Vital

– Гитциг, шоб ты долго жил! Тебя хоть в этом году выпишут? – строго спросил Главный. Генрих даже через телефон ощутил, как над ним нависает грозная тень. – Или уже на сессии увидимся? – Не знаю. – Генрих покосился на сгиб локтя, где багровели следы уколов и понемногу выцветали синяки. – Лечись давай, мин херц, а то ради кого мне на работу ездить, да ещё под новый год? Даже любимый студент разболелся, чего уж про студней говорить. Разумовский, вон, тоже слёг. – Виталь, что ли? – спросил Генрих, не успев прикусить язык. – Ну а кто ещё? Много у меня любимых студней, по-твоему? Ходил тут, кашлял, как чахоточный, микробами плевался, я всё ждал, когда лёгкие выплюнет. А всё из-за тебя! Генрих поёжился и плотнее запахнул халат. – А я тут при чём? – Дурной пример заразителен! – рявкнул ему в ухо Главный. – Ты старше, должен соответствовать. Учти: никакие болячки не будут оправданием, если ты мой экзамен завалишь! Ферштейн? – Так точно! – отозвался Генрих и с облегчением вздохнул, когда Главный повесил трубку. Ещё и Виталь болеет. Давно? Серьёзно? Самому Генриху повезло: ничего смертельного. – Вирус Эпштейна-Барр, скорее всего, – сказала после первого осмотра заведующая инфекционным отделением. – Он почти у всех есть, мононуклеозом вся молодёжь болеет. Сезон, стрессы, сессии… Ложись к нам, прокапаешься, обследуешься по-человечески, все анализы сдашь. Может, ещё что-нибудь интересное найдётся, чтобы не так обидно было. К счастью, не нашлось, хотя за две недели Генриха обследовали с ног до головы. Зато диагноз, поставленный заведующей, подтвердился. Выписали Генриха тридцатого декабря. Радовало, что хотя бы на праздниках не придётся проводить по два часа под капельницами в стационаре. Температура спала, и чувствовал себя Генрих вполне сносно. Осталось только ещё пару недель принимать лёгкое успокоительное и пару месяцев – иммуномодулятор. – Наверно, так выглядит старость, – пожаловался Генрих по телефону сочувствующей Ирине. – Наверно, так выглядит необходимость в консультации психолога, – возразила, очевидно, не такая уж сочувствующая Ирина. – Психолог подскажет, как избавиться от вируса, который со мной на всю жизнь? – уточнил Генрих. – Психолог подскажет, как избегать обострений хроники на нервной почве. Серьёзно, это как-то нездорово. Я помню, как ты первую сессию сдавал – с температурой из-за переживаний, что Главный тебя завалит от большой любви. – Он и завалил. – Правда, на другой сессии, уже через год, когда Генрих достаточно расслабился, чтобы набрать не максимальный балл. Возможно, Ирина была права, но сейчас Генриха больше волновали долги по всем предметам и подготовка к сессии. Теперь он, конечно, не боялся ничего завалить: седьмой семестр, как-никак. Даже Главный не настолько принципиален, чтобы валить любимого студента (уже даже не студня!) после болезни и перед дипломом. И всё-таки, что там с Виталем? …Нет, сначала сессия. После лечения тревожные сны ушли, но возвращаться к ним так скоро Генрих был не готов.

***

– Виталь, у тебя совесть есть? – поинтересовалась Милена с типичной интонацией недовольной мамы. – Редкий товар, не завозят, – отозвался Виталь, не отвлекаясь от настройки гитары. – Спроса нет. – Оно и видно. Праздник наступает, живёшь с девушкой – и сидишь в одних трусах. – Снять? – удивился Виталь. Вроде бы Милена никогда им не интересовалась… – Штаны надеть! – означенные штаны тут же прилетели ему в голову. – Можно юбку, конечно, не то чтобы я осуждала. Ты обещал помочь с украшениями. Виталь, естественно, выбрал юбку. Милена со зверским хихиканьем выдала из своего гардероба что-то воздушное, многослойное, почти невесомое, нежно-персикового цвета, сидящее на тугой резинке с колючими блёстками. Виталю эта висячая пачка едва прикрывала колени, но этого было достаточно, чтобы не сверкать трусами перед подругой. Хотя трусы, вообще-то, новые. И праздничные – тёмно-зелёные, в мандаринках. – Нечего бухтеть, – пресекла Милена его возражения. – Ты ещё не долечился, а сидишь голый. Задолбал уже кашлем будить. – Аргумент, – признал Виталь и надел серую футболку, на которой когда-то давно нарисовал маркерами молнию Зигги Стардаста. – А неплохо получилось, – заметил он, покрутившись перед большим зеркалом в прихожей. Заправил футболку, чтобы обозначить талию. – Я бы так ходил. Только берцев не хватает. – И чулок. Розовых, – подсказала Милена. – В них тебя и похоронят, но в закрытом гробу. Виталь покачал головой: – Хочу кремацию. Если что, развей меня над Волгой. Или над Невой, она тоже красивая. Остаток вечера он «помогал» с уборкой и украшением квартиры. Во внутреннем словаре Милены напротив слова «помощь» наверняка висело фото Виталя с припиской: сделает он, а ты руководи. Виталь не сопротивлялся. Опасно ссориться с человеком, который имеет доступ к твоей еде. Оглядев итоговое количество мишуры и электрических гирлянд, Виталь решил, что Вишневского ближайшие пару дней из клетки лучше не выпускать – во избежание случайной электрокуции. – Накрасить тебе ногти? – внезапно предложила Милена, виртуозно жонглируя флаконами с лаком. Циркачка. – В чёрненький, по-новогоднему. С красным акцентом на среднем пальце, как раз в твоём стиле. – Зачем? – Ну чтобы ты весь вечер мог с чистой совестью делать вид, что у тебя лапки. Иначе я тебя запрягу ещё с чем-нибудь помогать… Виталь не дослушал: – Крась. Шуршать по хозяйству ему надоело.

***

Новый год Генрих впервые за много лет встретил дома. Обычно они с мамой летали к родственникам, веселились в семейном кругу, гуляли по праздничной Вене и обязательно ходили в театр: сначала мама водила туда Генриха, а теперь он – её. Генрих уже не помнил, сколько за всю жизнь пересмотрел «Щелкунчиков», «Волшебных флейт», «Летучих мышей» и «Балов вампиров» и на скольких венских балах побывал. В этот раз от традиции пришлось отказаться: не слишком разумно было лететь в Австрию сразу после болезни. Поэтому Генрих пригласил маму к себе на праздничный ужин и её любимого Моцарта. Теперь он колебался между файлами записей. Поставить то, что прислал Виталь – выступления его отца? Генрих пока ещё их не смотрел, оценил только качество звука и видео – неплохое. – Не можешь выбрать? – Мама уютно устроилась на диване с бокалом брюта. – Применяй метод научного тыка. – В архитектуре он тоже работает? – Конечно. Если ткнули и развалилось – это определённо знак качества. Генрих послушно ткнул в первый попавшийся файл. Оказалось – в «Волшебную флейту». Как нарочно. – Ух ты, это наш оперный? – сразу догадалась мама. – Откуда запись? – От знакомого. Я просил прислать что-нибудь, где его отец поёт. Может, ты его даже знала. Мама пожала плечами: – Может. Я там полтруппы знаю. А у тебя что за знакомый? – Виталь Разумовский. У нас учится на английской кафедре. – А, Разумовский, – мама кивнула сама себе, слегка погрустнев. – Да, я его знала. Чудесный был человек, и голос потрясающий. Я вас даже знакомила. Ты маленький был, наверно, не помнишь. Вы виделись, может, раза два всего. Естественно, Генрих не помнил. Мама его с кем только не знакомила. Этих знакомых было слишком много, чтобы запоминать – примерно половина города. К тому же они все стандартно говорили одно и то же: что Генрих – копия мамы, только глаза светлее и лицо слишком серьёзное – наверно, в отца. (Венские же родственники и знакомые в один голос твердили, что Генрих был бы копией отца, если бы не мамина утончённая мягкость и нежность. Видимо, для белых европейцев не только азиаты и чернокожие были на одно лицо.) Оперу они слушали молча. Глубокий и благородный голос отца Виталя отдавался низкими вибрациями в груди самого Генриха. На ариях Зарастро мама промокала уголки глаз салфеткой. Досмотрев запись, мама длинно и прерывисто вздохнула. – Да, он был хорошим человеком. – И слегка встряхнулась, беря себя в руки: – Так вы с Виталем учитесь вместе? Как он сейчас? – Ничего. Занимается хором и студвесной. Фанатеет по Боуи. Учится хорошо, Главный его любит. О конфликте Виталя с мамой и отчимом Генрих умолчал. Это личное. – Он вроде чуть помладше тебя? – На два года. – Помню его лет в десять. Он был такой тихий и замкнутый, но от Серёжи не отлипал, ходил за ним хвостиком. Сергей всегда с такой гордостью о нём говорил: «Мой сын!» – Они на самом деле не родные, – зачем-то заметил Генрих. Мама кивнула: – Да, я потом узнала. Очень удивилась. Они даже внешне были похожи: высокие, светленькие, поведением Виталь его копировал… Хотя лицом пошёл в мать. Она такая красивая, изящная – прямо нимфа. – А Виталь – нет. – На удивлённый мамин взгляд Генрих пожал плечами: – Он никакой. Тощий, бледный и безэмоциональный. Со стенами сливается. Может, в детстве он и был хорошенький, но возраст ему на пользу не пошёл. – Проблемы белых людей. Ты такой же становишься, когда болеешь и переживаешь. – Мама горько вздохнула. – Бедный мальчик. Он и на похоронах такой был. Весь серо-зелёный, потерянный. Глаза мёртвые. Помолчав, она добавила: – Я боялась, он что-то с собой сделает. Он так горевал. Хотелось его утешить, но как? Ушедших не вернёшь. – Видимо, он так и не пришёл в себя, – пробормотал Генрих в свой бокал. – Всё ещё горюет. Отец для него – больная тема. Почти священная корова. Или без «почти». Мама посмотрела на Генриха проникновенно, по-особенному понимающе. Спросила: – Виталь тебя чем-то обидел? Ты как-то странно о нём говоришь, будто с раздражением. Генрих отвёл глаза и покачал головой. – Нет, он ничего не сделал. Просто неосознанно потоптался по всем больным мозолям Генриха. Просто был собой, и этого оказалось достаточно, чтобы вызвать у Генриха нервный срыв. Мама, конечно, не поверила. – Хайи, посмотри на меня, – она взяла руки Генриха в свои. – Когда человеку плохо, он может ранить других, сам того не желая. Постарайся его понять. Ты очень добрый и понимающий, хотя бываешь вспыльчивым. Прояви терпение. Может быть, ему просто нужен кто-то, кто выслушает и поддержит. – Он кажется вполне самодостаточным, – возразил Генрих. – Ты тоже. Но это не значит, что тебе никто не нужен. – И он… я… – Генрих раздражённо выдохнул: – Всё сложно. С ним. Как это выразить словами? Как объяснить, что Виталь понемногу сводит Генриха с ума? Что между ними не было никаких ссор, а просто Генрих… Что – Генрих? Влюбился? Ну нет, это уже перебор. Влюблённость – слишком сильное чувство, чтобы применять это слово к Виталю. Генрих покачал головой, отвечая самому себе: это просто мимолётное влечение, основанное на провокационных разговорах и чужих подозрениях, в которые так легко было поверить. Ничего особенного. Скоро пройдёт. Мама нежно сжала его ладони: – Терпение, Хайи. Я не знаю, что между вами произошло, но я точно знаю, что ты умеешь мириться. Ты всегда первым идёшь навстречу, и это работает. Что такого могло случиться, что ты сам на себя не похож? Генрих просто испугался. Своих странных, непонятных, опасных чувств к Виталю – а значит, и Виталя, и самого себя. Наверно, мама увидела это в его лице. Наверно, она поняла. Мама обняла его крепко и утешающе – как, наверно, хотела обнять и Виталя. Наверно, она была права. Генрих и правда вёл себя хуже, чем мог бы сам от себя ожидать. Отдалился, как обиженный ребёнок, трусливо закрыл глаза и уши, забыв, что от себя не спрячешься, даже если очень захотеть. Наказывал Виталя молчанием, хотя тому явно нравилось с ним общаться, – и за что? За собственный страх. Генриху было стыдно. Но пересилить этот стыд он пока не мог. Сейчас ему нужно было прийти в себя, собраться с мыслями, осознать свои чувства. Определить хотя бы, что он вообще чувствует. Сдать сессию, в конце концов. И тогда – да, тогда написать Виталю. Извиниться за молчание. Хотя Виталь наверняка его и не заметил.

***

Вечером тридцать первого Виталь снова щеголял в юбке Милены – на этот раз короткой, из плотного вишнёвого трикотажа, выставляющего напоказ и округлости зада, и угловатости подвздошных гребней. Ощущения от ношения юбки были смешанные (странно и непривычно, задирается ещё… зато нигде не давит и вентиляция есть), но Виталь выглядел в ней как мультяшная фэшн-катастрофа с непропорционально длинными ногами, состоящая из прямых линий и острых углов. Милена долго угорала, и это было прекрасно: должно же хоть что-то веселить в новогоднюю ночь. А у Виталя в последнее время вообще не было настроения. – Сыграй что-нибудь красивое? – попросила Милена, очищая мандарин. – Нежное что-нибудь. А то сидим, как два лоха, без живой музыки. Виталь начал импровизировать что-то нежное. Получалось так себе. Флейта не слушалась и выдавала вариации того, что Виталь частенько играл, глядя на фотки Ирины и аватарку исчезнувшего @totentanz. Мелодия выходила тягуче-минорной, временами светлой, как будто с надеждой, но больше тоскливой и почти заупокойной, как колыбельная. Флейта как будто воображала себя волынкой. Скоро Виталь перестал её мучить. Гитара сотрудничать тоже не хотела. Пришлось и её оставить в покое. – Безудержное виселье, – Милена выделила звук «и». – Прям по-новогоднему. Кошмар перед Рождеством. Кого хороним-то? – Смерть, – мрачно ответил Виталь, думая о призрачно-синей аватарке одного австро-русского сноба. – Немецкую, мужского рода. – Достойно. За это надо выпить! Выпили мартини с соком, зажевали мандарином. – И что же свело в гроб немецкую Смерть мужского рода? – Без понятия. Он не отвечает. Милена приподняла бровь: – В смысле? – Друг один. Со странностями. Прикинь, ему немецкий нравится. Больной же, скажи? – Однозначно, – Милена уверенно кивнула. – Прям как ты. И что с ним? – Пропал в начале декабря. Заболел – и всё. С концами. – Прям совсем-совсем с концами? – Без понятия. Сказал же: не отвечает. – А он раньше так пропадал? – Нет. Пропадал я – на неделю где-то. Он писал, спрашивал, что случилось. А сейчас его нет и тишина. Милена задумалась, крутя в пальцах свою косичку. Виталь сосредоточенно крошил на стол кожуру мандарина. – Знаешь, это ведь ничего не значит, – наконец заговорила подруга. – Это же интернет, мало ли что случилось. Не обязательно должна быть трагедия. Он мог пароль потерять, например. Или быть не в ресурсе. Ты вот регулярно не в ресурсе, можешь сразу ответить, а можешь через неделю. Или ему просто не до тебя, потому что конец года и куча дел. У меня вот есть подруга, мы с ней можем по полгода не общаться, и ничего. Зато не успеваем друг другу надоесть. – У тебя есть подруги? – не удержался Виталь. – Я думал, я у тебя в эксклюзиве. – Так ты всё-таки тоже подруга? – уточнила Милена. – Я-то думала, ты только трансвестит, а тут всё ещё глубже. Что ж ты не сказал, какие у тебя местоимения?.. Ой – не сказала? – А какая разница, мы же всё равно с тобой не спим, – вяло отмахнулся Виталь. Милена всё-таки идеальна: с кем ещё так несмешно шутить на такие темы? Не с @totentanz же… Вспомнив о нём, Виталь снова помрачнел. Милена, конечно, заметила: – Да хорош уже, ну! Рано его хоронить, может, весной только найдут твоего подснежника… – А если нет? – перебил Виталь. – Если он действительно пропал с концами? И я даже не узнаю, почему? – Слушай, когда мы с тобой по полмесяца молчали, тебе как-то пофиг было, жива я там или где. Обидно, знаешь ли. Если бы ты о ближних так же беспокоился, наверно, с тобой не только в интернете бы общались, а? – А если бы ты не придумывала себе идеальных мужиков, а смотрела по сторонам, наверно, у тебя была бы личная жизнь не только в фантазиях. А? – отзеркалил Виталь. Зря. Это было жестоко. Но Милена сделала вид, что слова Виталя её не задели. Даже слегка усмехнулась: – Ну да, оба хороши. Два юродивых. – Прости. Я перегнул. – Да я тоже, – пожала плечами Милена. – Грустно, конечно, что мы с тобой такие дефективные… Но в крайнем случае можно и так пожениться, – добавила она с внезапной улыбкой до ушей. В глазах эта улыбка не отражалась. – Можно. Новый год, конечно, аховый: уже почти полночь, а у них депрессивная яма. И ёлка, мишура и мандарины почему-то не спасают. Выпили ещё, на этот раз без тостов. Милена поставила локти на стол, руками придерживая голову. Пояснила: – Кружится. – Пошли проветримся? Я взрывчаткой закупился, на пустыре бабахнем. – Пироманьяк, – фыркнула Милена, но поднялась, качнувшись. – Оденься только по-нормальному, а то потом напишет тебе твой Смерть, а ты уже сам в больничке. – С чем? – заинтересовался Виталь. – С обморожением всего, что ниже пояса. – Милена указала взглядом на его юбку, оставляющую мало простора для воображения. – И с побоями всего, что выше пояса. Среда за пределами иняза груба и нетолерантна, братишка.

***

Генрих сдал всё без проблем. Даже Главный не лютовал, хоть и грозился. Он оставил Генриха «на сладкое», рутинно принял экзамен, заварил чай с бергамотом, и ещё два часа они болтали на дикой смеси немецкого, испанского и французского обо всём, что касалось перевода – а главное, обо всём, что его не касалось. Например, о здоровье. Опять. – Зачем вы мне про дифтерию-то рассказываете? У меня стоит АКДС. И Булгакова я читал. – Эт пральна. Умка. А БЦЖ стоит? – Конечно. – Значит, ща и про туберкулёз послушаешь. Ты, кстати, в курсе, что наш чудесный Роберт Кох занимался ещё и сибирской язвой? И был знатным говнюком со звёздной болезнью. Я тут книжку прочитал про всякие болячки, надо же с кем-то делиться новыми знаниями. Ты сессию закрыл, тебе уже не страшно мозги забивать. Вдохновившись необычайно содержательной беседой с Главным, Генрих бездумно написал Виталю: @totentanz: Ты знал, что испанцы называли дифтерию «garrotillo»? Я вот не знал. @totentanz: Думаю, что такое гаррота, тебе известно. @totentanz: Такая вот болезнь – удавочка. И только после этого увидел, сколько его ждёт непрочитанных сообщений. С начала декабря. Последние были… пугающими. Похоже, зря Генрих думал, что Виталь не заметит его отсутствия или, по крайней мере, не будет из-за этого переживать. Давно он так не ошибался в людях. Генрих медленно выдохнул, собрал волю в кулак и начал читать по порядку – от Байрона с любовью и дружбой до «хоть бы на похороны пригласил, жалко, что ли». В конце концов, сессия уже сдана: больше отмазываться нечем. За будничным, почти безразличным тоном Виталя скрывался настоящий страх. А Генрих повёл себя, как бесчувственный чурбан. Сам себе придумал безэмоционального, холодного Виталя – и сам же в него поверил. Хотя знал, что всё не так. Что человека более ранимого и чувствительного ещё поискать надо. Но предпочёл об этом забыть. А хуже всего то, что они изначально не были на равных. Виталь не знал о Генрихе ничего. Даже имени и возраста. Генрих видел Виталя лично, всегда мог спросить о нём у общих знакомых – у Ирины, Марго, в конце концов, у Главного. А Виталь даже не знал, что у них есть общие знакомые. Не знал, что они живут в одном городе и учатся на одном факультете, и что их родители когда-то дружили. Для него Генрих был далёким кем-то из интернета, сколькими-то пикселями аватарки и немецким ником. Виталь имел все основания бояться, что Генрих больше никогда не выйдет на связь, и с этим ничего нельзя будет поделать, и даже нельзя будет узнать, почему. И он испугался, а Генрих даже не подумал о такой возможности – а ведь мог хотя бы черкнуть пару слов, мол, ухожу в леса на неопределённый срок, связи не будет, шли голубей на закат, но не матом. Он не ожидал, что Виталь воспримет его исчезновение так болезненно. Как будто Генрих стал для него кем-то близким. По крайней мере, не совсем чужим. И как же ему теперь было стыдно.

***

Твиттер прислал уведомление. Уведомления в твиттере приходили только от одного человека. Виталь схватил телефон. @totentanz. Ожил. Зараза. Даже без жалкого «привет» и уж тем более без «извини за долгое отсутствие, был неправ, готов понести заслуженное наказание». (По жопе бы ему надавать, чтобы неделю сидел только лёжа.) – Что там такое? – испугалась Милена. Видимо, выражение лица у Виталя было красноречивым. – Ты только никого не убивай, пока я другого соседа не найду. Виталь протянул ей телефон: – Мне это не мерещится? Милена сосредоточенно нахмурилась, читая. Произнесла, пробуя на вкус непривычные звуки: – Гарротильо? – Да. Только гарротийо. Двойная «L» читается «й». Значит, не мерещится. – Твой твиттерский подснежник решил оттаять? – Да. Милена удовлетворённо кивнула: – Я поняла, чем он тебе так нравится. У вас одна клетка мозга на двоих, и та поехавшая. Удавочка, блин… – Я тебе нравлюсь по той же причине. – Неть. – Аргументируй. Милена высунула язык. Жаль, без пирсинга. Ей бы подошло. – Содержательно, – оценил аргументацию Виталь. – Не хочешь язык проколоть? – Неть. Только пупок. – Что сдерживает? – Денег жалко. И боли боюсь. – Как надумаешь, маякни. Подержу за лапку, чтоб не так страшно было. А может, и себе его проколю – за компанию. Милена смерила его скептическим взглядом: – Я тебе пальцы сломаю. Виталь задумался. Угроза не была пустой: он видел, как Милена гнёт в пальцах пятирублёвые монеты. Зачем-то. На это ей денег не жалко. – Тогда за нижнюю лапку, – решил Виталь. – Они у тебя тоже ничего. Только в лицо меня не лягай. И это, если надумаешь когда-нибудь рожать, на партнёрские роды не соглашайся, а то мужик без руки останется. Уйдя к себе, Виталь вытащил из клетки Вишневского – свой лучший антистресс. Что это было? Сначала @totentanz исчезает на несколько недель – и вдруг возвращается как ни в чём не бывало. Вот так просто. Засранец. Может, тоже не отвечать ему, например, до февраля? Пусть помучается. Мелочная месть, но справедливая. В конце концов, Виталь уже привык к радиомолчанию; неделей больше, неделей меньше – невелика разница. Хотя будет ли @totentanz мучиться – вопрос открытый. Это же не он себе места не находил больше месяца. Это нормально вообще для цивилизованного человека – вот так уходить в глухой игнор? На ровном месте? И возвращаться, как чёрт из табакерки, тоже на ровном месте – ни здравствуйте, ни извините? В общем, Виталь слишком хорошо о нём думал. Правильно Милена говорит: лучше не очаровываться. Нагладив Вишневского до некоторой степени успокоения, Виталь отправил ответ: @rainbowie: И тебе доброго времени суток. @rainbowie: Так ты от дифтерии помирал? И пусть только попробует не объясниться.