уверенно, с каждым шагом чувствуя, как злость поднимается всё выше. Замечает меня, отшатывается, пытаясь сделать шаг назад, но поздно. Вжимаю мерзавца в стену. От неожиданности выдыхает — дым из легких смешивается со сладким запахом духов, бьёт мне в лицо. Держу крепко, возможно, даже больно. Было. Это всё уже… было. — Ты что творишь, придурок?! — глаза распахнуты, губы чуть припухшие и покусанные, влажные. — Тут камеры, — бросает быстро, оглядываясь краем глаза. — И охраны полно. Не отпустишь — тебя повяжут, и поедешь в обезьянник. Смотрит жестко, но я вижу, как в уголках глаз мелькает знакомое напряжение — опаска. А где же дерзость? Потерялась?  Прижимаю его к стене так, что кажется — вот-вот бетон захрустит под его лопатками. Молчу. Он дёргается, упирается ладонями мне в грудь, пытается отвернуть голову, но я перехватываю движение. Хватаю за запястья, вдавливаю в холодную, шероховатую поверхность. Фиксирую руки над головой, не давая ни шанса вывернуться. — Ты.. Пробиваюсь сквозь его злость и мат, накрываю губы поцелуем — тёплые, с горечью табака и сладким привкусом, наверное, какого-то коктейля, что он успел хлестнуть между выходами на сцену. Он сжимает их в тонкую линию, упрямится, но я всё равно прорываюсь — жёстко, почти грубо, впиваясь так, что дыхание у него сбивается, становится рваным и горячим. Первые секунды гадёныш кусается, пытается меня оттолкнуть. Я уже думаю, что он сейчас отпрянет и плюнет мне в лицо, но потом… что-то меняется. Напряжение в руках слабеет. Отпускаю запястья, просто ладонью прижимая его грудную клетку к стене. Его пальцы тут же вцепляются в мою футболку, сминают ткань. Он сам тянется ближе, перехватывает инициативу, глубже впивается в мой рот. Руки обхватывают шею, горячие ладони скользят к затылку, к линии роста волос, к плечам. Больше не удерживаю сильно — просто хочу держать его ближе. Поцелуй меняется: становится мягче, но в нём отчётливо бьётся отчаяние, вперемешку с ненавистью и той самой тягучей тоской, что целый год не давала мне спать. Он глухо стонет мне в губы, и, чёрт, крышу срывает так, что я хватаю его за поясницу, впечатываю в себя, чувствуя, как пальцы вжимают его ещё ближе. Ещё чуть-чуть — и я, клянусь, разорву это расстояние до конца, съем его целиком. Всё накрывает — то, что по всем правилам должно было сдохнуть, но, сука, всё ещё живо и рвётся наружу.  Обиды, предательство, пистолет, наркотики — всё это будто разом отступает в тень. Я в прямом смысле наслаждаюсь им: его ртом, его вкусом, каждой секундой, что медленно утекает сквозь щели моей новой «нормальности». Мысли исчезают. Нет ничего — кроме него.