Vital

– Кого я вижу! Мои мальчики! Хотя нет, уже мужчины – повзрослели-то как! Этими словами их встретил Максим Сергеевич, заключая Генриха и Артёма в крепкие объятия. – А я скучал, парни. Недавно вот опять вас вспоминали, ваши номера показывали в качестве примера подрастающему поколению. Генрих не сомневался, что его здесь помнят. В зале, в коридоре и раздевалках висели фотографии: групповые, парные, одиночные – с тренировок, сборов, концертов и турниров. На многих фото Генрих видел себя. С зализанными волосами, с растрёпанными волосами. С автозагаром, без автозагара. С серебристыми блёстками на скулах, с подведёнными глазами. С бисеринками пота на висках. В белой кружевной рубашке с широкими рукавами и вырезом до пояса, в чёрной полупрозрачной водолазке, в стразах Сваровски, в простой футболке, в шортах и пыльных кроссовках, в иссиня-чёрном переливчатом бархате, во фраке с узкими рукавами, в приталенном жилете, в советской военной форме, в матросской форме с бескозыркой, в чёрном плаще, цилиндре и перчатках, в образе мима, в образе Анжольраса, в образе матадора, в образе Смерти. Танцоры в турнирном гриме, с залаченными волосами, в элегантных и откровенных костюмах, в по-взрослому открытых позах всегда выглядели старше своих лет, но даже на самых поздних фотографиях Генрих казался себе невероятно юным – а ведь прошло всего три с половиной года. На других он был и вовсе ребёнком. Конечно, с тех пор он повзрослел. – А вы вообще не изменились, ни на день, – с улыбкой ответил тренеру Артём. Это была правда: Максиму Сергеевичу исполнилось пятьдесят, а выглядел он максимум на сорок. – Потанцуй с моё – таким же будешь, – пообещал тренер. – Что, не надумали ещё возвращаться? – Учёба, учёба, Максим Сергеич, – покачал головой Артём. – Время есть только на работу, и то не всегда. В дальнейшем разговоре – тёплом и оживлённом – Генрих почти не участвовал, только изредка поддакивал, кивал или качал головой. В клубе жизнь шла своим чередом: тренировки, турниры, концерты в собственном зале и на разных городских площадках. Сейчас готовились ещё и к новогодней вечеринке с показательными выступлениями. Несколько ребят, вдохновившись старым номером Генриха и Юли, ставили еврейскую свадьбу – только веселее и масштабнее. Генрих улыбался, чувствуя себя почти как дома. – Приходите, что ли, – вдруг предложил тренер. – Концерт посмотрите, с ребятами поболтаете. Ностальгия, все дела… Можете даже поучаствовать, по старой памяти. – В смысле? – не понял Генрих. – Ну, поставить номер. Соло или с кем-нибудь из девчонок, у кого партнёров нет. Или ещё как… – А давай под дуэт Смерти и Рудольфа спляшем? – с энтузиазмом предложил Артём, закинув руку Генриху на плечи. Он улыбался во все зубы, но взгляд был серьёзным. Генрих не стал уточнять, какую роль Артём предлагает исполнить ему, и скептически изогнул бровь: – Обязательно. А ещё лучше – под дуэт Герберта и Альфреда. – Ну-ка, это где вампирчик до него домогается, а Альфред сначала не понимает, а потом ка-ак понимает? – Артём улыбнулся ещё шире, хотя это казалось невозможным, теперь почти прожигая Генриха взглядом. – Я бы хотел быть вампиром! Генрих прикусил язык. В этот раз желание приобщить к мюзиклам как можно больше людей вышло ему боком. – Забудь. Нет уж, вальсировать под восторженное «Du hast einen süßen Popo!» – это для кого-нибудь более непосредственного. У Кирилла Гордеева выходит прелестно, вот пусть он и продолжает веселить публику, а у Генриха другое амплуа. (Не говоря о том, что Артём уже явно перегибает палку.) Переведя взгляд на тренера, Генрих похолодел. Максим Сергеевич смотрел на них с очень странным выражением лица – в нём будто смешались недоумение, неверие и запоздалое осознание чего-то не слишком приятного. Через секунду справившись с собой, тренер натянуто улыбнулся Артёму: – Спешу напомнить, что в клубе есть дети. Давайте как-нибудь без домогательств? Тем более… таких. – Да ладно, я же шучу, – так же натянуто рассмеялся Артём, наконец-то отстранившись от Генриха. – Я, к сожалению, в пролёте: сессия, все дела. Не до концертов. Преодолев некоторую скомканность, они всё же смогли вернуться к нормальной беседе. Когда Максим Сергеевич ушёл заниматься с младшей группой, между Генрихом и Артёмом повисло тягостное молчание. Переваривая неловкий разговор, Генрих пытался сохранить душевное равновесие. В какой момент их отношения стали допускать подобное? По идее, существующее между ними приятельство – а не близкая дружба – предполагало меньшую непринуждённость и большую дистанцию. С каких пор Генрих стал позволять Артёму нарушать свои границы? Впрочем, ответ на этот вопрос был очевиден: что-то между ними сдвинулось почти год назад, когда они танцевали в холле университета. Тот день с самого утра был странным: по теорграмматике Артём и Генрих получили пятёрки, причём с первого раза, хотя оба рассчитывали максимум на трояк и в лучшем случае одну пересдачу. Наверно, Главному в кои-то веки не хотелось тратить на них лишнее время. Генрих смеялся после экзамена, что его на радостях танцевать тянет, Артём поддакивал. Пошли шуточки, подначки одногруппниц – все же знали, что они оба танцоры, да ещё из одного клуба. И вдруг Артём схватил Генриха за локоть и потащил в пустой холл. – Будет что вспомнить после диплома! – хохотал он, стаскивая с сопротивляющегося Генриха сумку и отбирая пальто. Сопротивлялся Генрих вяло и недолго – Артём и его заразил своим бесшабашным весельем. В клубе их немного учили импровизации: иногда на групповых занятиях все разбивались на пары произвольно, старались подстроиться под непривычного партнёра, взаимодействовать и договариваться на ходу. Но танцевать с парнем Генриху ещё не приходилось. Это Артём иногда прикалывался с ещё одним шутником, пока тренеры не видели. Генрих помнил их с Артёмом выходку не то чтобы смутно, но не совсем целостно. В память врезались только отдельные фрагменты, в основном – ощущения. Тело напряжено, как натянутая струна, готово к движению. Привычная позиция – прямая спина, опущенные плечи, мягкие колени, нога чуть отведена в сторону. Артём принимает женскую стойку – уступает. Общая «рамка» рук. Контакт от груди до бедра, широкая непринуждённая улыбка – и дрожащее под сердцем предвкушение. Мир сузился до двух тел – своего и чужого. Генрих так давно не танцевал. Непривычно тесный контакт с мужчиной. Запах мужского дезодоранта и крема после бритья. Тщательно скрытая неловкость. Непривычно широкая и жёсткая рука в своей руке – не нежная девичья лапка. Непривычно высокий партнёр, одного роста с Генрихом, с плоской и твёрдой грудью. Необходимость подстраиваться под более широкий шаг. Партнёр, непривычно сильный, так же приученный вести, а не быть ведомым. Узкие брюки, сковывающие движения, и совершенно не подходящая, плохо скользящая обувь, заставляющая излишне осторожничать. Тело движется само: оно всё знает и помнит. Смена стойки, в первый раз неподготовленная и неловкая – сбитый шаг и секундная потеря счёта. Артём заставляет повернуться под рукой, чтобы сгладить промах. Снова контакт, снова привычный ритм. Повёрнутая влево голова – как положено партнёрше. Сильная и твёрдая рука на спине, странная лёгкость и щекочущий под ложечкой страх – страшно двигаться, не видя, двигаться туда, куда направляют, а не куда идёшь ты сам – даже когда прекрасно знаешь все шаги и повороты, уж в венском-то вальсе… Генрих тоже не привык быть ведомым, но он подчинился. Артём молодец – ведёт корпусом, не тащит за руку и не толкает под лопатку. Но всё же танец тяжёлый и скованный, лишённый плавности и грации, готовый в любой миг рассыпаться вместе с распавшейся парой и продолжающийся только из-за опыта партнёров, их упрямства и тихих подсказок: «Левый поворот… Сейчас флекер, готов? Покружимся». Неискушённая публика нюансов не замечает, но это не повод расслабляться. Как они только не запутались в ногах… А потом кто-то включил музыку танго – знакомую, под неё они танцевали не раз. «Слабо?» – и взрыв хохота, к женским голосам прибавились мужские – откуда? Новые зрители? Генрих, опять принявший привычную стойку, окинул взглядом окружавшую их толпу. Изначально там было десять человек – только их группа. Теперь – как минимум вдвое больше. – Что, слабо нам? – подмигнул Артём. Генрих только усмехнулся, всеми силами заглушая поднимающееся внутри волнение, и крепче сжал его ладонь. И снова танец – медленнее, но резче, напористей, жарче. Отрывистые фразы – чтобы легче координировать движения, импровизируя на ходу. Артём – ведомый, но не поддаётся, не хочет уступать, и танец превращается в борьбу – в этом сама его природа. Это не бальное танго – так, хулиганская полууличная фантазия на тему. Но какая! – Больше секса! – вспомнил Генрих вечную присказку тренера, уже войдя во вкус. – Храм науки – не монастырь. Очередной взрыв смеха, низкий рык партнёра, ещё несколько фигур – и под надрывный стон скрипки Артём сбрасывает руки Генриха, на миг притискивает его к себе: – Больше секса, говоришь? Он широко улыбается, но глядит с угрозой – Генриху должно быть страшно отдавать ему контроль, но в нём только вскипает азарт. Несколько следующих фигур больше похожи на сражение, чем танец, но под конец Генрих сдаётся – борьба утомляет. Да и почему бы не довериться опытному партнёру, как бы двусмысленно это ни звучало. У Артёма получается не хуже, так пусть ведёт. Движения уже не такие резкие и рваные – партнёры начинают друг друга понимать. Податливей, Генрих, ты не на ринге… Слушай и чувствуй: вот оно – единение в полёте! Ослепляющее ощущение полного взаимопонимания, невероятной близости, почти слияния приходит на миг, затапливает сознание – и отступает. Генрих снова помнит, что они не одни, что они встали в пару первый и последний раз, что эта выходка – всего лишь следствие перенапряжения, хулиганский способ снять стресс. Генрих снова на земле. Танец продолжается. Поза: прогнуться в спине, подчиняясь движениям партнёра, медленно выпрямиться, почти столкнувшись носами. Слишком близко. Генрих привык дышать одним воздухом с теми, кого готовился поцеловать. – Как насчёт поддержки? – Артём будто всерьёз собрался выполнять акробатические этюды. И надорваться не боится! – Не в этих брюках, – отрезал Генрих. Будто он мог… Впрочем, да, он мог. Но не в этих брюках, не здесь… и никогда. Пробежка вдоль ряда зрителей, разворот, опять в центр, описать носком ботинка полукруг. – Восемь счётов осталось, – заметил Артём. – Ну и хватит с нас, – выдохнул Генрих. – Внимание, смертельный номер! – громко объявил Артём и без предупреждения уронил Генриха на свою руку, заставив прогнуться в спине. Музыка оборвалась. Толпа взвыла, послышались хлопки, затем переросшие в бурные аплодисменты. Кто-то засвистел. Артём легко вернул Генриха в вертикальное положение и предусмотрительно отошёл на пару шагов, чтобы сразу не получить по шее. Но Генрих его уже простил – за овации публики. Вокруг них собралось человек тридцать, не меньше, в том числе преподаватели – и даже Главный, несколько минут назад поставивший им неожиданно высокие баллы, смотрел поверх очков с нечитаемым выражением лица и аплодировал вместе со всеми. Привычный сдержанный поклон. Ещё один. Ещё. Их всё не отпускали. Кольцо зрителей стало у́же, начались похлопывания по плечам, комментарии – Генрих с трудом мог разобрать слова в общем гуле. – Хорошо, что нас тренеры не видят, – сказал он Артёму на ухо. Он не мог даже предполагать, какой была бы их реакция на всё это непотребство, похожее на бальные танцы разве что отдалённо. Артём только кивнул. Он тоже тяжело дышал, на смуглом лице расцветал живой румянец. – Почему вы оба не в активе? – вылез из толпы веселящийся Жека. – Танцевальное направление ждёт! У нас крутые толстовки! Генрих только закатил глаза, мысленно возразив, что современные стили – это не для бальников с многолетним стажем. Сил на разговоры у него уже не было: два спонтанных танца в совершенно не подходящей для этого и двусмысленной обстановке вымотали его до изнеможения, выжали досуха, как целый турнир, пройденный от одной восьмой до финала. Сейчас Генриха хватало только на то, чтобы стоять прямо и непринуждённо улыбаться сразу всем и никому. Сердце стучало в груди быстро и тяжело, воздуха было мало. Это удивляло: не так уж сильно Генрих устал физически. Зато морально он был изнурён. Генрих незаметно стёр со лба холодный пот, сделав вид, что приглаживает растрепавшиеся волосы, и спрятал руки в карманы, скрывая лёгкую дрожь. До него только начало доходить, чем они занимались на глазах у целой толпы – и что теперь эта толпа должна о них думать. – Так, народ! – Артём схватил свою шапку и под дикий гогот пошёл с ней вдоль ряда зрителей: – За зрелище попрошу – кто сколько может, на доширак голодающему Поволжью! Кто сколько может, либе камераден, геноссен, коммилитонен! Как ни странно, в шапке скоро оказалось несколько сторублёвых купюр и горсть пятаков и десяток. Публика была благодарной. – Поделим? – Артём вернулся с выручкой. Генрих пожал плечами: – Я не голодаю. – Как хочешь. Жалко, не просили фокстрот или пасодобль. Тут никто даже не знает, что это такое. Генрих любил эти танцы – но исполнять их здесь, с Артёмом? Вообще когда-либо повторить это безумие? Увольте. Он всё же нашёл в себе силы изобразить сарказм: – А ещё лучше квикстеп – в самый раз тут прыгать. На плитке. Артёма его тон ничуть не смутил: – Любой каприз! – Он озорно подмигнул. – В другой раз можно и квикстеп, и джайв. Или румбу? Румба – это вертикальный секс. Генрих по-настоящему научился её танцевать, только встав в пару с Юлей, и он точно не собирался повторять этот опыт с Артёмом. – Как-нибудь без меня. Генрих ещё не дошёл до парковки, как его нагнал Артём и повис на плече: – Предлагаю вечером посидеть, отметить закрытие сессии. Ты как? – Извини, не могу, – соврал Генрих, не успев задуматься. И тут же, на ходу, выдал какую-то отмазку. Артём явно был разочарован, но понимающе кивнул и попрощался. Генрих сам не знал, почему старается держать с ним дистанцию. Так было всегда – с тех пор, как Артём пришёл в их клуб, когда они ещё были подростками. Генрих считал его неплохим парнем, находил с ним общие темы, но что-то в нём вызывало настороженность. Иногда казалось, что Артём смотрит на него как-то странно. Не враждебно, просто непонятно. Генрих списывал это на естественное для танцоров соперничество. К счастью, Артём не был навязчивым. Но теперь его поведение нравилось Генриху всё меньше и меньше. Наконец он негромко вздохнул, нарушая тишину: – И что это было? Артём отозвался вопросительным мычанием, будто не понял вопроса. Генрих раздражённо закатил глаза. Он чувствовал, что на лице у него застыла та самая холодно-презрительная мина, из-за которой его иногда принимали за надменного козла. – Вот это «потанцуем вместе». Как Герберт и Альфред. Я боюсь представить, что Максим про нас подумал. – А что он мог подумать? – аналогично закатил глаза Артём. – Что я такого страшного сказал? – Ты правда не понимаешь? – А что понимать? – с жаром спросил Артём. – В чём проблема? Что мы сделали не так? Чего ты боишься? Боишься – правильный глагол. Генрих медленно вдохнул и выдохнул, расслабив напряжённые плечи. В самом деле, чего ему бояться? Ничего страшного не произошло. И не могло произойти. Просто тренера покоробила не очень умная шутка, и он справедливо сделал замечание. Даже не ему – Артёму. И всё. Никаких страхов. Непроизвольно дёрнув уголком губ, Генрих заговорил, тщательно подбирая слова: – Я не понимаю одну вещь. Откуда это стремление всё время делать какие-то странные намёки? Особенно при посторонних? Артём заинтересованно вскинул брови, наклонился ближе к Генриху, опираясь раскрытой ладонью на скамью между ними. – В душе не представляю, о чём ты говоришь. Какие намёки? – Всё ты прекрасно понимаешь, – нахмурился Генрих. – И перебарщиваешь. Серьёзно, это уже слишком. – Хватит говорить загадками! – Артём имел нахальство затаённо улыбаться. – Скажи прямо, чего от меня хочешь. Ну? Теперь они были слишком близко: ещё немного – и столкнутся лбами. Генрих сам не заметил, что отзеркалил движение Артёма и теперь тоже склонялся к нему в напряжении. Снова повисла пауза. В потемневших глазах Артёма плясали черти, уголки губ подёргивались будто от нетерпения. Когда-то он так же смотрел на Генриха, готовясь встретиться с ним на паркете – и намереваясь победить. В их отношениях явно что-то пошло не так. И это давно пора было исправить. Генрих медленно выпрямился, расправил плечи. – Хорошо, я скажу прямо, – начал он очень тихо. – Мне не нравится, когда ты ведёшь себя так, будто мы сладкая парочка. Пошутил один раз – ладно, я не понимаю таких шуток, но пусть. Два раза? Простительно. Но это повторяется уже слишком долго. Ты заигрываешься. Ты выставляешь меня в неоднозначном свете перед людьми, которые мне не безразличны. Мне это неприятно, окружающим тоже, и я не намерен это поощрять. Хочешь юродствовать? Без меня, пожалуйста. Надеюсь, теперь моя позиция ясна. Артём больше не улыбался. Отвернувшись, он сел ровнее. Вся энергия, бурлившая в нём до сих пор, испарилась. Когда он снова взглянул на Генриха, в его глазах плескалось сожаление. – Ладно, я понял. Увлёкся. Больше не повторится. Помедлив, он добавил: – Прости. – И протянул Генриху руку: – Мир? Генрих её пожал.

***

Пока шла тренировка младшей группы, Юля с партнёром репетировали свой новогодний танец в пустом фойе второго этажа. Пока без музыки – под счёт. Паркет в фойе был скрипучим и не очень ровным, к тому же приходилось осторожничать, чтобы не столкнуться с колоннами, высившимися в два ряда посреди помещения, а в качестве зеркал могли послужить разве что тёмные арочные окна, но Генриху всегда здесь нравилось. Как будто в просторном зале в духе неоклассицизма спортивная сторона танцев отходила на второй план – и оставались танцы бальные: свободные, летящие, зажигательные, свирепые. Как будто жёсткие правила выцветали и покрывались пылью, как чернила на древних, давно забытых свитках, и уже не бросались в глаза. В серовато-бежевом фойе с тёплым жёлтым светом было уютно. Генрих сидел на самом дальнем подоконнике, рассеянно собирая в складки белый тюль шторы, и наблюдал за тренировкой. Глядя на Юлю – страстную, гибкую, порывистую, в латинской юбке, не оставляющей никакого простора воображению, в коротком топе, с глянцевой от пота карамельной кожей, с ярким румянцем, в чужих сильных и уверенных руках, – Генрих вспоминал свою подростковую влюблённость и – с некоторой неловкостью – сильнейшее пубертатное влечение. Генрих был ещё не настолько стар, чтобы его настигли проблемы с либидо; приходилось размеренно дышать и отвлекаться на колонны (совершенно точно не видя в них фрейдистских символов) и нового Юлиного партнёра. Юля не преувеличивала: Вано и правда был великолепен. Пластичный, прекрасно владеющий телом, живой и энергичный, техничный и грациозный – природный талант, при этом понимающий, что и для чего он делает. Он чувствовал Юлю, легко и волнующе вёл её в танце, возводил её на пьедестал. Генрих не завидовал, конечно. Он просто был рад, что Юля всё-таки нашла подходящего партнёра. Их движения завораживали. Самба превращалась во что-то вызывающее, на грани приличий. Плавные изгибы тел, стремительные повороты, ритмичные покачивания бёдер. Вано властно прижимает Юлю спиной к себе, его широкая ладонь на её животе. Эти руки, эти бёдра, эти взгляды… Генриха бросило в жар. Хорошо, что тренировка скоро кончилась. И совсем прекрасно, что Артёма не было поблизости и он не мог даже мысленно комментировать то, как горит у Генриха лицо и как он неловко ёрзает за полупрозрачной шторой.

***

Переодевшись в свежую водолазку, длинную юбку для стандарта и сменив туфли, Юля вернулась к Генриху в фойе. До тренировки старшей группы оставалось достаточно времени, чтобы отдохнуть, выпить чая из термоса, проглотить пару печенек и поговорить – теперь наедине. – Зря ты всё-таки ушёл, – ни с того ни с сего заявила Юля, вытирая руки влажной салфеткой. – Не со мной бы танцевал, так с кем-нибудь ещё: девчонок всегда много. Уже бы на международный класс очки набрал. Генрих покачал головой. – Юляш, я под конец уже подыхал. Загнанных лошадей добивают, а не выставляют на скачки. Юля будто не слышала. – Тебя до сих пор вспоминают и всех с тобой сравнивают. Максим всё надеется, что ты наконец придёшь в себя и решишь вернуться. Верит в своего «золотого мальчика». Ну да, после трёхлетнего перерыва, когда Генрих разве что бегал и делал зарядку. За это время и золото насквозь проржавеет. Для танцора даже месяц простоя – огромный срок. – Ну, Максим в отношении меня никогда не был объективен, – признал Генрих. Быть тренерским любимчиком ему даже нравилось: ему всегда доставались лучшие роли в концертных программах. И, разумеется, он с ними блестяще справлялся. – Но от тебя я такой агитации не ожидал. Помнится, ты была мной недовольна. – Злопамятный, да? – Юля раздражённо выдохнула через нос. – Ну признаю́, я была жёстче, чем следовало. Ты заслуживал большего. Но ты ещё можешь вернуться, поработать – и вуаля! До меня не дотянешь, конечно, но всё-таки будет что-то. Надо только захотеть и приложить усилия, и всё получится. Уж у тебя… То ли Юля действительно так в него верила, что готова была закрыть глаза на законы объективной реальности, то ли пыталась подбодрить, считая, что он нуждается в каком-то утешении. Продолжать разговор не хотелось. Генрих уже давно всё для себя решил, о чём ещё тут говорить? – Возможно, что-то и получится, если захотеть. Но я не хочу. Юля помолчала с угрюмым видом. – Ты мог и передумать. Генрих снова покачал головой. Если танцевать, то не так, как они привыкли. Ему надоели соревнования. Шоу, концерты – вот что всегда привлекало его больше всего. Тематические показательные номера, сцена и закулисье, примерки, репетиции, прогоны, шорох пайеток, запах косметики и лака для волос, выход к зрителям, танец и поклоны, слепящий свет софитов и гром аплодисментов. К чёрту медали, очки и классы. Генрих больше не собирался соревноваться ни с кем, кроме себя самого – и только ради себя самого. Но даже ради танцев как таковых он ещё не был готов вернуться. – Я же вижу, как ты на всё тут смотришь, – грустно вздохнула Юля. – Для тебя тут всё родное, ты бы никогда не ушёл, если бы не я. Ни ради какой учёбы. – Мы все делаем глупости, – пожал плечами Генрих. – Я тебя ни в чём не виню. – Ну ещё бы ты меня винил! – фыркнула Юля. – Тебе все уши прожужжали тем, что мы друг другу не подходим и какая я самка богомола, мог бы разок и послушать старших. Посмеявшись, Генрих кивнул: – Мог. Но не хотел. – Упрямый осёл. – Юля шутливо пихнула его кулаком в плечо. – Учился у лучших, – лучезарно улыбнулся ей Генрих. Неожиданно он оказался в Юлиных крепких объятиях – и, конечно, с готовностью сам прижал Юлю к себе, как когда-то давно, в прошлой жизни. – Хорошо, что ты пришёл, – сдавленно проговорила Юля, уткнувшись лбом ему в шею. – Правда, я очень рада снова встретиться. – Я тоже, родная. – Не пропадай больше, а? Заходи, не знаю, пиши. Делись новостями. – Договорились. Минут пять сидели в тишине, сглатывая ностальгию. Наконец Юля оживилась, хлопнула Генриха по плечу: – Чуть не забыла! Всё хочу спросить, а не до того. И ты ещё сидишь, молчишь, как партизан. Всё равно не сможешь весь вечер избегать главного. – Чего, например? – поинтересовался Генрих, уже догадываясь, что Юля спросит о личной жизни. Юля оправдала его ожидания – но весьма оригинальным способом: – Что у вас с Артёмом? Я думала, ты в этом плане благонадёжней, но тут стало ясно, что у вас всё-таки что-то наладилось. Давно? И как он этого добился, мне просто интересно? Только без интимных подробностей, пожалуйста. Генрих ненадолго завис с приоткрытым ртом. Наконец, справившись с шоком, категорично ответил: – У нас с ним ничего нет. Мы даже не дружим. Юля закатила глаза, очевидно, не веря ни единому слову. – Угу, ага. Я в курсе, что ты любишь играть в принца из морозильника, ты и со мной на людях так себя вёл, но Артём-то не такой. Меня он не стесняется, да и ты можешь расслабиться. Я не кусаюсь. – Подожди-ка! – насторожился Генрих. – Откуда такое принятие? Я что-то не помню, чтобы ты всё это поддерживала. (Юля была убеждена, что гомосексуальность – это от безответственности: мол, нормальную семью и детей иметь не хотят, вот и весь корень проблемы. Генрих не видел в этом логики, тем более что в Вене на его улице жили две женщины, состоящие в гражданском партнёрстве и воспитывающие троих приёмных детей, и в таком же партнёрстве, только с двумя детьми, состоял его собственный троюродный брат. Но спорить ему не хотелось. Генрих вообще старался избегать этой темы.) Юля пожала плечами: – Я и не поддерживаю, но что это меняет? Если уж Артём до сих пор не перебесился, то вряд ли что-то изменится в ближайшее время. А уж если он и тебя… – Он меня не… он не меня… короче! – Генрих встал с подоконника, нервно прошёлся до ближайшей колонны и скрестил руки на груди, защищаясь. – Он просто прикалывается, я просто не реагирую. Мы не вместе, и меня вообще не интересуют мужчины. Я думал, ты знаешь. – Я думала, ты би. – Что?! Наверно, на лице у него было крайне глупое выражение; Юля прыснула, отвернувшись. Потом снова подняла на него глаза, игриво протянула: – Вы так друг на друга смотрели… – Как – так? – Внимательно, – со значением сказала Юля. – Слишком. Генрих всплеснул руками, не скрывая раздражения: – Да мы все друг на друга смотрели, чтобы чему-то научиться. А потом ещё и обсуждали, что увидели: сильные и слабые стороны, ошибки… – Нет, всё-таки что-то такое было. – Давай без твоих фантазий. Ничего не было. И нет. Если тебе интересна моя реальная, – он сделал ударение на этом слове, – личная жизнь, у меня есть подруга с привилегиями. Всё. Юля помолчала, глядя в сторону. Потом вздохнула: – Жалко немного, если честно. Я думала, у вас что-то сложится, хотя бы временно, тебе явно нужна была поддержка. А Артём по тебе сох уже сколько лет, это всем было ясно. Он даже и не скрывал почти. Такую влюблённость не скроешь. Для Генриха это стало откровением. Всем было ясно? Похоже, он оказался уникумом без встроенного гей-радара. Юля заметила его удивление и тоже удивилась: – А ты разве не замечал, как он вокруг тебя вьётся? Генрих покачал головой. – Наверно, он бы тебе розы к ногам бросал и серенады пел под окнами, если бы ты был хоть немного доступен. Он даже за пару лет немецкий выучил, чтобы вместе с тобой поступать. Его прямо жалко было. Он так к тебе тянулся… – Не обращал внимания, – отрезал Генрих. Обращал, ещё как обращал. Только не отдавал себе в этом отчёта – до недавнего времени. – Ладно, – вздохнула Юля после небольшой паузы, – похоже, я зря вообще об этом заговорила. Закрыли тему. – Ну слава богу, – с облегчением отозвался Генрих. – Спасибо. Сколько ещё подобных разговоров ему предстоит вытерпеть в этой жизни?