Сохрани меня

POV Макс Стучу ручкой по длинному, массивному столу в своём кабинете. Уснуть после такой ночи — задача невозможная. И раз уж быть восставшим из пепла фениксом, решаю ехать в мой недобитый корабль — офис. Удивительно осознавать, сколько всего случилось за такой короткий срок. Я жил, как все: работал, стремился, пил пиво с друзьями. А сейчас — морально избитый лев в перебитом от нападения прайде. Кроме как философствовать в столь раннее время, ещё пытался понять: что мне, чёрт побери, делать дальше? В такую рань тут никого не было. Даже торт, который я размазал по стене, уже давно убрали — ни следа глазури, ни намёка на дурную вспышку злости. Откинувшись на спинку стула, курю и разглядываю белый потолок, а свободной рукой кручу в пальцах шариковую ручку — на ней торжественное «5 лет компании Вертикаль». Три года назад мы отмечали здесь наш триумф… А что сейчас? Ручка упала на пол, как только я услышал странный шум где-то на общей кухне. Что ж, сомневаюсь, что кофемашина оживёт и сама прискачет ко мне. А вот ещё одна чашка кофе точно не повредит. Выбираюсь из кабинета и даже наслаждаюсь тишиной уснувшего офиса. Совсем скоро здесь снова будет толпа. Приближаясь к кухне, всё отчётливее слышу какие-то голоса. И сам не замечаю, как начинаю подслушивать, прислонившись к боковой стенке у входа на кухню. — Эй, ты уверен, что никто не увидит? — слышу голос Кати, единственной секретарши, что тут осталась. Но такого тона в её голосе я ещё никогда не слышал. Мои губы расплываются в ухмылке. Чертовка. — Дорогая, тут раньше восьми даже сам Господь не приходит работать. А я хочу тебя прямо сейчас. Сначала я подумал, что мне показалось. Диалог напоминал дешевое начало роликов, на которые у меня обычно не было времени. Ну… либо для этих дел у меня всегда был Антон. — А-а-ах… Боже… Решив все-таки показать себя я облокотился на противоположный косяк и смотрел скрестив руки на груди. И мне было и дико, и до смешного обыденно наблюдать эту сцену. Меня не заметили. Катя сидела у кофемашины, крепко вцепившись пальцами в край столешницы. Растерянные пряди волос падали ей на лицо, дыхание было прерывистым, губы приоткрыты, на щеках разлился румянец. Её короткая юбка поднялась почти до талии, открывая бледные бёдра, а между ними, на коленях, устроился мужик. Он почти полностью скрылся под клетчатой тканью юбки, лишь макушка мелькала в промежутке между её ног. Звуки, которые она издавала, эхом отражались от стен пустого офиса — короткие стоны и сдавленные всхлипы. Парень уверенно держал её за бёдра, сжимая пальцами кожу, а другой рукой забрался под блузку, прикасаясь к груди сквозь тонкий лифчик. Катя выгибалась, запрокидывая голову назад и прикусывая губу, глаза были полны затуманенного огня. Да, не за это я ее брал на работу.  Я стоял в тени, наблюдая за ними, и всё казалось нереальным. Обычный офис, начало рассвета, запах кофе в воздухе — и вот эта картина. Это был не мужик, как я подумал сначала, а наш новый молодой продажник, которому едва исполнилось двадцать два. Но он рычал между её ног, будто прожил две жизни. Он работал ртом и руками так, словно это был его последний шанс произвести впечатление. Катя прижимала его к себе всё крепче, тяжело дыша и шепча что-то едва разборчивое. Я смотрел на них и ощущал странную смесь равнодушия и холодного интереса. Всё это когда-то вызывало во мне эмоции — теперь же внутри было пусто. Только констатация факта: на моём кухонном столе, где должен вариться кофе, сейчас происходило совсем другое шоу. — Марк… ах… Марк… ещё… Она раздвинула ноги ещё шире, и теперь я видел абсолютно всё. Парень, судя по тому, как умело работал языком, явно знал своё дело — вылизывал её, будто самый вкусный леденец в своей жизни. Катя запрокинула голову, стонала, и эти звуки отдавались эхом по пустому офису. Пальцы судорожно сжимали его волосы, а всё тело подрагивало от возбуждения. Марк резко поднялся с колен, накрыл её губы поцелуем и, не отрываясь, начал возиться с ремнём на своих брюках. Но стоило девчонке простонать жаркое «О да, войди», как кофемашина внезапно взревела, отмеряя мне порцию кофе. — Максим Сергеевич??! Боковым зрением наблюдаю, как они, путаясь в одежде и собственных конечностях, лихорадочно пытаются придать себе приличный вид. Сначала даже не заметили, как я подошёл к стойке и совершенно спокойно начал готовить кофе. На лице — каменная невозмутимость.  Делаю глоток горячего напитка и медленно поворачиваюсь к этой парочке. — Доброе утро, Марк. Вижу, продажи идут весьма… с хорошей конверсией. — Ма…Максим Сергеевич… Я не знал, что вы уже вернулись… с отпуска… И тут Андрей постелил мне соломку, чтобы падать было помягче. Сказал что я в отпуске, хотя всем было очевидно что это не так.  — О да. Отпуск невероятный. Но я уже в строю, — лучезарно улыбаюсь, делаю глоток кофе. В лицемерии мне равных нет. Делаю шаг к ним. Парень опускает голову, сглатывая. — Я… я всё объясню. Только не… — За тобой — клининг кухни. Убери за собой. — Похлопываю его по плечу и ухожу к себе. Таких ярких суток давно не припоминаю. Но уж лучше так — в хаосе, в злости, в работе — чем медленно дохнуть на дне стакана. День разгонялся с бешеной скоростью. Снова встречи, снова мои любимые лицемерные улыбки и дружеские возгласы: — Макс, с возвращением! Будто эти шакалы вчера не хоронили меня мысленно, уже примеряя на себя доли моей компании и считая, сколько денег можно выудить из-за моего падения.  Конечно, это разумно. Бизнес есть бизнес. Но сегодня во мне ни капли терпимости к этим людям в переговорной. Хорошо хоть Андрей успел разрулить большую часть текущих задач.  Вопросы лицензий, регуляторов, бесконечные запросы журналистов, паника клиентов — всё легло на его плечи. Мне оставалось только подписывать кипы бумаг и решать, куда мы идём дальше. А дальше… меня ждут десятки встреч с клиентами. Буду вылизывать им жопы, извиняться, предлагать супер-выгодные условия сделок, которые сначала влетят нам в минус. Иначе — они уйдут. Но это всё потом. Пока я сажусь в кресло, опускаю голову в ладони и глубоко выдыхаю. В голове вдруг всплывает идея. Что если придумать для клиентов что-то уникальное? Эксклюзивное членство. «Золотая карта» для избранных — пусть платят за неё хорошие деньги, а взамен получают приоритетное обслуживание, скидки, персональных менеджеров, доступ к лучшим объектам ещё до их выхода на рынок.  Купим свою репутацию обратно за счёт самих же клиентов. Хмыкаю, включаю ноутбук и начинаю чертить тезисы. Нужно срочно поговорить с Андреем. Мы должны вернуть «Вертикаль» к жизни. Любой ценой. За обедом мы спустились в наш привычный ресторанчик возле офиса. Захожу в просторный зал — и всё сразу будто отбрасывает меня в прошлую жизнь. Вон тот столик у окна… именно за ним Тоша тогда сказал мне, как собирается прожить свою «оставшуюся жизнь». С того дня всё и покатилось под откос. Так отчётливо помню его идиотское «хочу», что внутри всё скручивает от злости и ненависти. Хотел, сука? Получай. Мелкая дрянь. Пусть сдохнет в канаве. Благо, то уже остылое дерьмо. За тот стол — ни ногой. Андрей зашёл следом за мной. Выбрал другое место у окна и уселся напротив, всё ещё вглядываясь в меня с опаской. Следит, будто за сбежавшим — то ли из психушки, то ли из тюрьмы. Забавно, как он умеет включать «папочку» — и не только со своими миниатюрными пассиями. — О чём задумался? — Сёрбает кофе, вытирает лицо салфеткой. Аристократ хуев. — На сколько у меня оплачена подписка на «Грозного няня» в твоем лице? — О, дорогой, у тебя она пожизненная. Смеюсь по-доброму. Впервые за это время чувствую себя намного лучше. — Не помешаю? — слышу знакомый, тонкий, но ядовитый голосок прямо над ухом. Как жаль, что приятные чувства так быстро заканчиваются. На стул напротив неуклюже опускается Юля, едва не задевая животом стол и вазу. — Воу, Юленька, аккуратнее. А то придётся ремонтировать ресторан, — Андрей, как всегда, всё переводит в шутку. Он помогает ей усесться, не обращая внимания на её раздражённое шипение. Закатываю глаза. Меня натурально бесит эта парочка, что решила снова «поднять меня со дна» и научить играть в семью. Хотел уже встать и уйти. Но в последний момент понимаю: они всё равно не отстанут, пока не утрясётся всё это дерьмо. — Чем обязан? — поднимаю на неё раздражённый взгляд. Однако вид её живота моментально меня осаждает.  Чёрт. Там моя дочурка… Ну твою мать. Я только подумал, что наконец-то свободен от всех зависимостей. Юля улавливает мой взгляд, замечает перемену в моём лице и сама улыбается.  — Ты обещал позвонить. Но не позвонил. Я пришла сама. Хотя, знаешь… это было не так уж просто. — Как хорошо, что мне похер, — стараюсь держать марку, но, блядь, она уже поймала «тот» мой взгляд на животе. Хрен она мне теперь поверит. Хрен отстанет.  Андрей выпучивает на меня глаза — мол, «поговори с ней». — Давайте, вы, ребятки, тут не будете горячиться, а я перепаркую тачку. А то криво стоит — ещё эвакуатор приедет… Вот так заканчивается дружба. Когда твой лучший друг оставляет тебя наедине с бывшей невестой. Убить — мало. Слушать — тошно. — Максим, мы уже давно выяснили, что... — Я всем помогу. Выбери себе клинику, найми горничную, водителя, машина у тебя есть. Бухгалтерия сейчас немного оживет — вышлю тебе банковскую карту, купишь всё для ребёнка. И да, ДНК должно быть обязательно. Можно сразу после родов. Она молчит. Вижу, как жилки на лице ходят ходуном, как всё в ней против. Но сказать — нихера не может. Потому что крепко вцепилась в мою шею своими нарощенными ногтями. — Значит, я сегодня начну организовывать переезд? — Нет. — А как ты себе это представляешь? Я одна буду ходить, выбирать, готовиться к родам? Ты тоже отец! — Раньше. Нужно. Было. Думать. Были бы силы — плюнул бы в это красивое лицо. Но не могу, сука! Не могу!  — Официант! Громко подзываю парня. Тот, пугаясь, бросается к нам со счётом. Зло бросаю купюры в шкатулку с чеком, смотрю на неё сверху вниз: — Если ты задумала всё вернуть — и думаешь, что это что-то поменяет, ты тупее, чем я думал. Выхожу быстрым шагом из заведения. Сигарета уже привычно в зубах. Зажигалка, как назло, не дает искру. — Ненавижу. Ненавижу всем сердцем. И поди пойми теперь, кому это адресовано — ей… или чёртовой зажигалке. Бросаю взгляд в окно, вижу, как она постукивает пальцами по столу, а другой рукой гладит живот, и что-то тихо ему говорит. Чёрт. Отворачиваюсь и делаю несколько глубоких затяжек. Поднимаю глаза к небу, умоляя о пощаде. Но её, похоже, сегодня не будет. Или вообще не будет.  Тушу окурок об урну и возвращаюсь в ресторан с тяжёлым выдохом. Юля даже не сдвинулась с места — знала, что я вернусь. И как же это бесит. Ненавижу себя за эту слабость. — Идём, бегемотик… что ты там хотела купить? Улыбается и как-то слишком проворно выныривает из-за стола. — Сам ты бегемотик….Начнём с кроватки? — Как скажешь. … Как и следовало ожидать, мы съехались почти сразу. Уже без лишних разговоров, ультиматумов или романтики. Просто в один день в ванной появился её шампунь. А за ним — целая армия: кремы, скрабы, умывалки, патчи, масла, какие-то ампулы с сыворотками и прочие таинственные тюбики. Сколько всего нужно женщине, чтобы умыться? В случае Юли — вагон и маленькая тележка. В гардеробной тоже произошёл переворот. Её платья, пижамы, сарафаны, а особенно туфли — чёрт возьми, их больше, чем у меня носков — вытеснили мои вещи в самый тёмный и неприметный угол. Я теперь как гость в собственном шкафу. На кухне всё тоже стало… другим. Контейнеры с надписями “без сахара”, “для смесей”, “стерильно” — и целый зоопарк бутылочек, сосок, молокоподогревателей, стерилизаторов и прочего детского барахла. Посудомойка, похоже, начала нервно подрагивать каждый раз, когда я открываю дверцу. В коридоре теперь паркуется коляска-трансформер. Стоит, как крыло от «Боинга», но зато, цитирую, “прослужит долго и супер комфортная”. Конечно. Сама выбирала. Добро пожаловать, семейная жизнь. Нет, она всё делала правильно — с заботой, продумано, с избыточной энергией, как будто готовилась не к ребёнку, а к открытию собственного детского магазина. На пороге постоянно появлялись коробки — одна за другой. Приехала ещё одна коляска — на этот раз прогулочная. Лёгкая, складная, «на случай путешествий». Потом — автокресло. Пеленальный матрас. Одеялко из органического хлопка. Пижамки на вырост. Квартира начала обживаться быстрее, чем я успевал к этому привыкать. Она, как гость, который не собирался уходить, заняла пустые углы, полки, подоконники. Почти не оставив места мне. Я стоял посреди квартиры и смотрел, как Юля кружила вокруг кроватки, которую ей только что собрал мой помощник. Такая… радостная. Наивно счастливая, будто мы действительно были той самой семьёй, про которую пишут в глянцевых статьях: «Папа, мама, малыш и новый этап жизни». Консультанты в магазине мило с ней болтали. Она легко собирала вокруг себя целую армию работников. Советовалась: какой комод лучше, какой мобиль не будет портить зрение малышке, какие игрушки безопасны с первых месяцев жизни. Смеялась, подбирала бортики в кроватку — светлые, с облачками. А я стоял рядом, с каменным лицом. Но внутри всё равно что-то дрогнуло. Может, от её лёгкости. Может, потому что это и правда было… мило. Я старался быть рядом. Присутствовать. Помогать. Не жаловаться. Но если честно — чувствовал себя чужим в собственной жизни. Как актёр, которого без репетиции вывели на сцену и вручили роль мужа и отца в пьесе, которую он не читал. Все мои реплики казались выученными по бумажке. Движения — отточенной механикой, за которой не стояло ни чувства, ни желания. Я играл, потому что должен. Потому что кто-то должен был это делать. Потому что публика ждёт. Между нами осталась память. Тёплая, почти нежная, но уже не любовь. Не то, ради чего бросают всё и бегут в дождь босиком. С ней — правильно. Уместно. Прилично. Так, как не осудят. Но от её взгляда не больно. От прикосновений — не сладко. От молчания — не тревожно. Я не ловил сообщений. Не ждал. Не вдыхал её запах украдкой. Не скучал, когда её не было рядом. Но она была беременна от меня. И теперь жила в моей квартире. С будущим, которое уже нельзя было отменить. Я смотрел, как она бережно складывает крошечные бодики в ящик комода, и в голове звучала одна-единственная мысль: «Привыкай. Втягивайся. Учись быть человеком». Потому что не каждый день тебе дают шанс вырастить новую жизнь. И пусть это не любовь. Зато — ответственность. И, может быть, именно она станет первым шагом к себе. К тому, кем ты станешь. Даже если пока не до конца помнишь, кем был. … Несмотря на уже вполне внушительную округлость, Юля не раз намекала на близость. Осторожно, с полуулыбкой, будто проверяя: вдруг я всё ещё хочу её, несмотря ни на что. Но мне даже думать не хотелось об этом. Третий триместр и секс — в голове эти понятия давно развелись по разным углам. Там, где раньше пульсировал азарт, теперь стояла неловкая тишина. И я этой тишине почти радовался. Но ночью она всё-таки приползла ко мне в постель — под благородным, почти невинным предлогом: — В твоей берлоге жутко холодно… Странно. Когда-то, когда мы трахались прямо на моём диване в гостиной — вроде как было жарко. Даже слишком. А ведь тогда была зима, отключали свет, батареи едва тлели, а окна покрывались инеем. Но ей было всё равно — она царапалась, стонала, кусала губы до крови, и могла быть огнём хоть на льду. Сейчас же — лёд возвращался. Но уже не снаружи. Неуклюже целует, пытается прижаться — живот мешает. А я, даже если бы захотел, вряд ли бы возбудился. Цепкие пальцы лезут под пижамные штаны — хватают за вялый, безразличный к ней член. — Дорогая, ты не очень вовремя. Мы спим. Но она не отступает. Устраивается удобнее, старается. Пытается разбудить во мне хоть что-то. Потом злиться, ведь тело никак не отзывается на ласку. — Да что такое? Пауза. Молчу и вздыхаю.  — А-а, так всё-таки в этом маленьком белобрысом куске говна дело, — цедит сквозь зубы.  Закрываю глаза. В голове против воли возникает его образ, хоть как бы не старался его отогнать.   — Вот видишь, не всё потеряно. Доченька, закрой уши. Мама не в себе. А я… Я завожусь не от неё. От него. От воспоминаний про его тонкие запястья и плечи. Тощий пресс. Милое личико с карими глазами. Светлые мягкие пряди, в которые так божественно приятно зарываться пальцами, когда он делает минет. Ох черт, а эти ощущения… как его мягкие губы обхватывают мой член, как он жадно принимает меня, стонет сладким голоском, выгибаясь умоляет еще и еще. Молится, сученок, будто я его Бог.  Просит. Просит поднять его на ручки. Обнять. Взять. Стиснуть до хруста костей и впиться во влажные, красные покусанные губы, ощущая кровь на языке. Целовать бледную шею, следуя языком по голубым дорожкам вен и пульсирующих жилок. Держать на руках, насаживая на себя, и упиваться мелодией его сдавленных стонов. Ощущать укусы и капли слюны на плече. Тягучей. Вязкой. Горячей.  Схватить за волосы, оттянуть и посмотреть в приоткрытые глаза. Смотреть на тронувший щеки румянец и испарину на лбу. Волосы уже влажные на затылке. Слизывать соленые слёзы, и вытирать проступившие сопли от того как сладко он сосал. Что даже дышать было сложно. И ощущаешь себя в нем. Тугом и горячем, всхлипывающем от удовольствия тельце. Слушать молитву из трех слов, и сразу исполнять желание :«Еще…прошу…еще». Спасти его. Остаться с ним.  Его не было в моей жизни уже много дней. И в каждый из них мне хотелось просто знать: он жив? Где он и с кем?  Шиплю, как кот, которому наступили на хвост. Совсем забыл, что мой самый уязвимый орган — в когтях вот этой змеи. Которая и на соблазнительницу-то не тянет, но на плотоядного зверя — ещё как. — Не улетай так далеко, Макс. Я просто вспомнила о прошлом. А ты уже, небось, в уме его раком ставишь, да? — Юля, к чему этот цирк? Я с тобой. Всё, как ты хотела. Еще одна коляска едет, манеж завтра соберу. Что тебе ещё нужно? — Хм… Может, любви от тебя? — К сожалению или к счастью, любил я тебя недолго. Хотя мог бы — всю жизнь. Она все еще водит по члену, медленно, с натужной чувственностью. Облизывает ладонь, чтоб смочить. Но мои мысли уже помогли, смазки вышло достаточно. А в цепких наманикюренных кандалах уже крепкий стояк.   И мне уже и жарко, и зло.  Интересно даже. Как это — снова трахнуть жену, но со злостью. С болью. С фантазией, как тот ублюдок, с которым она изменяла был в этой постели до меня. С моим же лицом. В моей квартире. В моей жизни. Разложил её. И вставил свой поганый хер. Тут возбуждение испаряется так же быстро, как и появилось. Юля чувствует это — и не придумывает ничего лучше, чем с огромным животом попытаться сделать мне минет. Прыскаю от смеха когда она пытается привстать и опустится ниже, тяжело пыхтя и придерживая пузик рукой. Серьёзно — выглядит комично. — Так, дорогая, давай ты прекратишь заниматься хернёй, а я закажу нам что-то углеводное. С большой колой. Хочешь? Надувается. Недовольная, демонстративно пихает меня в бок, от чего улыбаюсь снова. Сложно быть сексуальной кошечкой в постели, когда в тебе живёт другой человек. — Как хочешь. — Не дуйся. Просто сейчас… не то настроение. Натягиваю боксёры, поправляю штаны и иду на кухню. По пути чиркаю пальцем по экрану телефона. Ни одного сообщения от Тоши. Ни намёка. Ни лайка, ни точки. Полный кретин, если думаю, что он напишет. Хотя… я ведь не жду. Просто проверяю. На всякий случай. Очень надеюсь, что он просто жив. Что молчит не навсегда. Что дышит. — Макс! Макс!! Крик — резкий, будто удар током. Телефон выпадает из рук, с глухим стуком скатывается под кухонный шкаф. Разворачиваюсь — и всё внутри сжимается. Юля в дверном проёме. Ладони сжаты на животе, глаза дикие, бледное лицо, ноги расставлены так, будто она только что слезла с коня. — Макс… воды… начинается… — Чего?! Ты же говорила, у нас ещё две недели! — в груди разносится паника. — Чёрт! Быстро, в машину! … Если бы меня спросили, как всё происходило в ту ночь, когда родилась моя дочь, я бы, пожалуй, просто развёл руками. Не ни помню деталей. Ни диалогов. Ни лиц. Только оглушительную суету. Сирену в голове. Шум шин по асфальту. Мой голос, что кричал в телефон: «Мы едем! Срочно!» Потом больничные коридоры. Запах хлорки. Очередной кофе из автомата, обжигающе горький. Никотин, выкуренный до фильтра. Юля кричала. Слышал из-за двери. Восемь часов. Я не мог ей помочь. Только быть. Просто сидеть рядом — и быть. Я уснул в дурацком зелёном кресле в коридоре. Проснулся от боли в спине и чужого голоса: — Максим Сергеевич? — Что?! — вскакиваю, сердце в пятках. — Что с ней?! С ребёнком?! Всё в порядке?! — Всё хорошо. Поздравляю, вы стали отцом. У вас замечательная девочка. Не могу так говорить, но… она копия вас. Улыбается. Я киваю, но мозг всё ещё не соображает. Иду за врачом в полусне, как загипнотизированный. Родильное отделение. Пахнет кровью, лекарствами и новым началом. Юля лежит уже в палате. Бледная, измождённая. Глаза блестят от слёз. Может, гормоны. А может, всё-таки настоящее. Я наклоняюсь. Целую в лоб. — Ты большая умница. Спасибо… за дочь. И вдруг… не боль, не вина. Тепло. Чистое, как первый вдох. Я отец. И впервые за долгое время понимаю: я есть. Я живой. И у меня есть причина быть. Как только мне разрешили посмотреть на малышку, я тут же плавно иду, словно крадусь к чему-то ненастоящему.  Вижу медсестру, что подходит к прозрачной люльке. Уже укутанный в одеяльце, крохотный комочек шевелится. Она берёт её на руки… и поворачивается ко мне. — Хотите подержать? Я киваю. Молча. Сердце колотится так, будто вот-вот вырвется из груди. Руки дрожат, когда я принимаю этот крохотный тёплый свёрток. Она такая… маленькая. И одновременно огромная. Целая вселенная. Моя. У неё тёмные волосы — как у меня. Крохотный нос. Морщинистый лобик. И когда она вдруг слабо крякнула и приоткрыла глаз, я будто перестал дышать. Вот она. Жизнь, которой я ещё вчера не знал. Существо, ради которого я, чёрт возьми, должен выжить. Стать лучше. Стать кем-то, на кого она сможет однажды опереться. — Здравствуй, малышка… — шепчу. Голос предательски садится. — Прости, что немного опоздал. Она слабо дернулась, будто узнала. Или просто хныкнула от неудобства. Держу её крепче, аккуратнее. Рядом появляется Юля — бледная, в халате, но улыбается. — Как тебе имя? — спрашивает тихо. — Я думала о Кате. Или Алисе. Смотрю на дочь. — Она и без имени уже победа. Но… Алиса. Пусть будет Алиса. Юля кивает. И впервые за много месяцев между нами нет злости. Только усталость. И хрупкое чувство того, что мы всё же сделали что-то правильное. Я ещё долго не мог оторвать взгляд от своей девочки. И в какой-то момент вдруг понял — я не боюсь и не нуждаюсь больше ни в чем. Не бегу. Я здесь. И буду с ней всегда.