боль

"Я выкурил двадцать сигарет, только глядя на твои фотографии, которые никогда не забуду. Ты была прекрасна, даже когда не светило солнце. Ты была прекрасна, только что проснувшись, с растрёпанной чёлкой, сухими пухлыми губами и моей рубашкой, расстёгнутой на твоих плечах. Ты была прекрасна, когда фыркала, наблюдая за мной краем глаза, а затем протягивала свои руки вперёд для моих объятий, будто без них не могла прожить и дня. А теперь для кого ты будешь прекрасна? Кто заставит тебя кусать губы? Кто заставит тебя краснеть? Кто будет тебя касаться? Чар, пожалуйста, куда ты уходишь? Постой. Оставайся там, я заберу тебя, даже если ты меня боишься. Из моей изношенной души осталась только половина, но я всё равно дрожу от страха, что могу до конца рассыпаться вместе с тихим звуком воспоминаний о нас. Воспоминания".       — Дамиано, какого хрена ты творишь? Вот так вот её отпустишь? Ты разве ничего не понимаешь, — голос Томаса, кричавшего на него, звучал приглушённо. Дамиано продолжал сверлить взглядом дверь.       — Всё в порядке, — ответил он, поднимая на него взгляд. Но всё было не в порядке, и его собственная пара глаз была этому доказательством. У него редко было всё хорошо. Это несправедливо.       — Возьми себя в руки, Дамиа, ни хрена хорошего нет, — начал гитарист, толкая его в плечо. И это стало самым значимым действием для него, так похожим на падение в пропасть. Он побежал, быстрее гордости: распахнул большое количество дверей и ворот, надеясь найти хоть намёк на её силуэт. Его ноги горели, а сердце так и грозило вырваться из груди. Дамиано огляделся, положил руки на колени и нашёл её, на несколько футов впереди и на несколько дюймов дальше, когда она наклонилась, чтобы поднять чемодан.       — Чар, — крикнул он, и голос предательски дрогнул. Она повернулась в его сторону. Ему не хотелось учавствовать в этом "фильме", особенно не с Викторией в качестве режиссера.       — Хватит, Дамиано, — парировала девушка, смотрю в сторону.       — Посмотри на меня, Чар, почему ты не можешь этого сделать? — это прозвучало как мольба, и на секунду она задержалась на его лице, которое, казалось, было залито бесконечным потоком слёз. "Где же ты оставил своё высокомерие, Дам? Мы стоим на перекрёстке — есть я, кто хочет изменить траекторию, и ты, кто с закрытыми глазами, хочет следовать за мной. Чему ты отдашь своё предпочтение? Своей грязной игре или моему поколеченному сердцу? Уходи, любовь моя, лучше продолжай издалека причинять мне боль".       — Возвращайся домой, — от этих слов мужчина отступил назад на несколько шагов.       — Нет, я вернусь только с тобой, Чар. "Ты мои мучения и моё разрушение, Шарлотта, моё море, солнце, луна и затмение, моё непонимание и моё горе. Ты не можешь так уйти от меня".       — Дом для меня — это когда ты рядом, — продолжал он, положив руки на её лицо, внимательно следя за каждым его движением. Он отражался в её глазах: таких неопределённых и бурных, но всё равно являющихся его островом, охваченным штормом и ледяными волнами, так и желающих обрушится на него.

Несмотря на все горести, Дамиано готов всегда возвращаться на этот остров.

      — Дом для тебя — это Виктория, — Шарлотта закрыла глаза, пытаясь подавить всхлип. Она предпочла бы сжечь себя и посыпать пол своим пеплом, чем снова проявить перед ним слабость. Потому что хрупкость, была ничем иным, как слабостью, а слабость была слишком похожа на беспомощность. Бессильной Шарлотта больше не хотела быть.       — Я в замешательстве, Шарлотта. Чувства настолько пересекаются, что я не могу в них разобраться. И я бы солгал, если бы сказал тебе это иначе, но сейчас я чувствую это. Есть голос, который подавляет их всех и кричит в моей голове только твоё имя, — слеза упала с его щеки, прокатилась по шершавой щетине и в конце оказалась на рубашке, обозначив границу времени. Настоящее и прошлое. Шарлотта — его настоящее, которое стоит на выходе у ворот. Виктория — разбитое прошлое, о котором стоит забыть.       — Поздно, Дам, я больше не могу и не хочу тебе верить. Только не после того, как ты во всём усомнился.