Vital

– Наш уговор в силе? – зачем-то уточнил Артём, наматывая шарф. Генрих кивнул: – Конечно. Поехали. Накупили фруктов и сладостей к чаю и отправились в танцевальный клуб «Болеро» – поздравлять главного тренера и основателя клуба с юбилеем. Припарковавшись у районного Дворца культуры, Генрих медленно выдохнул, сжимая руль. Артём ободряюще похлопал его по колену: – Расслабься, всё будет нормально. Просто посидим, поболтаем. Он тебя не съест. Генрих оглянулся на него. – Я здесь три года не был. Даже больше. В тёмных глазах Артёма было тепло и сочувствие. – И что? Он всё понимает. Помнит, в каком ты состоянии был. Давай, оставляй свой ПТСР здесь и пошли. – Артём ещё раз сжал колено Генриха и вышел из машины. Генрих фыркнул ему в спину: – Нет у меня никакого ПТСР. Просто последний год в клубе был эмоционально тяжёлым.

***

Генрих окинул взглядом зал, в котором прошло его детство и отрочество. Вдохнул знакомый запах, которого раньше не замечал – так он был привычен. Много пространства и света. Огромные окна с геранями, выходящие в тихий сквер. Зимой в нём строили крепости и играли в снежки – оглядываясь назад, Генрих не понимал, откуда брал столько энергии после тренировок, – а летом, на августовских сборах, бегали всем клубом кроссы. Чистые зеркала почти до пола. Генрих знал каждый их дефект, каждый мелкий скол, знал, какие из зеркал кривые. Одно из них, ближайшее к выходу, было самым новым; каким образом предыдущее ухитрились разбить семь лет назад, история умалчивала – точнее, умалчивали виновные. В этих зеркалах Генрих когда-то отражался чаще, чем в экране своего смартфона. Перед ними он тренировал правильную стойку, разучивал и отрабатывал движения, исправлял ошибки. В этих зеркалах Генрих видел свой прогресс. В них он ловил сначала пытливые, а затем обжигающие, влекущие взгляды Юли. Переводя взгляд с отражения на оригинал, он снова видел себя – но уже в её расширенных зрачках. Генрих опёрся спиной на ближайший станок, не доверяя ногам. Серебристые балетные станки частенько становились насестами для детей и подпорками для уставших взрослых. Их металлическая поверхность отбрасывала блики и иногда билась током. Закидывая на станок ногу перед тренировкой, Юля ухитрялась превратить растяжку в шоу, предназначенное только для Генриха. А он жадно ловил взглядом каждое её движение, прослеживал плавные изгибы её тела и ждал минуты, когда можно будет коснуться её, прижать к себе и повести в стремительном вальсе или чувственной румбе, рисуя шагами сложные фигуры на паркете. Ровный медовый паркет, кое-где расчерченный следами от каблуков. На нём Генрих и стоял, и сидел, и лежал, его каждый квадратный сантиметр полировал подошвами. Ни на каком другом полу он не держался на ногах так уверенно. В этом зале, на этом паркете он учился понимать своё и чужое тело. Здесь в нём пробуждалась музыкальность и грация. Здесь он рос и развивался физически и морально. Здесь он работал до изнеможения, здесь получал ни с чем не сравнимое удовольствие. Здесь он впервые полюбил. Бальные танцы – это не просто спорт и искусство. Это образ жизни. И Генрих жил ими долгих тринадцать лет. Сейчас в дальнем конце зала шло индивидуальное занятие. Негромко звучала «Mambo gelato» – малыши лет семи отрабатывали ча-ча-ча с молодой преподавательницей. Её Генрих не знал; наверно, она пришла в клуб уже после его ухода. Тренировка закончилась. Пара поклонилась тренеру, тренер поклонилась ученикам и отпустила их в раздевалку. Дети ломанулись туда наперегонки. Как же это было знакомо. Младшие после занятий играли в догонялки в коридоре и на улице, а старшие выжимали пот из водолазок и не спеша расползались по домам. – Вы по какому вопросу? Хотите записаться или ребёнка записать? Генрих вернулся в реальность. Тренер стояла рядом и ждала ответа. – Нет, мы в гости к Максиму Сергеевичу, – ответил за Генриха Артём. – Раньше тут занимались. – Ясно. – Девушка мило улыбнулась. – Он ещё не приехал, можете пока посидеть в коридоре. Они вышли в коридор и приготовились ждать в тишине практически пустого клуба. Но долго скучать не пришлось: – Ну и где тут моя венская булочка с корицей? – ещё с лестницы послышался знакомый требовательный голос. Генрих обернулся к Юле, пряча неловкость за непринуждённой улыбкой. – Ты меня по запаху, что ли, вычисляешь? – Ты занял моё место на парковке и думал, я тебя не вычислю? – Я тоже рад тебя видеть, солнышко. Юля мало изменилась. Та же горделивая осанка, смелая улыбка и пытливый взгляд с едва заметным прищуром, мягкие локоны цвета гречишного мёда. Только черты лица стали как будто резче и строже, раскрывая её сущность. Юля всегда была как упругий клинок. Сердце Генриха уже не заходилось при виде её, но что-то всё же тянуло за рёбрами. Юля приблизилась, на ходу расстёгивая малиновое пальто. Смерила Генриха оценивающим взглядом, кивнула себе, будто удовлетворившись увиденным. – С длинными волосами ты наконец-то похож на свою Смерть. Только ты красивый. Генрих усмехнулся. Юля всё ещё помнила, кто был его кумиром в старших классах – обворожительный и слегка андрогинный Смерть, проникновенно поющий о своей любви к Елизавете Баварской, в исполнении звезды немецких мюзиклов Уве Крёгера. Генрих, в свою очередь, не забыл, что Юля тогда была без ума от Боуи в «Лабиринте». – А с короткими на кого был похож? – На идеал истинного арийца. – Значит, стричься мне противопоказано. – Однозначно, – вклинился Артём, про которого Генрих уже успел забыть. – В этом мире и так мало эстетики, ты не имеешь права выглядеть хуже чем великолепно. Генрих покосился на него, приподняв бровь и ощущая, как теплеют кончики ушей. Он не привык получать откровенные комплименты от мужчин. Артём с улыбкой пожал плечами, будто всего лишь озвучил общеизвестный факт. Юля перевела озадаченный взгляд с Артёма на Генриха и обратно и хмыкнула, будто что-то поняла. Сам Генрих ничего не понял, но решил, что ситуация не стоит того, чтобы над ней размышлять. – Каким ветром вас сюда занесло? – поинтересовалась Юля, увлекая их за собой в тренерскую раздевалку. Та, другая девушка поздоровалась и сразу вышла, на ходу что-то набирая в телефоне. – Я могу ещё понять Артёма, но ты вроде не собирался возвращаться, пока учёба не закончится? – Мы просто в гости, – повторил за Артёмом Генрих. – У Максима юбилей, ты в курсе? – Естественно, всем клубом поздравлять будем. Но это вечером, на групповых. Он, кстати, не скоро приедет, дела какие-то. Может, часа через полтора-два. – Мы никуда не спешим, – пожал плечами Артём, оглянувшись на Генриха. Тот кивнул. Они ещё неделю назад договорились повидаться с тренером и освободили для этого время. Юля повесила пальто на крючок. Достала из сумки тренировочные туфли, чехол из-под них бросила под ноги и встала на него, сняв сапоги. – Как у тебя дела? – спросил Генрих, присев на стул в углу. Артём устроился на узкой скамейке, вытянув длинные ноги поперёк входа так, чтобы об них непременно кто-нибудь споткнулся. Юля пожала плечами: – Прекрасно. Международный класс, партнёр – золото. Не в пику тебе, просто факт. Учусь на логопеда, мелюзгу тренирую. Ну и не совсем мелюзгу, сейчас ко мне юниоры придут. Она уже сняла джинсы, затем колготки. Присутствие двоих одетых мужчин её не смущало. Будучи танцором, привыкаешь воспринимать чужое тело спокойно, без особого интереса. Нет запретности и тайны – нет соблазна. Когда с детства делишь раздевалку сразу с обоими полами самых разных возрастов, нижнее бельё начинает казаться такой же одеждой, как и любая другая. И себя не стесняешься, и на других смотришь без смущения и любопытства: чего вы все друг у друга не видели? (По крайней мере, пока у парней и девчонок не появлялись отдельные раздевалки – такое бывало на сборах. Тогда-то и начинались мексиканские страсти с подглядыванием в замочные скважины, шуганием друг друга от дверей и переодеваниями в туалете. Всё это продолжалось до тех пор, пока клуб не возвращался в родную общую раздевалку. Возможно, эти причуды объяснялись сладостью запретного плода, пусть даже и временно запретного.) Но теперь Генрих деликатно отвёл глаза. Да, он много раз видел Юлю не только в белье, но и без него, и смотрел не только глазами, но и руками – но всё же это было в прошлом. Сейчас он не был даже частью клуба. Наконец Юля переоделась. Вместо юбки на ней были леггинсы, что выглядело непривычно, но казалось логичным для тренера. – Вы сами-то как? – поинтересовалась она, закручивая волосы в тугой пучок. – Ну, про Артёма я ещё что-то знаю, а ты у нас товарищ скрытный, в ВК и инсте не постишь почти ничего. – Да нечего постить, – скучающе отмахнулся Генрих. – Живу как жил, учусь только лучше. Даже слишком хорошо: меня уже на кафедру зазывают. На этих словах Артём встрепенулся и начал веселить Юлю рассказами про их факультет и Главного Немца. Наконец, отсмеявшись, она взглянула на часы и поднялась для быстрой разминки. – Можно посмотреть тренировку? – попросил Генрих. – Отсюда смотрите, нечего мне детей отвлекать. Генрих и Артём устроились поближе к двери. В зале уже разогревались Юлины юниоры – подростки лет тринадцати: смуглый черноволосый мальчик с раскосыми глазами и хрупкая на вид белокурая девочка в длинной чёрной юбке. Генрих вспомнил их: три года назад они так же стояли в паре, у девочки было солнечно-жёлтое рейтинговое платье с рукавами-фонариками. Это платье шила мама Юли, обрезками блестящего бифлекса тогда был завален весь её рабочий стол. Тренировка казалась привычной, Юля явно повторяла за старшими тренерами. Сначала работали над позицией, затем пара начала отрабатывать ведение с удержанием контакта в медленном вальсе – с руками и без рук. Между корпусами партнёров был зажат лист бумаги. Ребят можно было похвалить: контакт они теряли редко, и листок в основном держался на месте. Генрих больше смотрел на партнёра, сосредоточенного и даже слегка напряжённого. Тот старался, из кожи вон лез, чтобы верно направить партнёршу, чтобы каждое движение выходило идеальным, чтобы не дай бог не разорвать контакт, не уронить руки, не сбиться со счёта и не забыть следующий шаг. Получалось, хотя немного скованно. Но когда прогоняли схему целиком, мальчик как-то посветлел, раскрылся – и правильные шаги превратились в танец. Осталось только научиться улыбаться так, чтобы никто из зрителей и не догадывался, что танцевать на самом деле весьма нелегко. Техника – это ещё не всё. Это основа, без которой мало что получится. Но есть и нечто большее, идущее из глубины. Когда танцор движется, раскрывая каждым движением свою глубину, у него получается танец. В противном случае можно и не начинать. Есть множество других способов держать тело в форме. В этом плане Юля казалась Генриху парадоксом. У неё был талант, в ней был огонь – и в то же время она была одержима техникой. Причём не только своей. Она была невероятно требовательна к себе, но и от других – в частности, Генриха – требовала не меньше. Генриха ей было недостаточно. Ей всегда чего-то не хватало в нём. Генрих, разумеется, был хорош, и очень хорош, но мог, если бы постарался, стать ещё лучше – так считала Юля. А она никогда не довольствовалась меньшим, чем лучшее. Поэтому у них ничего и не получилось. Хотя они старались, особенно Генрих. Для него Юля была лучшей. Её огонь не сразу начал его обжигать. Любовь давно прошла, но Генрих знал, что никогда её не забудет. Юля оставила в нём свой след – и на нём тоже. (– Давно хочу спросить: чьи это царапки? – Нежный пальчик Ирины провёл несколько линий по спине Генриха: – Вот и вот, и ещё тут поменьше. Ты прям бурундучок. Генрих густо покраснел и спрятал лицо в подушке. Он и не догадывался, что царапины, которыми его награждала Юля, заметны до сих пор – сколько лет прошло! Шрамы остались, ну надо же…) А ведь их предупреждали. Тренер провёл с Генрихом серьёзный разговор о том, что вставать в пару с девушкой, в которую ты влюблён, не лучшая идея. Всем было прекрасно известно, что редкие отношения выдерживают испытание партнёрством. Они с Юлей продержались больше двух лет. Не так уж и мало для неопытных старшеклассников. Генрих мог признать без преувеличения, что по большей части это была его заслуга. Всё началось с перехода Юли в их клуб. Генрих не мог её не заметить: сильную девушку со слабым партнёром, которого ей приходилось тащить за собой, вытягивать все танцы на себе. Девушку с огнём в глазах, со страстью в движениях, с непреодолимой волей к победе, с собственным мнением по всем вопросам и готовностью его отстаивать. Юля не была красавицей: слишком явная асимметрия лица с разновысокими бровями, слишком длинный нос, слишком широкий рот; турнирный макияж со скульптурными скулами, яркими губами, кошачьими глазами и опахалами накладных ресниц её тем более не красил. Но Генриха влекло к ней, он не мог отвести взгляда от этого живого пламени, этого яростного вихря. В широкой улыбке Юли всегда был вызов. Только густые волнистые волосы, не стянутые в пучок и не залитые лаком до блестящей корочки, придавали Юле непривычной и обманчивой мягкости. Чем привлекал её Генрих? Он, наоборот, казался ей холодным, недоступным и надменным. Она тоже видела в нём вызов – лично для себя. В его холодности и отстранённости, которых сам Генрих за собой не замечал. Возможно, проблема была в том, что Юля в нём ошибалась. В Генрихе не было того льда, который она надеялась растопить. Он был намного теплее и мягче, и Юлю это не устраивало. Генрих не был героем её романа. Размолвки у них начались, как только они встали в пару – в жизни и на паркете. Размолвки незначительные, по мелочам, но раздражающие. Они долго не могли подобрать музыку и сюжет для показательного выступления в конце сезона. Каждый предлагал своё: Генрих – дуэты Элизабет и Смерти из своего любимого мюзикла, Юля – песни Фролло из «Нотр-Дама», где тот в красках расписывал, как вожделеет Эсмеральду. Юля не хотела уступать, а Генрих брал с неё пример – ему казалось, что так будет правильно. Что Юля оценит его… твёрдость? Целеустремлённость? В общем, то, чем бы она ни считала собственное упрямство. – Этот твой немецкий (ты извини, конечно) вообще не предназначен для пения! Сплошное гав-гав. У меня от него ощущение, будто гвоздём по стеклу водят. Хочется уши заткнуть. – То есть немецкий для пения не предназначен, а я для роли Фролло – в самый раз? – Ну а что не так? Генрих одним взглядом передал всё, что думает об этой идее. И добавил вслух: – Знаешь, из всех воздыхателей Эсмеральды я предпочёл бы роль Квазимодо. Он единственный, кого не хочется кастрировать. Юля задумчиво протянула: – Похоже, мне с воздыхателем повезло больше, чем Эсмеральде. Эту перебранку – как и многие другие – слышал тренер. Он подозвал Генриха к себе и негромко заметил: – Вот сейчас вы разругаетесь из-за фигни, разойдётесь, а Ксюша твоя из клуба уже ушла. Ты её обратно не позовёшь, да она и не вернётся. А других девчонок, подходящих тебе по уровню, под рукой нет. И что делать будешь? А Юльке что делать? Ей партнёра найти будет труднее, сам знаешь. Генрих понял намёк и после некоторых раздумий предложил компромисс: фокстрот под «Wild is the wind» Боуи. Почему-то Юля не стала возражать и предлагать взамен что-то своё – хоть тот же «Лабиринт». Возможно, ей тоже надоело спорить, просто гордость мешала прекратить это первой. Максим Сергеевич был не в восторге от их отношений. Понаблюдав за очередной тренировкой, он задержал Генриха и прочитал небольшую лекцию, смысл которой сводился к тому, что они с Юлей разные. Генрих пожал плечами: – Я знаю. Все люди разные. Если мне понадобится моя копия, я посмотрю в зеркало. – Хорошо, допустим, – вздохнул тренер. – Допустим, ты трезво видишь и принимаешь ваши различия. Но это только ты. – Не понял. Это вы о чём? – Ты не можешь вечно уступать. Она загонит тебя в угол, согнёт в бараний рог – и так и оставит, и уйдёт, потому что не готова принимать тебя таким, какой ты есть. Её не устраивает твоя мягкость, ты не заметил? Заметил. Но его это не слишком беспокоило. Видя это, тренер снова вздохнул. – Она перетянет одеяло на себя. Только не говори, что тебе нравится быть ведомым: не поверю. Генрих приготовился защищаться. – Почему вы думаете, что мы не сможем договориться? Мы разумные люди, умеем слушать и уступать… – Не надо проецировать, – оборвал его тренер. – Ты умеешь слушать и уступать, она – нет. И не хочет учиться. Если бы вы только танцевали, это было бы одно, но у вас же отношения. А для Юли танцы важнее любых отношений. Она на паркете живёт. Для неё вся жизнь – соревнование. Не пытайся вытащить русалку из её моря, она тебя сама к себе утащит – а ты не русалка, у тебя жабр нет. Генрих хотел возразить, но не мог. В нём бурлили обида и раздражение, хотелось вступиться за Юлю, но в то же время он понимал: Максим Сергеевич прав. Дав ему время провариться в собственном соку, тренер спросил: – Твои любимые танцы? Генрих ответил, не задумываясь: – Вальсы, фокстрот. И румба. – Именно. А у неё – танго и пасодобль. – Это к чему? – устало спросил Генрих, хотя уже и сам всё понял. – Ты любишь все танцы, у тебя все получаются, но по-настоящему сердце лежит к этим. Где нет борьбы, а есть элегантность, поддержка и чувственность. Тебе и в жизни это нужно. При всех своих достоинствах ты не матадор. После долгой паузы, в которой Генрих успокаивал свои чувства, он наконец ответил – с той самой холодной надменностью, которую видела в нём Юля: – Возможно, вы правы. Но мои отношения – мой выбор и моё дело. Вы можете учить меня танцевать, но не жить. Тут я как-нибудь сам разберусь, спасибо. Конечно, Максим Сергеевич был прав, но Генрих и сейчас сказал бы то же самое.

***

Генрих быстро понял, каким он должен быть рядом с Юлей. Заинтересованным, но не слишком – чтобы игра не была простой. Сдержанным, но способным на выплеск эмоций – чтобы чувства не затухали. Твёрдым в своих убеждениях, верным себе, но готовым в нужный момент пойти навстречу, предложить компромисс – чтобы всё не рассыпалось, как карточный домик, из-за очередного несогласия. Способным двигаться в том же яростном темпе по направлению к цели – к верхней ступени пьедестала. Игра продолжалась. То, что разгоралось между ними, держало в напряжении, не давало заскучать. И поначалу это казалось правильным: вот она – любовь и страсть! Но Генрих всё сильнее уставал. Уставал от вечной гонки, в которую Юля превращала танцы и всю свою – и его – жизнь. Уставал от их споров, возникающих порой на ровном месте. Уставал от Юлиной упёртости и эгоцентризма. Уставал от необходимости всегда быть тем, кем Юля хотела его видеть. Генрих любил Юлю и восхищался ей, но чем дальше, тем больше он убеждался в том, что ему было бы лучше восхищаться ею на расстоянии. В конце концов Генрих устал от самих танцев. То, что раньше дарило удовольствие и пробуждало волю к жизни, теперь казалось пудовой гирей, тянущей ко дну. Он больше не чувствовал ничего, что когда-то влекло его на паркет. Но всё же не мог остановиться. – Юля на тебя плохо влияет, – вскользь проронил Максим Сергеевич после особенно тяжёлой тренировки, вымотавшей Генриха до предела. – Впервые слышу, чтобы сильная партнёрша влияла плохо, – огрызнулся в ответ Генрих, медленно и тяжело дыша. – Вот именно, что слишком сильная. Она не понимает, что ты работаешь в другом темпе. И ещё жалуется, что у тебя куда-то пропали эмоции и отдача совсем другая. Конечно, она будет другая, если человека выжимать как лимон и не давать восстанавливаться. Работа на износ до добра не доводит. Генрих провёл по лицу полотенцем, стирая разом пот и мрачную гримасу. – А мне-то зачем это говорить? Ей и объясняйте. – Она не слышит, – спокойно ответил тренер. – И ты не слышишь, хотя именно тебе надо сейчас задуматься и притормозить. Ты скоро дочерпаешь свой ресурс до дна, и что дальше? Генрих ушёл в раздевалку, не ответив. Через неделю им с мамой позвонил дядя Рихард, младший брат отца. Сообщил об инфаркте и о дате похорон. Генриху стало не до Юли и не до танцев. Вернувшись из Вены, он не хотел говорить о своей потере. Юля восприняла его закрытость и молчание как должное. На желание Генриха немедленно продолжить тренировки, чтобы отвлечься, она смотрела одобрительно. Несомненно, на его месте она поступила бы так же. И Генрих продолжал загонять себя на паркете, заглушая боль и горе звуками вальса, танго и ча-ча-ча. Но легче ему не становилось. После очередной тренировки, когда Юля ушла в раздевалку, Генрих улёгся прямо на пол, раскинувшись морской звездой. Тянуло сквозняком, взмокшему телу это не нравилось, но подняться не было сил. Генрих тупо смотрел на мигающую над ним лампу, как загипнотизированный. Через паркет в спину и затылок отдались шаги; рядом сел Максим Сергеевич. – Отдохни недельку, – посоветовал он непривычно мягко. – Не могу, – через силу ответил Генрих. – Возьми больничный. От того, что ты себя загонишь, никому лучше не будет. – Не могу, – повторил Генрих с тупым упрямством. – Сынок… Генрих дёрнулся, как от удара током. Максим Сергеевич виновато отвёл глаза: – Прости. Оговорился. – Он длинно и горестно вздохнул. – Генрих, надо уметь отступать, позволять себе чувства. Это не слабость и не трусость. Подумай о себе. Через несколько дней Генриха госпитализировали с пневмонией. Лёжа в больнице и глядя в белёный потолок, Генрих вяло размышлял, что ему делать со своей жизнью. Мысль о выходе на паркет отдавалась болью – и не только физической. Он выгорел. Осталась только техника и упрямство, мешающее взять тайм-аут. Из танца ушла сама жизнь. Юля звонила ему, навещала, но разговоры получались скомканными, пустыми. Генрих чувствовал её разочарование и жалость. Последнее убивало. Генрих не выносил взглядов свысока. Перед выпиской он объявил, что уходит из танцев. Чтобы сосредоточиться на учёбе – сказал он вслух, а про себя добавил: чтобы на пепелище, оставшемся от любви к главному занятию его жизни, снова проросли хотя бы сорняки. Вопреки ожиданиям, Юля отреагировала спокойно – как будто понимала, что к этому всё и идёт. Не было удивления, обвинений на повышенных тонах, даже попыток переубедить. Она только спросила: – И ты вот так легко всё бросишь? Все достижения, навыки, весь этот кайф? Не легко. – Возможно, потом я вернусь, – тихо сказал Генрих, не убедив этим ни её, ни себя. – Прости. Ты обязательно найдёшь достойного партнёра. Юля всё же уговорила его поставить ещё один танец – последний, для клубной вечеринки в честь закрытия сезона. Даже позволила ему самому выбрать музыку и сюжет: на этот раз всё-таки из его любимого мюзикла. – Дай угадаю: ты на иняз идёшь из-за своей обожаемой «Элизабет»? – поинтересовалась Юля во время репетиции. – Для диплома её переводить будешь? – Ещё чего, – закатил глаза Генрих. – Зачем портить гениальную вещь переводом? Они показывали в танце непростые отношения Елизаветы Баварской с жизнью и смертью – и влюблённым в неё, прекрасным, чувственным Смертью. Её влечение к владыке подземного мира и страх перед ним, желание сдаться ему – и принадлежать только себе. Генрих не мог не проводить параллели. Последним актом стала гибель императрицы и её долгожданное воссоединение с возлюбленным. Генриху виделась в этом некая ирония: их отношения с Юлей наоборот подошли к концу. – Я всегда считала, что она тебе не подходит, – заметила после их расставания мама. – Ты никогда об этом не говорила. Мама печально улыбнулась. – Конечно, нет. Я ведь могла и ошибаться, так зачем внушать тебе сомнения? И зачем лезть в твою личную жизнь? Это было бы непоследовательно: мы всегда воспитывали в тебе самостоятельность. Ты просто не стал бы меня слушать – и был бы прав. – Но права оказалась ты, – пробормотал Генрих, опустив голову. Сев рядом с ним на диван, мама обняла сына и поцеловала в макушку. – Не могу сказать, что я этому рада. Мне всё-таки хочется, чтобы в твоей жизни было как можно больше счастья и меньше неудач. – Мама ласково погладила его по голове, по спине. – С другой стороны, наивно надеяться, что первая любовь станет чем-то по-настоящему долговечным, такое бывает очень редко. И хорошо, что ты сам всё понял и принял собственное решение, а не подчинился мне или кому-то ещё. Всё правильно: свою жизнь ты проживёшь сам. Конечно, наделаешь ошибок, о чём-то будешь жалеть, но лучше жалеть о том, что ты сам сделал или не сделал, чем злиться на кого-то, кто неправильно что-то решил за тебя. Помолчав немного, мама вздохнула: – Может, я и неправильная мать. Может, следовало оберегать тебя больше, но я считаю, что каждый должен набивать свои синяки. Это ещё не трагедия, Хайи. С этим ты справишься, я знаю. – Тут она щекотно фыркнула ему в волосы: – Зато папа вовремя научил тебя пользоваться презервативами. Впервые за долгое время Генрих не смог удержаться от смеха.

***

– Ещё не переболел? – ровным тоном спросил Артём, не отводя взгляда от юной пары на паркете. Генрих помедлил, прежде чем дать прохладный ответ: – Моя история болезни касается только меня и моего лечащего врача. Переболел, конечно, и уже давно. Но не Артёму комментировать его личную жизнь.