Vital

В гости к маме Генрих собирался как на расстрел. Нет: как на защиту курсовой. Как на ЕГЭ по немецкому. Как на контрольную по геометрии. В общем, он почти не нервничал. Уж геометрия и немецкий у него не вызывали никаких затруднений. Как и откровенные разговоры с мамой. Правда, этого разговора он избегал уже несколько недель. Или месяцев – смотря от чего вести отсчёт: от осознания собственной бисексуальности или от неожиданно дельного совета Виталя. Всё-таки поговорить об этом с мамой было важно. В своём домашнем кабинете мама писала акварельный натюрморт – и Генриху предложила заняться тем же. Когда-то он учился в художке, даже делал некоторые успехи. Ему особенно удавалась графика. – Очаровательный ванитас, – улыбнулся Генрих, рассмотрев, что именно рисует мама. Две лампы освещали композицию из двух черепов, стопки книг, узкой стеклянной вазы с сухоцветами и нескольких драпировок: винно-красного атласа, глубинно-синего бархата и молочно-белого шифона. Один из черепов Генрих видел впервые: он был чуть меньше старого, со спиленной крышкой, прикрученной в нескольких местах на проволоку, и сохранились у него не только моляры, но и верхние клыки, из-за чего череп навевал вампирские ассоциации. – Смотри, какая у меня новенькая! – радостно указала мама на этот череп, меланхолически глядящий из полупрозрачных шифоновых складок. – Знакомься, это Надя. – Почему Надя? – Потому что хозяйку головы звали Надей. – А первый тогда почему без имени? Генрих не помнил, чтобы его представляли старшей голове. Та сейчас пристроилась на стопке книг, то ли возносясь над младшей Надей, то ли поучая её с высоты загробного опыта (а может, и прижизненного тоже). Интересно было бы послушать их диалог. – Почему без имени? – не согласилась мама. – Я его Рихардом зову. Смотри, какие скулы, какие надбровные дуги, лобные бугры! Похож ведь? Генрих присмотрелся. Да, если очень захотеть, в старом черепе можно было разглядеть отдалённое сходство с дядей Рихардом. Особенно если мысленно состарить того лет на двадцать. – А дядя в курсе, что ты назвала череп в его честь? (Скорее всего, и ему наверняка это понравилось. Дядю всегда умиляли мамины причуды. «Лена в своём репертуаре!» – посмеивался он. Иногда Генриху казалось, что дядя был немножко в неё влюблён.) Мама кивнула с довольной улыбкой: – Он долго над этим угорал. А что мне было делать, если не все учебные пособия помнят по именам? – Не представляю, – покачал головой Генрих. – Одной головы в придачу к своей было мало? Сколько ещё соберёшь? – Сколько достану. Мне ещё Василия предлагали, но его выкупил Лев Аронович. – Кто?.. А, этот – художник? – Генрих припомнил невысокого седого старичка с характерным для его отчества носом. – Да-да, именно он. Я не могла ему не уступить. Кстати, не хочешь со мной к нему в студию заглянуть? У него в субботу юбилей. – Я сомневаюсь, что Лев Аронович будет в студии в субботу. – Будет, я уточняла. Он не ортодокс. И я уверена, он тут же захочет, чтобы ты ему позировал. – Прямо в субботу? – Договоритесь. Если ты не против, конечно. Генрих с сомнением пожал плечами: – Я думал, художники с прошлого века предпочитают более интересную натуру. Я скорее материал для фотографа, нет? Мама закатила глаза. – Мальчик мой, художник не будет художником, если не найдёт в любой натуре что-то своё. И в твоём случае скромность не украшает, а выглядит жеманством. Не с твоей красотой скромничать. Неси её гордо и открыто, как незаслуженный, но щедрый дар природы. – Вот именно: незаслуженный. Чем гордиться-то? – А стесняться чего? – парировала мама. – Подурнеть всегда успеешь. Наслаждайся привилегиями юности, пока можешь. Генрих шутливо подмигнул: – И тебе не страшно оставлять меня наедине со старыми ценителями юношеских прелестей? – Сколько тебе лет, дитятко? – фыркнула мама. – И сколько в тебе метров и килограммов? Уж от дедушки-то защитишься, если придётся. Хотя я сомневаюсь, что он будет к тебе приставать. – Она тихонько рассмеялась, тряхнула головой, словно вообразив такую сцену. И перевела тему: – Хочу ещё кусочек позвоночника, а лучше весь. Кажется, Генрих придумал, что подарить маме на день рождения. Нужно только хорошенько потрясти её знакомых медиков и археологов. Или незнакомых – из интернета. Возможно, достать позвоночник будет труднее, чем череп: черепа явно популярнее. – Самая красивая часть тела, – вслух согласился Генрих. Если он чем-то и гордился в своей внешности, так это идеальной осанкой. Здесь генетическая лотерея была ни при чём. В диалоге наступила пауза. Генрих устроился рядом с мамой, позаимствовав у неё планшет и карандаши, и начал зарисовывать новый череп. – Ты слишком робко штрих кладёшь, – заметила мама через некоторое время. – Боюсь испортить. – Не бойся, это всего лишь карандаш. Вон, у тебя клячка есть, сотрёшь лишнее. Лучше испортить несколько работ и научиться. У тебя же отлично получалось раньше. Роскошный был Давид, а какие драпировки! Как живые. – Я уже разучился. Навык ушёл. – Захочешь – вернёшь, – пожала плечами мама. – Это проще, чем с нуля начинать. И я что-то не вижу, чтобы ты всё забыл: строишь нормально, пропорции выдерживаешь, штрих по форме, даже карандаш правильно держишь. Уверенность только ушла. Смелее затемняй. Генрих послушно углубил тени в глазницах. Пока рисовали, обменивались новостями. Мама рассказывала про свой новый проект, Генрих – про свой недавний перевод на заказ, диплом и Главного Немца, угрожающего затащить Генриха в магистратуру и ассистенты кафедры хоть тушкой, хоть чучелком. – Ну и попробуй, – предложила мама. – По-моему, из тебя может выйти очень хороший преподаватель. А не понравится – уйдёшь, тебя же не в крепостное рабство загоняют. Насчёт последнего Генрих не был так уверен, но возражать не стал. Когда все безопасные темы были исчерпаны, мама наконец спросила: – О чём ты хотел поговорить? – О Витале, – со вздохом признал Генрих. Мама разочарованно поджала губы: – Я надеялась, что вы уже помирились. – Мы… да. Ещё зимой. Но тут… другая проблема. Или не совсем проблема. Не знаю. Подбирая оттенок рефлекса в тенях старшего черепа, мама терпеливо ждала, пока Генрих приведёт мысли в порядок. А зачем, собственно, искать какие-то формулировки, если всю суть можно изложить в трёх простых словах? – Я его люблю, – тихо сообщил Генрих портрету черепа. Последовавшая тишина казалась оглушительной. – Кого? – Мама отложила кисть. – Виталя? Генрих кивнул, не глядя на неё. Мама встала из-за мольберта и обняла Генриха, прижала его голову к своему животу. Генрих судорожно вздохнул – почти всхлипнул, обняв маму в ответ, зарывшись лицом в её тепло, чувствуя, как из тела выходит напряжение, которое он привык не замечать. Родные нежные руки ласково погладили его по волосам, мама сочувственно прошептала: – Бедный мой мальчик, как же ты измучился. Столько времени переживал один… Почему Генрих не пришёл к ней раньше? – Я не знаю, что теперь делать, – начал он дрожащим шёпотом. – Я не могу просто взять и признаться, я даже себе с трудом признался, и ещё… У нас довольно… сложные отношения, – выдавил он из себя некое подобие полуправды. Признаться в том, какие на самом деле их связывали отношения – как безбожно Генрих обманывал Виталя, – было стыдно. Особенно перед мамой. Она не так его воспитывала. – Всё будет хорошо, Хайи, – утешила мама. – У вас точно. Ты умеешь договариваться, даже если долго запрягаешь. А если Виталю нравятся мальчики, он точно перед тобой не устоит. Если бы проблема была только в этом… Но Генрих не стал вдаваться в подробности, а мама не допытывалась: она всегда соглашалась на тот уровень откровенности, к которому готов был Генрих. – Надеюсь, ты понимаешь, что это ничего не меняет, – мягко сказала мама, слегка покачиваясь из стороны в сторону, будто убаюкивая сына. – Ты остался собой, я люблю тебя по-прежнему – и вся семья тоже, и ни один твой настоящий друг и глазом не моргнёт. А остальные пойдут лесом. Генрих влажно фыркнул маме в живот. Конечно, он знал. Под защитой маминых рук весь внешний мир становился добрым и безопасным, как в детстве. – Я так тебя люблю, мам, – с чувством выдохнул Генрих. – Ну, это не новость, – улыбнулась мама. – И я тебя люблю, родной. Борщец будешь? А ещё Генрих точно знал, от кого он унаследовал стремление вкусно кормить всех, кто ему дорог. – Буду. – Со сметанкой? – Угу. – Ой, а сметанка-то кончилась, – через несколько минут расстроилась мама, заглянув в холодильник. – Забыла сегодня купить. Ну ничего, сделаем вид, что мы зожники. – Ведь ложка сметаны превращает тарелку борща в ведро картошки-фри, – согласился Генрих. – И мы, конечно, не ведём здоровый образ жизни. – Ну какой здоровый образ жизни, если я вчера обедала в KFC? – Мама с наигранным осуждением покачала головой. Генрих пожал плечами, поддерживая ироничный тон: – Курица – диетическое мясо. Белок. Не понимаю, что тут нездорового. Отмыв руки от графита, Генрих вернулся в кабинет, чтобы сфотографировать натюрморт и свой рисунок. Отправил оба фото Виталю с припиской: @totentanz: Пришёл к маме поговорить о своей ориентации, а она усадила меня рисовать кости. @totentanz: Знакомься: портрет Нади. Виталь ответил мгновенно: @rainbowie: Вау *.* @rainbowie: Ты крут! @rainbowie: И кости тоже @rainbowie: Люблю их, они красивые @totentanz: Думаю, вы с мамой подружитесь. Она тоже любит кости, хотя звучит это слегка пугающе. «И тебя любит», – вздохнул про себя Генрих. «Спасибо, хоть не сказала, что у меня хороший вкус». @rainbowie: А чего костей пугаться, они уже ничего тебе не сделают @rainbowie: Да и на ощупь норм, не склизкие органы какие-нибудь @rainbowie: И почему слоновая кость – драгоценный материал, мощи святых – без комментариев, а другие кости – фу-фу-фу кошмар? Омерзительное лицемерие @rainbowie: А вообще меня радует, что ты таки решился на этот разговор @totentanz: Меня тоже. @rainbowie: Я так понимаю, он прошёл нормально? @totentanz: Более чем. Меня обняли, пожалели и сейчас будут кормить борщом. @rainbowie: Приятного) @rainbowie: Рад за тебя @totentanz: Спасибо) @rainbowie: И передай Наде, что она ваще безбашенная :з Генрих передал, со смехом погладив череп по спиленной крышке.

***

За ужином, как обычно, придерживались безопасных тем, чтобы не вредить пищеварению – и чтобы еда не остывала, когда закипают эмоции. В семье Генриха это негласное правило чтили свято: сложные вопросы за столом не обсуждались никогда. Разве что за чаем. Генрих рассказал в общих чертах, как пришёл к осознанию своих непростых чувств. Мама внимательно слушала, поглаживая его по плечу, подливала свежего чая и пододвигала поближе зефир («Кронштадтский, твой любимый!»). – Мне ещё недавно посоветовали найти кого-то, с кем можно поговорить, цитирую: «из того же радужного круга», – заключил Генрих. Кто именно ему это советовал, он решил не уточнять. – Прямо интересно, как я должен выполнять этот квест. Ходить по улицам с транспарантом: «Ищу представителя ЛГБТ для психотерапии»? – О, с этим я могу помочь! – неожиданно обрадовалась мама. – У меня как раз есть такой знакомый. – Не в Вене, мам. Здесь, поблизости. – Я именно это имела в виду. Генрих почувствовал, что его брови устремились к линии роста волос. – Н-да? И кто он? Твой парикмахер? Массажист? Не знаю, очередной оперный знакомый? – Откуда столько стереотипов? – поморщилась мама. – Сам же бесишься, что танцоров считают геями. – Туше, – со вздохом признал Генрих. – Ну так кто? – Инструктор из мотошколы. – Откуда?! – Генрих отставил кружку, чтобы не пролить чай. – Подожди, как вы познакомились вообще? – Очень просто. Я записалась на обучение. Генрих понял, что ему пора либо к лору, либо к психиатру: то ли слух подводит, то ли галлюцинации начались. – На обучение… в мотошколу? – Ну да, – мама пожала плечами, как будто не сказала ничего шокирующего. Генрих привык видеть маму в элегантных костюмах и немецких машинах, всегда с идеальной укладкой и маникюром. Мотоциклы с этим образом вообще не сочетались. – Зачем? – Старею, малыш. Хочется чего-то нового в жизни. Адреналина. – Можно было прыгнуть с парашютом. – Это я запланировала на июнь. Генрих мог только вздохнуть: – Мама… Чего ещё я о тебе не знаю? Ты тайно вышла замуж? У меня есть единоутробные сиблинги? Ты разлюбила изумруды и полюбила китайскую кухню? – О нет, только не изумруды, – мама со значением поправила на безымянном пальце колечко с тёмно-зелёным камнем – подарок отца. – Хотя насчёт китайской кухни… – Кто тебя водил в китайский ресторан? – с подозрением спросил Генрих. – Один коллега. Ничего себе новости… Кажется, теперь Генрих понимал Виталя: не его злость, конечно (не на что пока злиться), но однозначно – его шок. – У вас всё серьёзно? Настолько серьёзно, что ты согласилась на эту «кисло-сладко-острую гадость»? – Генрих изобразил пальцами кавычки. – Он умеет убеждать. И надо отдать ему должное: он помог выбрать в меню то, что мне действительно понравилось. – И сколько ему? Надеюсь, он не старше папы? Не хотелось бы шутить про чёрных вдов. (Почему вообще Генрих об этом подумал? Кажется, Виталь на него плохо влияет.) – Да он юнец сорокалетний! – звонко рассмеялась мама. – Но знакомить я вас пока не буду, у нас всё не настолько серьёзно. Строго говоря, у нас пока ничего и нет. За мной просто очень убедительно ухаживают. – Допустим, – согласился Генрих. – И всё-таки, мы не закончили с твоим инструктором. С чего ты взяла, что он гей? – Он мне сам сказал. Мы с ним быстро сошлись, разговорились, он и признался. А жаль, очень милый мальчик. Ну, как мальчик – ему лет тридцать уже. Симпатичный, обаятельный, неглупый. Я, понимаешь, вся в надеждах, флиртую как дышу, а тут такой облом: он, оказывается, не по девочкам. И это всё в пятьдесят семь! Генрих от души надеялся, что унаследовал, помимо красоты, и мамину способность под шестьдесят выглядеть на сорок с хвостиком и вести себя соответственно. Мама всегда со смехом заявляла, что спонсоры её вечной молодости – любимая работа и своевременный уход от мужа. В первый раз Генриха это сильно задело: он не понимал, почему вообще мама ушла от папы, ведь у них всё было хорошо. Мама уклончиво ответила, что всё было довольно сложно, и не стала развивать тему. Генрих всё равно не понимал, но со временем принял. В конце концов, мама была довольна своей жизнью – а что ещё нужно ребёнку, как не счастливая мама? Отца, казалось, тоже всё устраивало. Генриху оставалось только смириться. Родители Генриха так и не развелись, хотя больше десяти лет жили в разных странах. Не перестали общаться и видеться. Больше того: при встречах они вели себя, как будто в их отношениях ничего не изменилось. Жили как обычные супруги, но только большую часть года – порознь. Подгадывали отпуска под каникулы Генриха, и на несколько недель в году всё становилось так, как прежде. Родители целовались в аэропорту и дома, мама шутливо ворчала на колющуюся седую эспаньолку отца (и запрещала её сбривать, потому что «зато красиво»), поправляла ему очки, готовила его любимые блюда и ласково звала: «Мой серебряный лис». Отец поздравлял маму с карьерным ростом, обсуждал с ней бизнес, восхищался её умом и красотой, водил в театры и рестораны, дарил продуманные подарки. Они оба много времени проводили с Генрихом и другими членами семьи. Никто из родных не стал относиться к маме хуже после того как она – вроде бы – ушла. Поначалу это ломало маленькому Хайи мозг. – Вы с папой помирились? – спрашивал он в первые несколько раз. – Мы и не ссорились, – пожимала плечами мама. – Что за вопросы? – Но вы же стали жить отдельно… А Генрих уже был достаточно взрослым, чтобы понимать: если супруги решили разъехаться, в их отношениях что-то пошло не так. – Ну да, но мы не ссорились. – Как будто это что-то объясняло. – Мы друг друга всё ещё любим. – Может, тогда просто будем жить вместе, как раньше? (Как нормальная семья?) – Нет, малыш, так не получится, – вздыхала мама. – Прости. Со временем Генрих привык. Постепенно он начал замечать, что его родители очень во многом не сходились. Они с удовольствием встречались, но быстро уставали друг от друга. Пожалуй, если бы они жили вместе, «как положено», это рано или поздно закончилось бы катастрофой. – Ну так что, мне вас познакомить? – отвлекла его от воспоминаний мама. Генрих поднял на неё глаза. Точно, её инструктор из мотошколы. – Можем попробовать. Хуже не будет. – Хорошо, я с ним договорюсь. О чём ты задумался? – Так… Подумалось, что ты чем-то похожа на Элизабет. В плане отношений с папой. Любила, но отдалялась. Не убегала, как Элизабет от Смерти, но явно дорожила своей свободой больше, чем близостью с мужем. Но тот, как ни странно, это принимал. Возможно, и ему так было удобнее… Впрочем, Генриха всё это затрагивало мало, особенно когда он привык к странностям родительских отношений. С него-то и мама, и папа сдували пылинки. Папа – особенно: для него малыш Хайи был поздним младшим ребёнком, к тому же большую часть года жившим в другой стране, которого нужно было баловать сверх всякой меры при встречах. (И как только из Генриха не вырастили испорченного вседозволенностью паршивца?) Мама отвела глаза, задумавшись. Пожала плечами: – Возможно, что-то в этом есть. Но я, в отличие от неё, не боюсь любить собственного сына. – Мама взяла руки Генриха в свои. – И я всегда буду на твоей стороне. Что бы ни случилось. Генрих согласно кивнул: в маминой любви и преданности он не сомневался. Вот и сейчас она была на его стороне, дарила понимание и поддержку. После ужина они рисовали допоздна в комфортной тишине. Генрих остался ночевать в своей старой комнате. Перед сном мама присела у его изголовья, как в детстве, перебирая теперь очень длинные локоны сына. Уже почти засыпая, Генрих пробормотал, не ожидая ответа: – И почему я всё время влюбляюсь в фанатов Боуи? Сначала Юля, теперь… – Вкус у тебя хороший, – улыбнулась мама, нежно гладя его по волосам.