Vital

В ту ночь Виталь не спал. Потом весь день смотрел на мир как из аквариума: всё немного плыло, преломлялось под странными углами, свет тускнел и звуки приглушались. На репетиции хора Ирина бросала на Виталя очень, очень удивлённые взгляды. Он и правда вёл себя странно и сам себе напоминал француженку в её худшие дни. Виталь не орал – для этого у него не было вокальных данных, – но с нехарактерной для себя ожесточённостью критиковал мельчайшие ошибки, на ровном месте придирался к почти идеальной технике солистов, запугивал впечатлительных дебютантов строгостью жюри и едва удерживался от перехода на личности. И старался не приближаться к Ирине. Возможно, последнее удивляло её больше всего. В конце репетиции ошалевший от такого руководства хор исполнил «Drunken Sailor» безупречно: светло и задорно, ни в одном месте не сфальшивив. Жаль, что это больше не могло повториться. – У тебя всё в порядке? – обеспокоенно спросила Ирина, после репетиции догнав Виталя на улице. Тот кивнул и ускорил шаг. – Виталь, притормози. Ну погоди, а? – теперь Ирина уже почти бежала. Пришлось замедлиться – не хватало ещё, чтобы она покалечилась на своих каблуках. – Спасибо, так намного лучше. Что случилось? – Ничего. – Ну конечно. – Ирина остановилась, чтобы отдышаться. Виталь подавил желание уйти вперёд. – Поэтому ты сам на себя не похож. – Тебя не касается. – Не касалось бы, если бы ты не руководил моим хором. – Ирина снова глубоко вздохнула. – Просто учти на будущее: людям не нравится, когда на них рычат без причины. Не знаю, кто и чем тебя обидел, но срываться на непричастных – последнее дело. Особенно если они – твоя команда. – Это всё? Ирина казалась почти оскорблённой. – Я же помочь хочу! – тихо сказала она с упрёком в голосе. Виталь отвёл глаза. И почему он всегда должен чувствовать себя виноватым? Особенно когда его зачем-то пытаются лечить. Без спроса. – Спасибо за комментарий. Со своими… делами я разберусь сам. Это всё? Ирина разочарованно вздохнула. Возможно, она сказала бы что-то ещё, но её окликнул незнакомый голос. Наверно, тот самый парень, с которым она тусит каждую перемену. Виталю меньше всего хотелось с ним знакомиться – ни вообще, ни тем более сейчас. Махнув Ирине вместо прощания, он ушёл. Весь вечер Виталь следовал завету Бродского: не выходил из комнаты. Он сделал всю домашку на неделю, поиграл на флейте, пока измученная мама не взмолилась о тишине, раньше срока закончил перевод на заказ, набросал кусок сценария для студвесны. Поздно ночью ему уже нечем было себя занимать, а заснуть он и не надеялся. Блуждание по интернету с открыванием бесконечных вкладок и бездумным их обновлением не добавило Виталю ни собранности, ни пищи для ума. До утра он лежал с включённым ночником, тяжело смаргивая ощущение песка под веками. За окном бесшумно падали хлопья первого снега. В ухо сопел пригревшийся на подушке Вишневский. Хотелось уснуть. Закрыть глаза, отключиться от этого мира, ни о чём не думать и не мучиться хотя бы несколько часов. Но сон не приходил. Виталь умел проваливаться в себя так глубоко, что реальность переставала существовать. Он видел сны наяву, с открытыми глазами: перед внутренним взором мелькали лица и фигуры, пейзажи и интерьеры, сюжеты и абстракции. Виталь проживал историю за историей в своей голове. Особенно он преуспевал в этом в школе, когда на уроках становилось скучно. За ловлю ворон Виталь хватал двойки, которые безуспешно пытался скрыть от отца. Поначалу пытался. Потом перестал. – Почему ты меня обманывал? – негромко спросил отец, присев перед Виталем-первоклашкой на корточки и глядя ему прямо в глаза. – Чем я это заслужил? Твоё недоверие? Виталь угрюмо молчал. Пытался, но не мог отвести взгляд. – Ты думал, что я тебя ругать буду? Наказывать? Виталь, ответь, пожалуйста. Виталь? – он взял руки Виталя в свои – большие и тёплые, с твёрдыми мозолями на подушечках пальцев. – Я тебя когда-нибудь обижал? Виталь покачал головой. – Тогда в чём дело? Я понимаю, почему ты маме не рассказывал: расстраивать не хотел. Так? Кивок. – Меня тоже не хотел расстраивать? Не молчи, сынок. Поговори со мной. Я хочу понять. Мне очень важно тебя понимать, помнишь? Виталь сморгнул горячую влагу с ресниц. Просипел почти беззвучно, борясь со вставшим в горле комом: – Боялся. – Меня? – поразился отец. Даже как будто сам испугался. Виталь торопливо замотал головой. – Тогда чего? – Что ты уйдёшь. Отец сел рядом с ним на диван, притянул Виталя к себе на колени – в тёплые и крепкие объятия. Слегка покачал, поглаживая по спине, успокаивая и утешая. Виталь уткнулся носом в его шею, дыша родным запахом. Отец пах теплом, горьковатым кофе, немного канифолью и театральной пылью. Самим собой. Любовью и домом. – Что бы ты ни натворил, ты всегда будешь моим сыном, – прошептал отец в макушку Виталя. – Я не уйду. Никуда и никогда. Обещаю. Если только вы сами не захотите, чтобы я ушёл. Они не хотели. Виталь не хотел. Мама тоже… до поры до времени. …Виталь умел проваливаться в себя, забывая обо всём, но этой ночью не получалось.

***

Голова после двух бессонных ночей гудела, как колокол. Тупая боль поселилась за глазами, над переносицей и в затылке. К концу третьей пары в глаза хотелось вставить спички, чтобы веки не так быстро схлопывались. Виталь имел неосторожность глянуть в зеркало и восхитился своей непривычной яркостью: круги под глазами поражали глубиной оттенков фиолетового, а белки и веки – кричащей розовизной. На фоне сероватого лица и синюшных от холода губ естественные краски казались неумеренно нанесённым макияжем. («Ты чего курил?» – «Чего-чего, бамбук. Знаешь, сколько опилок от флейты осталось? Могу подогнать, недорого».) Весь день Виталя опекала Марго: подсказывала, в какую аудиторию идти, куда смотреть в учебнике, какое задание делать. Даже заставила выпить кофейной гадости из автомата. Виталь подчинился только потому, что нуждался в тепле и хоть какой-то встряске. Потом пришлось уже через силу выпить горячего шоколада, чтобы прогнать изо рта неприятное послевкусие. (Виталь терпеть не мог кофе. Даже с сахаром, молоком или сливками. Даже из свежемолотых зёрен, по всем правилам сваренный отцом в джезве. Отец только посмеивался, когда Виталь начинал морщить нос, и добавлял в свой кофе красный или чёрный перец. Виталь чихал – всерьёз или понарошку, – и отец торжественно обещал сварить ему сладкого-сладкого какао. И варил. И Виталь его пил, потому что было вкусно. И пофигу, что ему уже было пятнадцать лет, а не пять. Вкуснее какао в его понимании был только чай с барбарисом.) На улице лежал свежий снег. Чистый, холодный и мокрый – в самый раз, чтобы зачерпнуть горсть с перил крыльца и умыть горящие глаза. Стало немного легче, но всё ещё хотелось упасть в этот снег, зарыться в него целиком и заснуть. Навсегда. Кто-то за спиной Виталя громко радовался приходу зимы. Кто-то сетовал на начало очередного сезона игры «Угадай, под каким сугробом твоя машина». Паша брюзжал просто потому, что был Пашей: – Опять сугробы по колено, чистить ни фига не будут, опять заносы, пробки, гололёд, сосульки, опять околевать на остановке, а в унике мы вообще все сдохнем, потому что топят через задницу… – Па-аш? – позвал Виталь, на ходу соображая, чего ему, собственно, надо. – Помнишь, ты мне желание должен? Паша стал ещё угрюмее. – Серьёзно, блин? Полгода прошло. Виталь и сам уже почти забыл, что Паша ему что-то задолжал. Сначала хотелось выдумать что-нибудь эдакое, но всё «эдакое», что приходило в голову Виталю, в теории могло спровоцировать у нестабильного одногруппника нервный срыв, депрессивный эпизод или ещё какую специфическую реакцию. Зато в начале осени Паша его здорово развлёк, дёргаясь каждый раз, когда Виталь к нему обращался. – Мы о сроках не договаривались, – заметил Виталь, фоном обдумывая, что бы такое безобидное загадать прямо сейчас, чтобы потом его не обвинили в доведении до самоубийства. – Народ, что скажете? Естественно, группа была на стороне Виталя. Зрелищ хотелось всем, и даже без хлеба. – Ладно, фиг с тобой. Давай своё желание. Только без этих твоих… – Слепи снеговика. – Чего?.. – Кого. Снеговика. Можно снежную бабу – на твой вкус. Лишь бы было с кем снять стресс. Паша мрачно оглядел хохочущих одногруппников, снова уставился на Виталя исподлобья: – Издеваешься? – Издеваюсь, – кивнул Виталь. – Приступай. С таким раздражением снеговиков ещё не лепили. Виталь меланхолично наблюдал с крыльца, понемногу начиная замерзать. На счастье Паши, скоро к нему присоединились несколько одногруппников, и неопрятная куча снега, напоминающая скорее перекошенный термитник, наконец обрела вменяемую форму, в которой угадывались три шара с двумя культями на месте предполагаемых плеч. Нос сделали из еловой шишки, глаза и рот – из обломков тонкой веточки. – Доволен? – буркнул Паша, отряхивая покрасневшие руки. – Это ты должен быть доволен, – пожал плечами Виталь. – Ты же развлекался, не я. – Да пошёл ты! – выплюнул Паша и сам направился в сторону ворот. Виталь покачал головой: – Нет. Паша безнадёжен. – Чего ты от него хотел? – с недоумением спросила Марго. – Веселья. Оптимизма. Хотя бы лёгкого пофигизма. С ним рядом молоко киснет. Отец часто повторял за Мюнхгаузеном: «Улыбайтесь, господа!» Виталь подозревал, что разочаровывает его своей вечно каменной физиономией, но ничего с собой поделать не мог. А Паша, казалось, жил в параллельной реальности, где лучше невыразимо ужасного было просто плохое, а позитива не было вообще. – Да и ну его, пусть себе ноет… – Жаль его. – Странные у тебя методы. Карательная психиатрия, – вмешалась непонятно откуда взявшаяся Ирина. – Сам не хочешь, чтобы к тебе лезли, а других… – Чтоб я добровольно отказался от такого развлечения? – перебил Виталь. – Да ни в жизнь. Ирина неприязненно скривила губы: – Виталь, не будь козлом. Тебе не идёт. И ушла. Впервые Виталь не проводил её взглядом. Запрокинув голову, он глубоко вдохнул, выдохнул через рот белёсый пар – но то, что ворочалось за грудиной, вместе с ним не вышло. – Да что с тобой такое? – опасливо спросила Марго. Будто не могла понять, хочется ли ей остаться рядом и как-то помочь или исчезнуть, пока Виталь не придёт в себя. – Вчера был весь загруженный, сегодня вообще дохлый, теперь ещё это. У тебя всё в порядке? – Погода нелётная. Забей. Ему адски хотелось спать. Дома он упал лицом в подушку и наконец-то отключился.

***

Виталь проснулся в четвёртом часу утра с тяжёлой головой. Опять. Что спишь, что не спишь – результат одинаковый. Зато хоть дичь никакая не снилась. Вставать было ещё рано, а уснуть больше не получалось. Виталь пытался думать. О грядущей субботе, о потенциальном отчиме, о маме… На её образе мысли стопорились и приходилось возвращаться к предыдущему пункту. Злиться на маму у Виталя всегда получалось плохо. Да и злиться-то было бессмысленно. Виталю нужна была холодная голова, чтобы придумать, что делать со всей этой ситуацией. С одной стороны, понятно, что: устроить стресс-тест, как и просила мама, и постараться сделать так, чтобы её кавалер этот тест провалил. Но какими должны быть конкретные шаги? Виталю ничего не приходило в голову. Да и в какую сторону думать вообще? Потенциально эффективные действия, которые мог предпринять Виталь, были негуманными, а менее радикальные могли и не сработать: вряд ли мамин кавалер был особо впечатлительным, с его-то стажем. У всех учителей Виталя нервы были как корабельные канаты – с другими в школе не выживали. За пару минут до будильника, в сонном полубреду, Виталь додумался до того, чтобы попытаться этого кавалера соблазнить: авось испугается и сбежит. Кому понравятся неуклюжие домогательства, да ещё от Виталя? Но тут был риск по-настоящему обидеть маму, и от идеи пришлось отказаться. По пути в универ ничего лучше в голову не пришло. Всю пару испанского Виталь не мог сосредоточиться, несмотря на глубочайшее почтение к Главному и интерес к языку. Он даже ухитрился забыть спряжение глагола «ser», за что Никонов с удовольствием на него наорал. После пары Главный задержал Виталя и сразу наехал с вопросом: – Хто котёночка обидел? Ты шо за барабашка, куда моего студня дел? Промямлив что-то про осеннее обострение, Виталь попытался слинять. Его не пустили: прочитали цветистую нотацию о том, что личная жизнь не должна быть помехой учёбе, и велели готовиться к конкурсу декламации поэзии на романской кафедре. («Поищи чего-нить из Превера, тебе его верлибры зайдут. Он капец лаконичный – ни одной лишней запятой; учись у великих. Насчёт испанского: бери из «Цыганского романсеро» шо хошь… Про жандармерию? Да пжалста, можешь даже под гитару, но не дай тебе боже хоть звуком соврать – за Лорку пр-рокляну!») Виталь, порядком задолбавшийся за последнее время и уже не способный к умственной работе, всю следующую пару французского читал под столом Превера (ему действительно понравились его верлибры без знаков препинания). Хотелось любым способом отвлечься. Перед звонком он наткнулся на стихотворение с многообещающим названием «Familiale» – «Семейное». Виталь даже не почувствовал раздражения: на это не осталось сил. Однако сюжет прекрасного в своей простоте стихотворения понравился ему больше реальности. Если бы вместо отца тогда похоронили Виталя, всем было бы намного легче. В первую очередь – самому Виталю. Да и маме тоже. Только отец бы расстроился… …По дороге домой Виталь решил, что Вийон подходит его имиджу больше Превера. Например, «Баллада поэтического состязания в Блуа». Потерянность лирического героя всегда казалась близкой и родной.

***

В субботу Виталь был невыносим с самого утра. Конечно, он был таким уже не первый день и вообще большую часть жизни, но теперь превзошёл самого себя. (– Виталь, имей совесть, а? – Имею во все дыры.) Когда мама, не выдержав, попыталась его упрекнуть – или приструнить, – он ответил, не скрывая издёвки: – Ты вроде хотела, чтобы я «показал класс»? – Ну не мне же! – Ему тоже достанется, не сомневайся. А кто любит, должен разделять участь того, кого он любит. – Ну спасибо, сынок. – Пожалуйста. Мама больше ничего не сказала, но на лице у неё было написано: «Вот почему я не хотела детей». Виталь не стал её этим попрекать: оно к делу не относилось. Бабушка благоразумно держала рот на замке и вообще старалась не отсвечивать. Не то чтобы Виталь её как-то терроризировал – нет. Это она его терроризировала в детстве, пока не появился отец, а Виталь на память – и злопамятность – не жаловался. В общем, бабушка знала, что уж ей-то он не постесняется отгрызть руку по локоть, считая себя в своём праве. (А нечего было травить ребёнка за его туманное происхождение, как будто это он был виноват в мудачестве папаши. Маме доставалось не меньше – уже за то, что «нагуляла», – и это Виталь бабуле тоже не простил. И не простит.) Что ж, сегодня Виталь был в настроении вспомнить все старые обиды и отыграться на всех и за всё. Всё, что копилось в нём не один день, требовало выхода. Жаль только, Виталь так и не придумал, что ему делать. Чем ближе стрелки приближались к часу икс, тем сильнее он убеждался в том, что не хотел делать ничего. Только исчезнуть. Оказаться там, где никто его не найдёт и не потревожит. Желание сбежать от всего и всех было для него привычным и понятным. Если не получалось отдалиться от мира физически, Виталь углублялся в себя. Когда гость наконец явился, Виталь заперся в комнате и упрямо игнорировал просьбы мамы выйти и присоединиться к чаепитию. – Ну Виталь! – взмолилась мама в очередной раз. – Выйди хоть поздороваться. Пожалуйста. Ты обещал. После долгой паузы послышался мамин вздох и приглушённое, явно обращённое не к Виталю: – Ушёл в свою обиду. Ответ – мужским голосом – был громче: – Ну не хочет молодой человек меня впечатлять. Обойдусь. Он не ярмарочный жонглёр, ему за развлечение публики не платят. Виталь повёлся. Вот прямо встал, открыл дверь и явился пред ясны очи… всех. Только взглянув ему в лицо, мама тихо вздохнула. Но Виталь смотрел не на неё. – Решили поиграть в доброго и злого копа? Незваный гость склонил голову набок, смерил Виталя оценивающим взглядом. Укоризненно заметил: – Ну, знаешь, твоя мама уж точно не злая. На меня огрызайся, если я так бешу, а её не обижай. Он бесил, ещё как. Уже одним видом. Высокий, даже чуть выше Виталя. Тощий… ну, как Виталь. Лицо несуразное, всё из острых углов и бледных веснушек. На Доктора похож? Да щас! Ни капли. Ещё и гуманитарий. Соломенные волосы, стянутые в микрохвостик, и, чёрт возьми, бачки. Рыжие. Аккуратные, чтоб их, как по трафарету. Урод. Мама сказала, ему тридцать пять. Отцу было меньше, когда он умер. Ну почему так?! Почему не наоборот? Хотелось разрыдаться от бессилия. Виталь ещё никого так не ненавидел. – Ладно, раз уж юноша явил себя, – незваный гость покосился на маму, – мы могли бы с ним обменяться парой слов. Наедине. Виталь пожал плечами. Захлопнул дверь и опёрся на неё спиной, давая понять, что на свою территорию посторонних пускать не намерен. Мама снова тихо вздохнула и ушла на кухню, заодно вынудив бабушку убрать свой любопытный нос из коридора. Дверь закрылась. – Дмитрий. Можно без отчества, – представился гость, не протянув руки. И правильно: Виталь бы её не пожал. Сам Виталь представляться считал излишним: кому надо, те и так знают, кто он и зачем. Поэтому повисла пауза. Не слишком долгая, к сожалению. – Меня в общих чертах ознакомили с историей вашей семьи, – начал Дмитрий Без Отчества. Виталь удержался от гримасы. Ну конечно, он же историк. Вот ему и выдали историю. – Так вот. Я не заменю тебе отца, не собираюсь даже пытаться. Я здесь вообще не для замены. Ну хоть на это мозгов хватило. – Я люблю твою маму и сделаю всё, чтобы она была счастлива. Виталь никогда не понимал людей, которым для счастья нужны другие люди. Ему казалась странной сама концепция счастья за счёт кого-то постороннего – и вообще чего-либо, идущего извне. (Если этот демагог и на уроках несёт подобную чушь, странно, что дети ещё не закидали его тухлыми помидорами. Или хотя бы грязными ластиками. Тяжеленными, со слоном.) – Тебе я не враг, но если захочешь воевать… – Дмитрий пожал плечами. – Ну, попробуй. Возможно, мама в конце концов выберет тебя – только что дальше? Будет ей хорошо от этого? А тебе? Совесть не загрызёт? В детстве Виталь утверждал, что совесть ему не нужна – есть же папа. Теперь говорил, что такой дефицит ему не завозят. Врал, конечно, но продолжать общение с этим персонажем ему не хотелось, поэтому он ответил просто: – Окей, я вас понял. Удачи на личном фронте. Дмитрий кивнул и развернулся, чтобы уйти. Вспомнив об одной важной детали, Виталь добавил ему в спину: – Предохраняйтесь только надёжней. Двойным голландским методом. Дмитрий обернулся, приподнял бровь: – Это что сейчас было? – Совет по технике безопасности. – А если мы ему не последуем? – с нахальным видом поинтересовался Дмитрий. – Что ты сделаешь? – Я? – Виталь широко улыбнулся, чувствуя непривычное натяжение в мышцах лица. Сухая кожа на нижней губе треснула с уколом острой боли. – Ничего.

***

Гость наконец-то свалил – Виталь слышал, как его провожали. Потом убрались на кухне и затихли. Мама к Виталю не зашла. Очевидно, понимала, что разговора у них сегодня не получится. Завтра, скорее всего, тоже. Вишневский залез на Виталя и улёгся у него на груди – будто чувствовал, что хозяину плохо. Виталь с благодарностью погладил его по шелковистой шёрстке, в которой становилось всё больше белых волосков. Проворковал вполголоса: – Моя ты сердечная мышица. Слёз не было. Обида, боль, тоска, одиночество стояли в горле комом, мешая глотать, но глаза оставались сухими. Виталь плакал редко. С детства привык утрамбовывать эмоции в себе, чтобы они не вылезали наружу – ни словами, ни слезами. Отец так и не смог это исправить, научить Виталя принимать и проявлять свои чувства. Виталь их понимал, рассортировывал, обозначал, стараясь быть честным с собой. Но проживать по-настоящему отказывался. Его чувства были слишком сильными. Он слишком легко терял над ними контроль. Они делали его слишком уязвимым. Вечер тянулся. Лёжа на диване, Виталь будто дрейфовал в густом киселе, потерявшись во времени и пространстве. Он почти не ощущал собственное тело. От его физической формы осталось одно небольшое пятно – то, на котором распластался тёплый, дышащий, расслабленно-жидкий Вишневский. В этом оцепенении Виталь провёл почти всю ночь. К утру закоченел без одеяла. В голове толклись образы, от которых хотелось отмахнуться: мама в свадебном платье, чужой человек в их квартире, на их кухне, варящий себе кофе в отцовской джезве, ведущий себя как дома… Крепко зажмурившись, до цветных пятен под веками, Виталь медленно выдохнул. Плевать. Пусть живут как хотят. Взрослые люди, как-нибудь разберутся. Но лучше как-нибудь без Виталя. Он всё же заставил себя пошевелиться. Дотянувшись до телефона, набрал сообщение подруге, с которой не виделся с июля – со времён волонтёрства в музее. Виталь: Ты всё жалуешься, что одной жить скучно и дорого. Я подойду на роль компаньонки, если юбку надену? Одногруппница Милены, с которой они вместе снимали квартиру, недавно переехала к своему парню. После этого Виталь узнал, что Милена боится темноты и подозрительных шорохов в пустых комнатах. Когда он признался, что сам порой включает свет посреди ночи, потому что в тёмных углах под потолком ему мерещатся то ли корни, то ли тентакли, подруга ему не поверила. (Ему иногда снилось, что он падает спиной вперёд в бездонную кроличью нору. Узкий прямоугольник неба становится всё выше, края ямы смыкаются, и существа, достойные кисти Босха, тянутся к Виталю из земляных стен.) Сейчас Виталь не видел ничего потустороннего, хотя голубоватый в темноте белёный потолок давил, если смотреть вверх не моргая. Сдёрнув со спинки дивана мягкий плед, Виталь закрыл усталые глаза и медленно погрузился в тяжёлую дрёму под тихое сопение Вишневского и гудение так и не выключенного компьютера.

***

Утро было серым, за окном сыпал мелкий снежок. Вставать не хотелось, хотя от долгого лежания в одной позе адски ломило спину. Но Виталь всё же заставил себя подняться, вернуть Вишневского в клетку и хотя бы сходить в туалет. Появившись в сети, Милена ответила не сразу – возможно, протирала глаза и подбирала челюсть. Милена: Я всегда подозревала, что в душе ты трансвестит. Все эти разговоры про КиЛт ЭтО кРуТо были неспроста Или дело не в челюсти, а просто сначала Милене пришлось проржаться. (Не так давно она призналась, что в самом начале их знакомства, когда Виталь начинал её пугать, она представляла его в свадебном платье и угорала. Чувствовать себя каким-то боггартом оказалось забавно, хотя и неожиданно: он так и не понял, чем ухитрился её напугать.) Виталь: Ну? Милена: Хозяйка не против, если будешь платить вовремя и не будешь разводить срач Милена: Не перепутай, где там НЕ Цена оказалась приемлемой. Деньги у Виталя были: сбережения от подработок, которые пока не на что было тратить, и наследство от отца – на самый крайний случай. Придётся в ближайшее время найти постоянную работу. Репетиторством, что ли, заняться? Уроки английского, игры на гитаре… Не суть. Можно и дворником, какая разница. Виталь: Могу сегодня въехать? Милена: Ага, жду Милена: Можешь вкусняшек захватить по дороге. Тут на углу зефирки вкусные, возьми пару кило Сейчас Виталь любил Милену больше всех на свете: она не задавала лишних вопросов. Конечно, рано или поздно она поинтересуется, что такое случилось в жизни Виталя, что ему резко понадобилось съехать от семьи. Но сейчас подруга не наседала, и это было потрясающе. Милена: И ещё: баб не водить! Милена: Если что, соседи донесут. Не сомневайся Виталь: Окей, обойдусь мужиками. Виталь окинул взглядом комнату и начал собирать вещи. Застегнул кофр с электрогитарой, ссыпал в карман горсть медиаторов, туда же положил струны и слайд из бутылочного горлышка. Собрал и скрутил бубликом охапку кабелей. Отцепил от компа наушники и звуковую карту, упаковал педали дисторшна и дилея. Флейту Виталь засунул в тубус, где раньше хранил смычок. Вряд ли смычок пригодится в ближайшее время, но зато флейта понадобится точно. Компьютер, наверно, придётся оставить здесь до лучших времён, а пока обойтись ноутом. Только ещё прицепить к нему клавиатуру, удобную для скоропечатания. Отцовскую акустику Виталь тоже решил не забирать. Старушка-гитара не расстроится, если её избавить от стресса незапланированного переезда. К тому же кофра для неё нет. Учебники, тетради и бесчисленные бумажки по учёбе. Оглядев кучу всего нужного, Виталь понял, что надорвётся не из-за техники. Вспомнил, что отец строго наказывал беречь спину («Береги позвоночник смолоду: он твоя единственная опора!»), и решил взять только самое необходимое на первое время. Одежда, бельё – много места не займёт. И не забыть зубную щётку. Остались вещи Вишневского. Милена: Забыла главное! Милена: Легенда такая: Милена: Хозяйка думает, что ты мой двоюродный брат Милена: Это чтобы она чего-то не того не подумала. На всякий Виталь: Всю жизнь мечтал о младшей сестрёнке. Милена: Серьёзно?? Виталь: Нет. Когда отец только переехал к ним и Виталь косился на него враждебно, как-то встал вопрос о младших братиках-сестричках. Виталь прямо сказал отцу, что утопит мелкого при первой же возможности. Кажется, отец воспринял угрозу всерьёз: больше эту тему в семье не поднимали. Виталь, конечно, не стал бы делать ничего подобного, но он умел быть убедительным. И до сих пор не понимал, почему отец не сбежал куда подальше, познакомившись с ним поближе. Любил, наверно. Только вот за что? Виталь был тихим ребёнком, но проблемным, и это признавали все. Зато отец оказался святым. Милена: Я ей всякого там наплела. Что ты тихий, белый и пушистый Милена: Не подведи меня Виталь: В смысле – наплела? Виталь: Я тихий Поспорить с этим мог только один сосед Виталя, обладающий слишком чутким слухом и не способный оценить проникновенность гитарного перегруза. Но ради спокойствия новой хозяйки можно и в наушниках поиграть. Виталь: И белый Даже бледный. Как тот конь. (А что, эта хозяйка только славян у себя селит? С чего бы ей к цвету придираться?) Виталь: И пушистый, когда долго не стригусь Милена: Ха. Ха. Милена: I have a bad feeling about this Милена: Если меня из-за тебя выселят, ты не жилец Виталь: Ну конечно, выселят же обоих. Милена: Я уже обо всём жалею… Виталь: В упор не понимаю, почему ты так плохо обо мне думаешь. Милена: Если думать о тебе хорошо, ты потом ТАААК эпично разочаровываешь! Милена: А если не очаровываться, сюрпризы будут только приятные Виталь: Ну такой вот я разочаровательный. Кажется, только отец никогда этого не замечал. Милена: И крыса своего от хозяйки будешь прятать сам, если она вдруг явится с инспекцией Милена: Она не против кошек, но ты при всей своей креативности его под кошку не замаскируешь Виталь: Замаскируем под кошачий корм. В дверь постучали. Дождавшись разрешения, заглянула мама. Оглядела комнату, остановившись взглядом на выпотрошенных ящиках стола и заполненном чемодане. – Как у тебя тут… взъерошенно, – пробормотала она с потерянным видом. – Что происходит? – Съезжаю. К подруге. – Зачем?! – ужаснулась мама. – Не хочу мешать строить личную жизнь. – Ты не… – Уверена? – перебил Виталь. – Думаешь, я смогу с ним нормально ужиться? Подумай ещё раз. – Виталь, никто ещё ни с кем не уживается, куда ты несёшься? Ну конечно. Конечно, знакомство мужика с семьёй совсем ни о чём не говорит и ничего не предвещает. Виталь всё это проходил. – Вы сколько уже вместе? – Ну… – мама смутилась. – Некоторое время. – Какое? Месяц, год? Или ещё при отце начали? – Виталь! На миг ему показалось, что он наконец-то получит леща – но нет. Мама всего лишь яростно испепеляла его взглядом. Пожалуй, он слегка перегнул. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, мама всё-таки ответила: – С сентября. – Чего ж ещё не женаты? – искренне удивился Виталь. – Я знаю, как это работает, видал. В прошлый раз трёх месяцев хватило, теперь можно и не тянуть, не первая молодость. – Виталь. – Что? – Может, хватит? – Вот и я так подумал. Поэтому съезжаю. – Да зачем? – устало простонала мама, потирая висок. – Ты никому здесь не мешаешь! – И пусть всё так и остаётся. Виталь вернулся к сортировке бумажек. Тяжело вздохнув, мама вышла из комнаты, но не закрыла дверь – задержалась на пороге, будто хотела ещё что-то сказать. Виталь не дал ей такой возможности: – Давно пора. И так живём как соседи по коммуналке. В молчании мама стояла в дверях ещё пару минут. Виталь на неё не смотрел. – Похоже, я правда ужасная мать, – ровно сказала она и ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Кажется, в этот раз он действительно перегнул.