Vital

@totentanz пропал с радаров. А ведь Виталь с ним вроде как подружился. Это не слишком удивляло. Все, с кем Виталь ухитрялся подружиться, рано или поздно пропадали с радаров. Только отец стойко держался, даже не думал исчезать. (Хотя важна ему была в первую очередь мама, а Виталь просто шёл с ней в нагрузку, и пришлось смириться с его присутствием. Не отдавать же в детдом.) В школе Виталя считали странненьким ботаном. Отчасти справедливо. Он был слегка аутичным, слегка не от мира сего, высказывал порой резкие, а то и дикие для окружающих мысли, его шутки далеко не всем были понятны. А ещё он много читал, любил оперу и советское кино и мог отвечать на уроках, даже не открывая учебник: с памятью и кругозором повезло. Его не буллили, потому что в этом не было смысла: на словесные поддёвки он не реагировал, ради самозащиты мог вломить от души, не ограничивая себя в импровизированном оружии, а когда ему в восьмом классе забили стрелу, он пришёл на неё в самодельном поясе шахида. Никто и не подумал, что взрывчатка – блеф. После этого все местные хулиганы обходили Виталя десятой дорогой как конченого психопата. (Взрывчатка была блефом.) Друзья у Виталя периодически появлялись, но не то чтобы близкие. И всегда ненадолго. Пока он не открыл для себя интернет, ему особо не с кем было поговорить – кроме отца, разумеется. Да и те, с кем Виталь находил точки соприкосновения, обычно не выдерживали потока не очень нужной им информации и специфических шуток, не всегда похожих на шутки. Обычно Виталя это не напрягало. Ему было чем заняться и в одиночестве, он не страдал от скуки и тоски. Просто принял к сведению, что он, видимо, действительно странный, в чём-то даже ущербный, наверное, раз ему не нужны люди, а он не нужен им. Пока безразличие было взаимным, его всё устраивало. Но с @totentanz что-то пошло не так. У них с Виталем оказалось много общего. С @totentanz было интересно, несмотря на всю его подчёркнутую обычность и нормальность. Он много знал. Он не был скучным. Он не навязывался, как Марго, и не давил, даже когда влез в самое нутро Виталя. Он чем-то напоминал Ирину: слегка отстранённой заинтересованностью, что ли. Он умел слушать (читать?), и, казалось, Виталь ему даже нравился. Если бы не нравился, наверно, @totentanz исчез бы из его жизни раньше? Непонятно только, почему он исчез сейчас. Такой резкий обрыв связи после вполне нормального разговора вызывал беспокойство. Да, они опять спорили, но они всегда спорили… или это была последняя капля? Может, Виталь где-то перегнул палку? Или @totentanz всерьёз разболелся и сейчас лежит где-нибудь под ИВЛ. Или уже на каком-нибудь офигенно красивом венском кладбище. Под офигенно красивой статуей с лицом Анжольраса (богатая любящая семья ему бы такую отгрохала). Молодые и красивые тоже умирают. Но лучше бы он просто игнорировал Виталя по каким-то не трагичным причинам. Может, у него там челлендж какой-нибудь, типа «N дней без соцсетей». О худшем думать не хотелось. @totentanz уже не был безликим незнакомцем. Виталь успел к нему привязаться. Знал, что это плохая идея, но ничего не мог с собой поделать, даже если бы хотел. Ему даже начало казаться, что в этот раз всё может быть не как всегда. А он ведь думал, что давно привык оставаться в одиночестве. Даже научился вовремя распознавать, когда ему переставали быть рады, и сам прекращал выходить на контакт, чтобы никого собой не обременять. Но, видимо, надежда найти где-то родственную душу его не покидала. Очевидно, зря. Если уж он собственной матери был не нужен, как он мог рассчитывать на кого-то со стороны? По большому счёту, Виталя любили только его крысы. И отец. По какой-то причине. (Похоже, в их семье не только Виталь был странненьким.) …Хорошо бы с @totentanz всё было в порядке. – Тебе там норм? – А? – Виталь перевёл взгляд на Милену. Та с многозначительным видом накручивала на палец свою падаванскую косичку, застыв на пороге кухни. – Ты уже минут сорок пялишь в стену. Ужин сто раз остыл. Может, мне на тебя больше не готовить? Виталь молча запихнул в рот ложку макарон с тушёнкой. И правда остыли. – Кстати, на днях морозы начнутся. Ты бы тёплые вещи из дома забрал, а то застудишь всё, что только можно. – Заберу. В последнее время Виталь задумывался, надолго ли хватит Милены. Пока что она держалась стойко, угорая над его приколами и прекрасно уживаясь с ним в быту. Странно. А забрать из дома кое-какие вещи было необходимо. И не только зимнюю куртку и пару свитеров, но и компьютер, и что там ещё Виталь оставлял до лучших времён.

***

Дома его встретил Дмитрий (надо же, Виталь вспомнил его имя). В разношенных тапках, спортивных штанах, огромных очках и с распущенными волосами. Уже прописался как дома. Ну и хрен с ним. – Salve, – буднично поприветствовал его этот позёр. Даже Виталь не выпендривался латынью перед кем попало. – Чай будешь? Свежий, только заварил. С мятой. Виталь моргнул, обрабатывая информацию. – Не кофе? Он думал, что Дмитрий любит кофе. Все вокруг Виталя любили кофе, даже Милена, предательница. – Ты же не пьёшь кофе? – приподнял брови Дмитрий. Виталь кивнул, затем покачал головой. – Нет. Да. Не пью. Хорошо французам и немцам, им на такие вопросы удобно одним словом отвечать – и сразу всё понятно. – Ну вот и я не пью. Мне его даже нельзя. Так будешь чай? – Буду, – снова кивнул Виталь. В трамвае он замёрз как цуцик. – Но ты всё ещё бесишь. – Думаю, я смогу с этим жить. Дмитрий устроился за столом на кухне, где организовал себе рабочее место, судя по открытому ноуту и каким-то бумажкам. Виталь достал из шкафчика свою кружку с сонной совой. Поинтересовался, не оборачиваясь: – Где все? – Мама на работе, бабушка у соседки. – А ты почему не на работе? Среда, едва-едва за полдень. Учитель разве не должен в это время сеять разумное, доброе, вечное? – А я на больничном. Не заразный, не переживай. Просто язва обострилась, пришлось дома посидеть, а так уже всё нормально. Не могла мама найти меньшего задохлика? Мало ей было всё детство Виталя носиться с ним по больницам? – Как жаль, что мне плевать, – пробормотал Виталь, размешивая сахар. – Это правильно, чего нервы трепать из-за ерунды. Все болезни от нервов, особенно язва. Говорю как человек с нервной работой. Гастрит Виталя с ним молча согласился. Виталь разбавил чай до приемлемой температуры, забрал из холодильника шоколадку с миндалём (без шоколада в их семье не жили) и ушёл в свою комнату. Здесь всё осталось по-прежнему. Конечно, мама убиралась, вытирала пыль, но не рылась в вещах и не перекладывала их по своему усмотрению. Если Виталь в чём-то и был уверен, так это в неприкосновенности своей территории. Даже когда он был ребёнком, мама просила его самого освобождать карманы джинсов и курток перед стиркой. Виталь сел за стол, в кресло, от которого уже успел отвыкнуть. Съел треть шоколадки, запил чаем, отогреваясь. Потом наконец занялся вещами. Скоро в дверь постучали. Виталь открыл. – Обедать будешь? У меня тут куриный бульон, вермишель сейчас заброшу. Без лука. Ты вроде любишь такое. – Откуда инфа? – с подозрением поинтересовался Виталь. Дмитрий усмехнулся, прислонился плечом к косяку. – От нашей с тобой любимой женщины, конечно. Она то и дело про тебя вспоминает. Варит кофе – «а вот Виталь его не любит», готовит – «а вот Виталь весь лук отбрасывает, привереда», убирается – «теперь ещё и у Виталя пылесосить, он раньше сам убирался, самостоятельный мой», кино смотрит – «а вот на этом моменте Виталь однажды такое сказанул, мы все упали просто». И так далее. Я, считай, заочно с тобой познакомился. Виталь вернулся к сортировке свитеров и водолазок. – Дома пообедаю. – Ты вообще-то дома, – негромко напомнил Дмитрий. – У кого? Дмитрий издал длинный вздох, как бы говорящий: «Как же с тобой тяжко». – Слушай, тебя никто не выселял. То, что ты во мне видишь оккупанта какого-то – твои личные тараканы. А я уже говорил: я тебе не враг. Ты мне вообще никак не мешаешь, а маме своей – тем более. Она по тебе скучает, вообще-то. Беспокоится. Вчера только переживала, что ты мало тёплых вещей взял, как бы не заболел. Вот ты сейчас опять сбежишь, а знаешь, как она расстроится, что тебя не застала? Конечно, она расстроится. Чувство вины – оно такое. Как платок с синей каёмочкой, никуда от него не деться. – Чего за меня переживать? Живу как жил, без новостей. Можешь так и передать. – Ну да. Что с матерью, что без матери – всё едино. Мне вот это ей передать? Формулировка огонь. Это такой намёк, что Дмитрий, если захочет, может выставить Виталя в максимально мерзотном свете? Как будто в этом есть необходимость. Виталь и сам всю жизнь умел с этим справляться, не прикладывая вообще никаких усилий. – Как хочешь. Она сама говорит, что я самостоятельный, так что не удивится. – Виталь. Давай поговорим как взрослые люди? Вот она, учительская профдеформация. Виталя аж передёрнуло. – Давай без дебильных манипуляций. – Ладно. Давай. Давай, объясни мне, пожалуйста: за что ты с ней так? Не из-за меня ведь, правда? Если бы проблема была во мне, ты бы себя по-другому вёл, нет? Спустил бы меня с лестницы, не знаю, мышьяка подсыпал. Но ты пассивно-агрессивно отыгрываешься на маме, а она даже возразить не может. За что? За то, что аборт вовремя не сделала. Это было бы лучшим решением для них обоих. Виталь был бы за него признателен – в данный момент уж точно. А на месте этого хахаля мог быть любой другой, и ничего бы не поменялось. Виталь сам не знал, чего требует от мамы. Она хочет быть счастлива и имеет на это право – факт. Виталь уже слишком взрослый, чтобы с его хотелками считались – факт. Да и не виновата мама, что для Виталя отец был отцом, старшим братом, лучшим другом, учителем и ролевой моделью, а для неё, видимо, только мужем. Наверно, неправ был именно Виталь. Наверно, делать человека центром вселенной было слегка нездорово. Наверно, Виталю действительно стоило поработать с психологом, даже если сама мысль об этом вызывала яростное отторжение. Но ведь есть же простой выход из ситуации: не пытаться помирить ужа с ежом, то есть Виталя с маминой новой жизнью. И всем от этого будет легче. Её жизнь отдельно, его – отдельно. Но нет. Мама будет страдать и винить себя за все проблемы в их отношениях. А Виталь будет на это смотреть и винить себя за то, что не видит в её страданиях своей вины. Хотя он и не должен. Но она же его мама, так что… – Да уж, ты правда конкретно так зависаешь. Я думал, Аня преувеличивает. Дмитрий смотрел на него, не скрывая веселья. – Знаешь, я, как педагог, немножко понимаю в детях. Чуть-чуть. Так вот, дети бывают жестокими. Особенно они жестоки со взрослыми, которые к ним ближе всего – не в смысле расстояния, конечно. В смысле любви. И я могу понять твоё поведение. Но вот нюанс: ты уже не ребёнок. Пора взрослеть. – А я что делаю? Видишь, сепарируюсь уже вполне успешно, – Виталь указал на полусобранную сумку. – Маме свои лекции читай, педопсихолух доморощенный. – Виталь. Виталь и не замечал, сколько у него красных и чёрных вещей. Наверно, большую часть времени он выглядит как ходячий флаг анархо-коммунистов. – Виталь. А эти джинсы он носил ещё в школе. Наверно, сейчас должны сесть как влитые. Разве что коротковаты будут… – Виталь, я не отстану. Хватит меня игнорировать. – Мне с тобой не о чем говорить. – А не надо со мной. С матерью поговори. Хотя бы по телефону. Покажи, что ты жив, здоров и психически стабилен. Хотя бы с виду. – У тебя суп кипит, – спокойно уведомил его Виталь, уловив неистовое бульканье с другого конца квартиры. Дмитрий снова тяжело вздохнул и ушёл на кухню.

***

Генрих болел. Температура держалась стабильная – выше тридцати семи, ниже тридцати восьми. Отвратительное состояние, когда вроде и не умираешь, но уже не можешь нормально функционировать. Не больной и не здоровый. В теле поселилась ломота и слабость, постоянно болела голова. Скребло в горле. Слабо, но неприятно жгло под веками. Генрих всегда простужался во время оттепели, но впервые его простуда затягивалась больше чем на десять дней. Ему уже дважды продлевали больничный, меняли лечение, назначали анализы на всё подряд. Хуже Генриху не становилось, но и лучше тоже. Казалось, вечер вытягивался в бесконечность. Генрих лежал, закутавшись по самые глаза, и смотрел в тёмное окно с отражённым в нём медовым светом ночника. Спать не хотелось, но ни на что другое просто не было сил. В замке повернулся ключ, тихо открылась дверь: пришла мама. Узнав, что Генрих так разболелся, она начала заходить к нему каждый вечер. – Как ты сегодня, родной? – негромко спросила мама, устраиваясь в изголовье. – Температура всё держится? Генрих кивнул и уложил голову маме на колени. – Хайи, это уже не просто ОРВИ. Три недели температурить – это ненормально. Ты ничего не скрываешь? Анализ на ВИЧ точно отрицательный? – Точно, мам. С моими анализами вообще в космос можно. – Надеюсь, ты это говоришь не потому, что не хочешь меня пугать. – Да боже мой, держи, – Генрих вручил маме телефон. – Там все фото, смотри сама, если мне не веришь. Мама всё-таки посмотрела. Убедившись в том, что Генрих не скрывает от неё какой-нибудь смертельный диагноз, тяжело вздохнула и положила прохладную ладонь ему на лоб: – Тогда что с тобой, родной? – Откуда я знаю? – Зато я, кажется, знаю. – Теперь мама ласково перебирала его волосы. – Стресс. Ты у меня такой, только какие-нибудь переживания – сразу простуды, пневмонии… – Я и не знал, что ты теперь врач. – Я твоя мама. И уж поверь: я на твои болячки насмотрелась, могу делать выводы. Вчера с Рихардом разговаривали, он тоже думает, что это психосоматика. Потрясающе. Дядя Рихард, конечно, очень неглупый и успешный человек, к тому же с прекрасным образованием – но не в области медицины. – Настоящий консилиум, – скептически усмехнулся Генрих. – Архитектор и финансовый аналитик. Можете ещё тётю Аду подтянуть: она тоже отличный специалист, у неё целая кандидатская по экологии! – Хайи, не ёрничай. Мы же беспокоимся. Кстати, Мартин передал, что Ирма посоветовала сделать МРТ… – Подожди, она ведь инженер? – Едва ли жена единокровного брата Генриха успела сменить профессию. – Как она может советовать? Похоже, всю семью уже посвятили в ситуацию, и каждый любящий родственник хотел чем-то помочь. Вот только единственным врачом среди них был кузен Хельмут, а Генрих вряд ли нуждался в консультации акушера-гинеколога. – Дослушай, пожалуйста. У её коллеги сын тоже долго температурил, а потом выяснилось, что там скопление гноя внутри черепа. – Боже, но у меня-то откуда?.. – ужаснулся Генрих и тут же постарался выбросить эту мысль из головы. Он и так плохо спал в последнее время, не хватало ещё и кошмаров на медицинскую тематику. – Так, всё, хватит паники. Я завтра иду к инфекционисту, может, хоть там что-то дельное скажут. – Надеюсь, – вздохнула мама. – Хоть бы уже диагноз поставили, а то всё «лихорадка неясной этиологии». Знала бы я, от чего тебя лечить – так бы не переживала. – Мам, я же не умираю, – Генрих ободряюще сжал её руку. – Просто температура, к тому же невысокая. Может, и правда из-за стресса. – Значит, всё-таки есть стресс? – Ну ма-ам, – уклончиво протянул Генрих, – у всех есть стресс. – Но не все из-за него температурят. Хайи, что происходит? Я же не чужая. Если у тебя проблемы, расскажи, вдруг я смогу помочь. – Никаких проблем. Мама будто не слышала. – Деньги, учёба? Личная жизнь? – Переходный возраст, – пожал плечами Генрих. Мама не удержалась от смеха. – Хайи, ты никогда не отставал в развитии, пубертат уже должен был закончиться. Но и до сорока тебе далеко, кризис ещё впереди. Что происходит? Генрих молчал, глядя в окно и ничего в нём не видя. Мама терпеливо ждала. Она заслуживала откровенности, но Генрих не мог заставить себя рассказать, что его гложет. Тот сон, бредовый и дикий, оказался лишь первым в длинной череде тревожных кошмаров на одну и ту же тему. В них Генрих так или иначе пересекался с Виталем: они бродили по гибридным локациям из австрийской столицы и российской провинции, то и дело соприкасаясь руками, плечами. Что-то обсуждали (эти разговоры Генрих всегда забывал), спорили. К счастью, больше не танцевали, или Генрих этого не помнил. Иногда Виталь заводил его в какие-то мрачные катакомбы, иногда их с Генрихом окружали безликие враги, от которых приходилось отбиваться или убегать. После того, первого, сна Генрих и заболел. То ли из-за холодного душа, то ли из-за погоды, то ли в самом деле повлиял стресс. Или сложилось сразу всё – и дало на выходе мерзкую температуру, слабость и головную боль. Стресс, тревожные сны, стресс. То и другое – одновременно причина и следствие, замкнутый круг. Виталь что-то ему писал, но Генрих отключил уведомления. Меньше всего хотелось общаться с тем, кто был причиной всех его насущных проблем. Пусть Виталь и не знал, что из-за него у Генриха проблемы. Хотя не только из-за него. Не совсем из-за него. Неважно. И неважно, что в последнее время они как будто сблизились; Виталь вряд ли будет переживать, что какой-то знакомый из твиттера не выходит на связь. Он к тому же не раз доказывал, что собеседник ему не особо и нужен: Виталь прекрасно умеет говорить сам с собой. Генриху был необходим перерыв. От всего, но в первую очередь – от Виталя. Ещё немного – и всё пройдёт. Просто надо успокоиться, прийти в себя. Отвлечься. «Прав был Боуи: нечего связываться с майором Томом», – крутилось в голове уже который день. Генрих закрыл глаза, наслаждаясь нежными прикосновениями маминых рук. Наконец он вздохнул: – Я не понимаю. Со мной что-то странное происходит. Я будто меняюсь. Или я просто никогда себя не знал и только теперь начинаю узнавать… и меня это пугает. Мама встревоженно замерла. – Расскажешь подробней? Генрих покачал головой. Мама тихо вздохнула: – Ну, значит, потом. Когда будешь готов. – Она нежно разгладила его морщинку между бровей: – Не хмурься. Ты же знаешь, я всегда тебя выслушаю и приму любым. Разумеется, мама примет его любым. И вся семья примет, как приняли троюродного брата Генриха, уже много лет живущего с мужчиной. Да и как может быть иначе там, где помнят дядю Феликса? (Его все звали дядей – для простоты, чтобы не прикидывать, кому и кем он на самом деле приходится.) В концлагере он оказался в равной степени из-за происхождения и ориентации. В семье даже не знали, было ли второе обвинение обоснованным, пока не нашли дневник любимой племянницы Феликса, где она подтверждала: да, было. (Дядя, и до войны не отличавшийся крепким здоровьем, мучился недолго. О судьбе его любовника, коммуниста венгерского происхождения, в семье не знали до сих пор.) …Только примет ли сам Генрих то, что с ним происходит, чем бы оно ни было? И примут ли его все остальные? Впрочем, это уже вопрос риторический. Генриху так надоело отличаться. Его пугала агрессия, от которой невозможно было скрыться – даже в самой любящей семье, даже на самом толерантном факультете. Кроме семьи и факультета есть ещё целый мир, в части которого до сих пор убивают за… вот это. То, чего Генрих всеми силами старался не замечать – ни вокруг себя, ни в самом себе. И теперь не мог определить: было ли всё это, внезапно проснувшееся в нём, настоящим, дремлющим до поры, или же навязанным извне и подпитанным его страхом? – Для меня главное, чтобы у тебя всё было хорошо, – прошептала мама, успокаивающе поглаживая Генриха по голове. – И я всегда готова тебя поддержать, что бы ни случилось. – Я знаю, мам. Спасибо, – Генрих сглотнул ком в горле. – Ты уже поддерживаешь. Просто продолжай… быть мамой. У тебя хорошо получается. Мама улыбнулась – ласково и уязвимо: – Спасибо, Хайи. Я стараюсь.