Vital

Вишневский шуршал на диване тетрадями и важными распечатками. Вяло перебирая струны гитары, Виталь прикидывал, какой будет реакция препода, если сказать, что домашку съели крысы. До сих пор Вишневский на его домашку не покушался, но ведь мог? Лучше бы это была домашка по французскому – хотя в этом случае реакция была бы предсказуемой. Не то чтобы Виталь не любил французский (как раз наоборот), но француженка ему не нравилась. Не нравилась манера преподавания – сухая и безразличная. Это не мешало учиться, но как-то… разочаровывало? Казалось, что француженка торопится закончить занятие и сбежать подальше от студентов, которые всё время её чем-то бесят. Из-за этого она ещё любила поорать, а Виталь с трудом выносил, когда на него орали. В этом крылась вторая проблема. Выбесить француженку было нетрудно, и Виталь делал это постоянно. То он не заметил её в коридоре и не поздоровался (какое неуважение!), то слишком пристально на неё посмотрел, то – наоборот, не смотрел в глаза, то опоздал на три минуты из-за пробок, то пропустил пару из-за студвесны, то задал глупый вопрос, то пошутил… (На прошлой неделе в ответ на вопрос, в какое время года он хотел бы посетить Францию и почему, Виталь сказал: «Летом. Потому что июнь – месяц гордости. Люблю радугу. Там, где она начинается, можно откопать горшок золота». Возможно, это стало последней каплей: француженка выразительно промолчала и с тех пор делала вид, что Виталь – пустое место. Теперь он прикидывал, не придётся ли сдавать экзамен комиссии.) Юмор бесил француженку больше всего – и на её занятиях неизменно царила атмосфера похорон: большая часть студентов скучала, самых чувствительных тянуло расплакаться, а Виталя – наоборот, заржать (или уйти, когда тон повышался критически). Похороны всегда казались ему фарсом, а на этих священник нудно перечислял все органы усопшего, ругался на ещё живых за слишком громкое сморкание в платок и с размаху шарахал по головам кадилом, чтобы не ленились скорбеть. Летом Виталь надеялся, что француженку им заменят, но чуда не произошло. Что ж, даже ему, везучему чорту, должно хотя бы иногда не везти – например, с некоторыми преподавателями. Или в любви. Последнее, правда, вряд ли можно было назвать невезением. Это была скорее закономерность: Виталь иногда смотрелся в зеркало и понимал, что от природы привлекательности ему недодали – всё ушло в чувство юмора. Вроде бы он и страшным не был, но понравиться мог, только приложив усилия. И как раз этого ему делать не хотелось. Даже ради Ирины. Особенно ради Ирины. Хотя бы потому, что на её фоне Виталь смотрелся бы сущим Квазимодо, только без горба. Ну или вообще терялся – хотя уж теряться-то он и так умел почти профессионально. (Да и самой Ирине он зачем? Как будто она не может найти себе кого получше.) Как бы то ни было, добиваться Ирины – или кого-либо ещё – Виталь не собирался даже из спортивного интереса. Этого интереса он и не испытывал, и вообще слабо представлял, зачем люди тратят столько времени и сил на брачные игры. Он мог понять, чем интересен секс (хотя проверить на практике пока не удавалось), прекрасно знал, зачем творцу муза (или муз – дело вкуса), но и всё на этом. Именно Ирину он и сделал своей музой. Она прекрасно подходила на эту роль. Недосягаемый идеал. Девушка-песня, лилия Шарона. Мягкий, глубокий и звучный голос, чёрный шёлк густых волос. Мраморные плечи, изящные узкие кисти, фигура блоковской Незнакомки. Сфумато нежного румянца, манящая яркость губ. Бездонные бархатные глаза – глаза Тамары Врубеля или его же Демона. Улыбка… Кто-то сказал бы: Джоконды – и не ошибся, но Виталь был не настолько банален. Беда в том, что он никак не мог подобрать достойное сравнение. Найдя фото Ирины – в чёрном, с открытыми плечами, в тени пышной зелени каких-то южных кустов, – он долго думал, глядя в монитор. Перебирал в уме картины и стихи. Ирина напоминала красавиц с полотен Бугро, но в ней была глубина. В голову лезли даже не портреты – фотографии позапрошлого века, с плавными переходами света и тени. Вспомнить бы, чьи… В комнату постучали. Дождавшись разрешения, вошла мама. – Любуешься? – Она осторожно обошла лабиринт для Вишневского и села рядом с Виталем, подтянув к столу пуфик. – Подруга? – Ирина. Из универа. Тоже в активе. – Дивная красота, – мягко заметила мама. В её вкусе Виталь никогда не сомневался. – Ну прямо лермонтовская Тамара, только постарше. Или Ревекка из «Айвенго». Или Царица ночи. Последнее сравнение Виталя удивило. – Она меццо-сопрано, какая Царица? Да и типаж… Мама усмехнулась. – А я не про оперу. Я к тому, что с этой красавицы можно писать персонификацию ночи, как думаешь? Виталь согласился. – Луна на чёрном бархате. Прерафаэлитам бы её в натурщицы, тому же Уотерхаусу. – Мама помолчала, будто прикидывая, где бы откопать достойного Ирины портретиста. – Нравится? Виталь кивнул. Странный вопрос – разве Ирина могла не нравиться? – То-то я смотрю, ходишь с влюблённым видом. На взгляд Виталя, его влюблённый вид ничем не отличался от обычного. – Похудел ещё… С этим он поспорить не мог, одежда в последнее время стала свободней. Но вовсе не из-за его влюблённости: Виталю просто жалко было тратить время на еду, когда его ждала куча более интересных и важных дел. Зачастую он просто забывал пообедать, а иногда и поужинать. – И, конечно, даже не пытался что-то с этим сделать? Поухаживать, признаться? – Это было утверждение в форме вопроса. Ответ мама знала и так. – Зачем? – Видишь ли, некоторые люди, когда влюбляются, стараются понравиться, построить отношения. Или это не твой метод? – Влюблённость ни к чему меня не обязывает. К тому же Ирина не свободна. Виталь, конечно, с её парнем знаком не был, но слышал, что он существует. И из-за него Ирину невозможно было поймать на перемене, чтобы обсудить парочку важных вопросов, связанных с активом. Поэтому – и только поэтому – Виталя этот неизвестный парень самую малость бесил. – То есть ты уже сдался? И даже не попытаешься? – Зачем? Меня всё устраивает. Я и так могу на неё любоваться, общения тоже хватает. Мама вздохнула. – Виталь, ну хоть мне-то не ври. И себе тоже. – Ты о чём? – О том, что «всё устраивает». Возможно, и есть люди, которым хорошо в одиночестве, и никто им не нужен. Но ты не такой. – Такой. – Неправда. – И я не одинок. Мама, к счастью, не стала указывать на явное противоречие. Лишь уточнила: – Ты про своих друзей, которые существуют только в интернете? Виталь раздражённо фыркнул. – Не только. Некоторых ты лично знаешь. (И неважно, что он с ними общается только в интернете.) Мама улыбнулась, глядя на него, как на капризного ребёнка, не желающего признавать, что дважды два – четыре. Но тему развивать не стала – вернулась к тому, с чего начала: – Я всё-таки говорила про любовь. – Странная тема для разговора. Не терпится внуков понянчить? – Упаси боже! – предсказуемо испугалась мама. – Становиться бабушкой мне ещё рано. – Мы живём в свободной стране, ты всегда можешь стать дедушкой. Мама продолжала, будто он и не открывал рта: – Но нельзя же быть таким застенчивым! Нельзя только наблюдать издалека. Так и вся жизнь мимо пройдёт, а ты?.. Виталь пожал плечами: пусть проходит, ему же спокойней. Но маму это не устраивало: – Допустим, сейчас тебе интересно другое, но рано или поздно захочется большего. И ты даже не попытаешься? – Мама выдержала театральную паузу (Виталь не впечатлился), вздохнула и покачала головой: – Поверь мне, малыш: ты не хочешь стареть в одиночестве. Виталь не видел ничего плохого в одиночестве, но он и стареть не собирался – точнее, всерьёз сомневался, что доживёт до старости. По закону сохранения энергии он просто обязан исчерпать своё везение годам к тридцати, максимум сорока, и умереть от сепсиса, поцарапавшись ржавым гвоздём. Или от потери крови, когда лопнувшая струна распорет ему артерию. Или от тромбоэмболии. Но почему маму так беспокоила его оторванность от жизни? Почему умная и чуткая женщина не могла – или не хотела – понять, что Виталя такое положение дел полностью устраивает? К счастью, дальше редких и ненавязчивых сетований мама не заходила, но было бы совсем прекрасно, если бы она просто расслабилась и дала Виталю самому портить свою жизнь – раз уж была уверена, что он её непременно испортит. В конце концов, он уже совершеннолетний. – Виталь? – позвала мама, устав от молчания. – Ты ещё здесь? Ему просто надоело спорить. – Am I sittin’ in a tin can, – отозвался Виталь. – Ну и сиди. Надеюсь, тебе там удобно. А я пока с тобой поговорю, ты не против? Виталь пожал плечами. Мамин повседневный тон не предвещал беды. В конце концов, если бы это была ситуация из разряда «нам нужно серьёзно поговорить», мама не стала бы тратить время на болтовню о любви. – Тебе случайно отчим не нужен? Виталю показалось, что он на минуту оглох. Возможно, так ощущается баротравма – когда лопаются барабанные перепонки: так же звенит в ушах и нет понимания, что произошло. Виталь даже успел удивиться, почему кровь не течёт. Затем он попытался осознать, как они к этому пришли. Мама спрашивала явно не из простого любопытства. Похоже, всё зашло уже очень далеко – и хорошо бы обойтись без братиков-сестричек в обозримом будущем. Хотя последнее, конечно, маловероятно, учитывая мамино прохладное отношение к детям, особенно маленьким. (Виталь не зря считал себя везунчиком: он не только оказался самым шустрым из братьев-сперматозоидов, но и в дальнейшем не был вычищен из матки, выброшен в мусорный бак или хотя бы оставлен в роддоме. Хотя имел все шансы.) Мама смотрела на Виталя очень спокойными глазами. Слишком спокойными. Слишком прозрачными. И слишком размеренно дышала. Похоже, не только для него этот разговор был тяжёлым. Сухо кашлянув (слух вернулся), Виталь поинтересовался очень ровным голосом: – А что, есть выгодные предложения? По акции? (Никакой отчим ему не сдался даже с доплатой.) – Представь себе, даже несколько. Вероятно, я как-то особенно эротично рассказываю о россике. Или обстановка там особенно интимная? Почему-то все начинают со мной флиртовать именно в этом зале. В первом зале главной постоянной экспозиции. Виталь невольно восхитился своей мамой, жалея, что не имеет возможности оберегать её от чужого внимания. – Горячие у тебя ухажёры, время терять не любят, – пренебрежительно фыркнул он. – Хоть бы кто до авангарда дотерпел. Хоть бы у кого хватило силы воли, чтобы в художественном музее рассматривать картины, а не экскурсовода. Виталь от всей души не понимал этих людей. Как бы ни была привлекательна его мама, разве её можно сравнить с «Королём Альбертом» Репина или «К венцу» Маковского? В конце концов, можно же и после экскурсии… Варвары. Ни малейшего представления о культуре и прекрасном. – Знаешь, твоего отца никто не переплюнет, – усмехнулась мама. – Он ко мне приклеился ещё на улице. А вот отца лучше было не упоминать. Не сравнивать. Виталь медленно выдохнул через нос и продолжил почти безразлично, как будто его не перебивали: – С другой стороны, музей хотя бы не электричка. – Я к чему, собственно, веду. – Это она только переходит к делу?! – В субботу к нам кое-кто зайдёт на чай. Виталь усилием воли заставил себя разжать стиснутые зубы. Ещё пара таких новостей – и у него треснет эмаль. – Угрожаешь? – Предупреждаю. Чтобы ты был готов. О да, Виталь к тому времени основательно проварится в собственном соку и прожарит стул для гарнира. – У меня репетиция, – соврал он, не моргнув глазом. Не помогло. – Нет уж, родной, ты мне нужен. Будешь стращать непуганых кавалеров. – Бабушка лучше справится. – Плохо ты её знаешь. Этот кавалер ей сразу очень понравится, он производит самое благоприятное впечатление. И, кажется, действительно вполне приличный человек. Сейчас бы сыграть на флейте – пусть не только ему будет плохо. Или всё-таки надо было делать волынку. – То есть ты уже сдалась. – Я пока не вижу причин для отказа. – А простое «нет» уже не работает? Нужна железная аргументация на бланках с печатями? Мама его выпад проигнорировала. – Кстати, он знает, что у меня есть взрослый сын, но не верит, что у тебя невыносимый характер. Покажешь класс? – Непременно, – мрачно пообещал Виталь. – Предупреждаю: надо стараться. Мой кавалер – учитель истории с двенадцатилетним стажем, обычными вредными подростками его не испугаешь. Заметив, что начал безотчётно наигрывать «Лесника», Виталь отставил гитару. – Если разрешишь вернуться к опытам, я устрою ему жаркую встречу. Целый фейерверк. (Последний такой опыт Виталь провёл пять лет назад – и чудом не лишился кистей и глаз, когда самодельная бомба рванула у него в руках. Тогда он понял, что родился не в рубашке, а в бронежилете. Потом отец немного побеседовал с ним об ответственности и вообще о том, как правильно думать головой. А для мамы они сильно смягчили картину, чтобы не слишком беспокоилась.) – Но-но! – мама почти рассмеялась, не веря в серьёзность его намерений. – Пироман несчастный, нам в этом доме ещё жить. – Кому «нам» – кровавым ошмёткам? Мама посмотрела на него строго и устало. – Дитя моё, похоже, мы с отцом слишком много тебе позволяли. Приди в чувство, пожалуйста. Ты с матерью разговариваешь. Виталь отвернулся, уставился в монитор – на Ирину. Не видя. Легче не стало. Одно было ясно: Виталя поставили перед фактом, и он при всём желании ни на что не повлияет. Он может разве что уйти в сторону и не мешать – или испортить отношения с единственным близким человеком. И он уже не маленький ребёнок, которому могли простить и ревность к чужаку, и недоверие, и обиду на маму. Назвался взрослым – веди себя по-взрослому, даже если хочется спрятаться в шалаше из одеял и заглушать рыдания плюшевым тюленем. (Да и тюленя давно нет. Как и того чужака, который стал роднее всех.) Но Виталь не был бы собой, если бы сдался так скоро. Хотели демонстрации характера? Её и получат. – Ты ещё помнишь его? Отца? Тишина вдруг сгустилась, потяжелела, стала почти осязаемой – будто Виталь засунул голову в грозовое облако, холодное и сырое. Даже не видя, он понял: у мамы заблестели глаза. И тут же захотел себе врезать. Жаль, что мама никогда не поднимала на него руку, хотя Виталь порой заслуживал хорошего леща – такого, чтобы в ушах зазвенело. Вот и сейчас… – Виталь, три года прошло. Я его очень любила, – голос мамы дрогнул, – и люблю, но давай ты ещё похоронишь меня с ним? Заживо? Мне всего сорок, я жить хочу. Долго сидели в этой тяжёлой тишине. Дождавшись, пока они оба остынут, мама заговорила снова: – Я не заставляю тебя его любить и звать папочкой. Просто не надо воспринимать его как врага – и меня с ним заодно. Пожалуйста. А как его воспринимать? Виталь спал в палатке, затерянной в глухом лесу, а снаружи кто-то начал потихоньку, украдкой, взрезать брезент. Но если рассказать об этом маме – услышишь, что пора уже перестать бояться подкроватных монстров. – Я точно знаю, что тебе понравится, – вдруг улыбнулась мама. – Он носит на работе конверсы и косит под Десятого Доктора. И правда немножко похож, только по школе не бегает. Ну, почти, – она мягко рассмеялась. – Дети его обожают. – И никто не клюёт в темечко за внешний вид? – спросил Виталь без интереса. Мама пожала плечами: – Клевали, но смирились. Он же не в балетной пачке на урок приходит. Решили, что проще махнуть рукой, чем искать равнозначную замену. – Двенадцатый Доктор всё равно лучше, – угрюмо соврал Виталь. Или не соврал. Ему нравился шотландский акцент. Что-то дёрнуло за штанину: крысец подкрался незаметно. Вишневский быстро вскарабкался на колено Виталя, а затем и на плечо – как будто чувствовал, что хозяину нужно утешение. Пощекотал усами шею, ткнулся носом в челюсть. Виталь накрыл его ладонью, погладил большим пальцем между ушами. От крысьей ласки защипало в носу. – Какой он у тебя умница, – умилилась мама. – Ладно, не буду мешать вашим нежностям. Поднявшись, она чмокнула Виталя в макушку и тихонько прошептала: – Я тебя понимаю. И ты меня пойми. Он не хотел ничего понимать, но кивнул. Спорить всё равно бесполезно. Бархатный взгляд Ирины был сочувственным и в то же время укоризненным: так добрый детский врач смотрела на пятилетнего Виталя, боявшегося уколов до истерики. Она будто говорила: «Такой большой мальчик, а так капризничаешь. Ты же мужчина! Терпи». Казалось, что Ирина сейчас не на его стороне – возможно, потому что женщина. Или потому, что она всегда смотрела на Виталя немного снисходительно, как старшая сестра или заботливая мама. (Вот оно. Мягкую и бесконечно мудрую улыбку Ирины художник Ренессанса мог бы позаимствовать для Мадонны.) Виталь долго сидел не двигаясь, медленно и глубоко дыша. Ждал, пока опадёт колючий ком, застрявший за грудиной. Он как никогда остро чувствовал себя чужим, покинутым и одиноким. Отца не было рядом больше трёх лет, но всё это время он был с ними. В них. Пустота, оставленная им, была осязаемой, кровоточащей раной. Она кричала о нём. О том, что он был. О том, как много места он занимал в их жизни. Как он был нужен. И теперь от этой пустоты хотят избавиться. Заместить её. Впустить постороннего, который никогда, ни при каких условиях не сравнится с отцом. Не сможет стать даже бледным подобием. Таких, как отец, нет и больше не будет. Его никто никогда не заменит. Ни для кого из них. Но после всей любви, что ей дарил отец, мама соглашается на жалкий суррогат. Лучше уж стареть в одиночестве. (Или всё нормально и правильно, и это не мир, а сам Виталь сходит с ума?)