Опасайся своих желаний, маленькая змейка

      Тихий и яркий рассвет нового дня смыл остатки безумно длинной ночи. Солнце поднялось плавно, позолотило снежные верхушки гор, бросило краску на небо — теперь красивое и рыжее, как безудержный пожар. Редкие, наплывшие кучами облака тоже горели этим огнём. Огнём первого летнего дня.       Светился сад с цветущими и яркими цветами, светились мраморные, заскорузлые от копоти статуи, переливами светился ручей, светились стекла разбитой оранжереи, светился плацдарм. Рассвет блестел в фонтанах, в кратерах-лужах на широкой дороге, в цветниках и вазонах, на столах и креслах. Солнце мерцало в высоких замковых башнях, пятнами ползло по полам и стенам коридоров, по книжным шкафам библиотеки, цветом витражей разливалось в залах и на балконах.       Заливало светом весь этот маленький мир.       Приятная прохлада струилась по светлой и просторной комнате, проникая через настежь распахнутый балкон. Было тихо, необычно тихо — лишь отдалённое пение птиц, развесёлое, приветственное разбавляло эту уютную тишину. Всё было чудесно, всё было так, как должно было быть. Истлел вчерашний камин, и вещи лежали на своих местах, не было крови, не было тел, боли, ран, страданий и слёз. Не было ничего некрасивого в этом прекрасном и правильном утре.       Его последний, прелестный и тёплый сон уже догорал своими блекнущими всполохами. Он видел свет. Море света — золотого, вездесущего, точно бескрайнее жёлтое поле первых весенних мимоз. И небо сомкнулось с землёй в этом ярком мареве. Он видел фигуру. Больше не силуэт, обрамлённый золотым контуром — человека, стоящего прямо перед глазами. Этот человек смеялся, заливисто и чисто, краска горела на его поросшем золотом лице. Отросшие, белокурые волосы лезли ему в глаза и рот, и он украдкой закладывал их за уши, мимолётом опуская свои блестящие от застывшей влаги глаза. И внутри всё теплилось и дрожало, как дрожали его светлые ресницы.       Они были одни. Незаметную вечность говорили о чём-то глупом, о чём-то неважном, лёгком и самом простом. Но вдруг сон чуть дрогнул, как дрогнул тот златовласый человек, порывисто подавшись вперёд, широко и весело раскинув руки. Тёплое касание его ладоней обожгло плечи. Затем переползло выше по ключицам, на шею. Ладони объяли лицо, кончиками пальцев касаясь ушей. Человек улыбнулся. И губы его прошелестели в тихой, брошенной практически шёпотом фразе:       «Я так тебя люблю…»       Человек подался вперёд, прикрывая глаза, и губы его блестели прелестно розовым блеском. Но сон дрогнул вновь. И в ярком рассветном золоте, стоя перед ним, держа его голову, целуя его, так легко и нежно, стоял юноша с черной, как ночь, головой.

~

      Лёгкое касание на плече развеяло невесомое видение. Тёплое, влажное. Колючее от бороды на подбородке. Касание тонких и блестящих губ. Ласковое и тихое дыхание поцеловало следом. Оно же скользнуло по голой шее, задержалось у уха. И вновь колючий поцелуй остался где-то на виске.             Дориан что-то промурлыкал, вытягиваясь и проскальзывая руками под подушку. Поцелуи тут же прекратились, и где-то за спиной раздалась случайная усмешка. Шершавая ладонь вернулась на плечо. Осторожно погладила, повела вниз. Зарылась под одеяло. Плавно двинулась дальше, переходя на его крепкую грудь. Павус глубоко вдохнул, подаваясь её навстречу. Но рука тотчас странно дрогнула и замерла, точно обожжённая горячей кожей.       — Почему ты остановился?.. — тихо и чуть сипло спросил Дориан, всё ещё не разлепив тяжёлых глаз. — Это мой собственный сон… Ты должен делать то, что я хочу… И не иначе… — он зевнул, и слова от этого протянулись в бессвязную чепуху.       — Не правда… — усмехнулся низкий и приглушенный голос у самого уха, — это и мой сон тоже…       Ладонь вновь повела. Медленно, точно робея с каждым крохотным сантиметром, пальцами дошла до ключиц, замерев в красивой ложбине тёмных волос. Уха вновь коснулся поцелуй. Колючий от светлой поросли усов.       — Твой сон эротический?.. — спросил Дориан со смешком, наконец открывая глаза, — если да, тогда он необыкновенно скучный.       Тревельян отстранился, позволяя ему перевернуться на другой бок. Его рука, на мгновение поднявшись, вновь легла на Павуса, приобняв на рёбрах. Теперь они лежали лицом к лицу. Инквизитор тут же расплылся в улыбке, глядя на Дориана.       — Доброе утро, amatus, — сонно проговорил Павус, улыбаясь в ответ, — надеюсь, сны твои были радостны и несли добрую весть…       — Дориан… — усмехнулся он и продолжил сдавленным шёпотом, не в силах совладать с удушающей его радостью, — это были самые красивые сны за всю мою жизнь…       Его ладонь вновь плавно двинулась, проскальзывая дальше, на спину. Вслед за ней придвинулся и он сам, виском заняв самый край чужой помятой подушки. Дориан лишь поёрзал, касаясь головой его головы. И тихо усмехнулся, губами ловя его ласковое и тёплое дыхание.       — Ты всегда так долго спишь?.. — вновь прошептал Тревельян, — к нам уже стучались… Стража… Посыльные… Ещё немного и сюда лично ворвётся Жозефина… Она запланировала массу дел…       — И требует, чтобы ты участвовал во всех? О, как она жестока… — также шёпотом ответил Дориан, вновь сладко зевая. — Я передам ей, что лишил тебя души, и ты не придёшь…       Тревельян лишь тихо рассмеялся, устраиваясь на его подушке. Он прикрыл глаза, просопев на глубоком вдохе. И розовая пелена расплылась по его лицу так же, как расплылся в носу аромат сладкого апельсина, засевший в кофейных волосах. Вдруг он почувствовал касание. Тёплая рука Павуса плавно скользнула вверх и накрыла его лицо. Просто и легко, точно делала так каждое утро. Кончики пальцев зацепили светлую прядь рассыпавшихся по подушке волос и заложили её за розовое ухо, осторожно приглаживая к голове. Открыл глаза Инквизитор лишь когда услышал тихий, бархатистый голос, прозвучавший словно на фоне мягких поглаживаний вдоль колючих щёк:       «Как безжалостен был бы джин, извративший бы сейчас моё заветное желание…»       Тревельян улыбнулся, чуть кривя широкие брови. Немой вопрос отразился в его широких зрачках прелестным блеском. Он чуть повернул голову, лицом подставляясь под ласкающую его ладонь. Павус же промолчал. Промолчал, с красивой улыбкой наслаждаясь мимолётным и самым сокровенным своим желанием.       Но в дверь вдруг постучали. Три коротких, роковых удара костяшками. Деликатно, но настойчиво. Следом раздался женский голос, такой же, как и удары:       «Милорд! Вы проснулись? Вы нужны мне. И чем скорее, тем лучше!»       «Почти, Жозефина!» — вдруг прокричал Тревельян в ответ, резко подорвавшись с подушки: «Я буду у тебя не позже, чем через полчаса!..»       Девушка вновь что-то сказала, Тревельян вновь прокричал. А Павус шумно, неприкрыто и недовольно вздохнул, как дурак, держа в воздухе руку, соскользнувшую с чужого лица.       — Ладно… Мне неимоверно тяжело это признавать… — сказал он, поджав губы, когда Жозефина ушла.       — Но пора вставать?.. — Тревельян усмехнулся, возвращая взгляд на Дориана. — Я ведь предупреждал, что она появится. Проснись ты чуть раньше… Где-то на первых стуках… Быть может тогда у нас было бы больше времени. Даже странно, что они тебя не разбудили…       — Твои поцелуи справились с этим куда лучше… — бросил Дориан совсем сухо, отведя в сторону глаза; а затем, скривившись, проговорил, от внезапной обиды нанося каждым словом колкие удары: — да, мне пора идти. Я присоединюсь к тебе позже. Вечером, быть может? Да, вечером. Быть может, Жозефина отпустит тебя раньше и ты, быть может, сумеешь найти для меня лишнюю минуту. Вдруг такое возможно…       И только едкие слова сорвались с его губ, как ладонь Тревельяна сорвалась с его спины. Она взметнулась вверх, резко перехватив пальцы Павуса. Инквизитор вдруг нахмурился. Затем проговорил, так сильно понизив голос, что слова его ушли в раскатистый хрип:       — Ты, по-моему, забылся… — он несильно прижал его руку, задерживая её в воздухе. — Тебе незачем уходить. И некуда. Я отдал приказ о твоём выселении… Все твои вещи перенесут сюда. А сейчас ты встанешь и наденешь мой красный мундир.       Мурашки. Колючие, как золотая щетина на розовых щеках, пронеслись по всему его телу резкой волной. Гулкий удар сердца сбил ровное дыхание. И вместе с ним прежнюю капризную ярость. Дориан тихо, совсем тихо вздохнул, точно окаменев теперь от странного, смешанного, парализующего чувства.       И расплылся в неровной улыбке, только когда тонкие и нежные губы накрыли его руку градом осторожных поцелуев.       — Я… Я даже не буду ничего спрашивать… — пробормотал он, отводя в сторону глаза.       — Прости меня… Ради Создателя… Прости, моя лилия… — Тревельян зашептал в коротких перерывах между поцелуями. — Мне не стоило… Правда… Это шутка… Пожалуйста, не злись…       Дориан накрыл его губы ладонью, прерывая поток извинений. Отпустил, только когда Инквизитор оставил на пальцах очередной долгий и колючий поцелуй, с полной самоотверженностью прикрыв глаза.       — Я просто не хочу, чтобы ты уходил… — наконец ясно проговорил Тревельян, смущённо улыбаясь, — прости за эту сцену… Ты обиделся на меня?..       Дориан усмехнулся, вновь мягко накрыв его щеку ладонью. Такой доверчивый и чистый.       — Mon chien… Тебя совершенно невозможно дразнить, и ты романтичен до ужаса… Какая жалость, что ты мне слишком нравишься…       — Что ж… Такова твоя участь, моя милая лилия… — ответил Инквизитор с улыбкой, глядя ему в глаза. — Могу я как-то облегчить твои ужасные страдания?..       — Разве что, поцеловав меня… Думаю, это притупит боль разочарования… — промурлыкал Дориан, плавным движением снимая ладонь с его лица.       И Инквизитор, загораясь всем телом, последовал за ней.       Их поцелуй, хоть и начался медленным и осторожным, практически сдержанным и терпеливым, вскоре таковым вовсе не оказался. Их дрожащие от нетерпения губы быстро сдались. Следом сдались и пальцы Павуса, зарывшиеся в необычайно мягкие светлые волосы. Сдалось и дыхание Тревельяна, сбившись и перейдя в рваное сопение. Потеряли контроль и его руки. Ладони сами собой оказались на чужом лице, со страстным напором сминая горячие щеки. Павус ответил, легко натянув белокурые пряди. Выпад Тревельяна же последовал незамедлительно. Оттолкнувшись, он вдруг накрыл лицо Дориана сверху, впечатывая того в подушки. Через мгновение Павус обхватил его шею, заведя и сомкнув руки на чужом затылке.       Они сбивались с дыхания, не размыкая поцелуя, сопели, упиваясь каждым мгновением. Дориан гладил его голову, ероша вздыбленные, непослушные, отросшие волосы. Тревельян ласкал его рот, точно повторяя чужие умелые движения. Сжать, накрыть, сбросить, обхватить, втянуть, выпустить и прикусить — выпад на выпад, действие на действие. Борьба губ продолжалась до упора.       Наконец, Тревельян оторвался, уперевшись лбом в лоб и захватив воздух ртом. Мгновенное преимущество дало фору. Когда он примкнул к губам вновь — Павус был готов. Горячий язык его скользнул в чужой рот проворной змеёй.       Инквизитор вдруг замер, не выдержав. Тихо, хрипло, едва слышно промычал в горячие губы. Победа. Дориан, выгнувшись и толкнув Тревельяна назад, на спину, перевернулся сам, оказавшись сверху. На секунду оторвался, перешагивая и седлая чужие бёдра. А когда опустился вниз — с треском проиграл и сам.       Шумный, сбитый вздох раздался в покоях. Горячий, несдержанный, полустонущий вздох. Под бёдрами его, под тонкой тканью его белого, как снег, белья, чётко и твёрдо лежал каменный член.       Он примкнул к губам вновь. Также порывисто и быстро, точно к глотку воздуха под шумящей толщей морской воды. Схватил голову, вновь проник языком, проскальзывая по чужому. Дёрнулся великолепными бёдрами. Устраивая себя ровно по центру, тяжёлым, давящим трением проехался по всей длине.       Тревельян был повержен. Поверженными были его дрожащие ладони, робко обхватившие талию, его низкое мычание, его красные, как маковый цвет, уши. Поверженными были его прикрытые от удовольствия глаза.       Дориан вновь оторвался с шумным вдохом. Вновь толкнулся. Собственное белье натянулось до мучительно-сладкой боли. Перед глазами поползли тёмные круги. Всё тело его пылало огнём. Горело под руками Тревельяна, на губах, на языке, пылало между бёдер. Он был как зажжённый факел, как яркий всполох неукротимого и страстного пламени.       Павус нетерпеливо подался вперёд, накрыл губами его шею. Не переставая двигаться внизу, застыл сверху, оставляя порывистый, долгий и болезненный засос. Вся комната заполнилась пошлым звуком его отсосавших весь воздух губ.       — Дориан… — не голос, хрип, — прошу тебя, Дориан…       — Поцелуй меня… Сейчас же… Обхвати… — с каждым рваным словом такие же толчки бёдер.       Рука Тревельяна вмиг оказалась внизу. Послушно, исполнительно, быстро. Сжала сквозь ткань дрожащими пальцами. Тонкие губы сорвали громкий полустон чужих и пухлых. Движения бёдер замедлились, остановились. Вся тяжесть тела Павуса, весь жар его, вся страсть, сосредоточились в одной точке под тонкой и белой тканью.       — Остановись, прошу тебя… — вновь прохрипел Тревельян, изнемогая и задыхаясь, — я молю тебя… Прекрати… Не сейчас…       — Ты не представляешь, как я тебя хочу… — быстро прошептал Павус, примыкая лбом к чужому лбу, — как хочу сейчас и как хотел всегда… Ну же… Я чувствую тебя каждой клеткой своего тела… Твой вкус… Запах… Ты сводишь меня с ума… Обманывай себя, но не смей врать мне…       — Дориан, пожалуйста… — Инквизитор выгнул шею, болезненно и глухо шепча в самые губы, — я мечтал о тебе… Всё это время… Я хочу этого большего всего на свете… Правда… Клянусь… Но не так… Не сейчас…       Павус чуть отстранился. Вгляделся в его лицо, смаргивая тяжёлую пелену, затуманившую собственный взгляд. Краска горела на его золотых щеках, пестрели его уши, блестели зацелованные, припухшие губы. Он горячо и громко дышал сквозь приоткрытый рот, вместе с тем раздувал ноздри. И лишь застывшая в зелёных, как светлый лес, глазах влага странными и ненужными слезами приказывала остановиться.       — Такова твоя участь, моя прекрасная роза… — прошептал Дориан, утирая его скулу большим пальцем.       Он отступил нехотя, оставив смазанный, прощальный поцелуй в уголке тонкого рта. Повалился на бок, подперев голову ладонью. Одеяло, сползшее в изножье кровати, совсем не скрывало его натянутое, чуть влажное на самой вершине белье. Тревельян же, красный донельзя, тут же выскользнул из кровати. Совершенно нагой зашлёпал босыми ногами, отправившись к дальнему углу, к приготовленной чаше с водой. Дориан лишь проводил его взглядом. Прикусил вспухшие губы. Белое с золотом волос тело светилось в солнечных пятнах. До невозможности красивое, сильное, рельефное, как статуя, тело.       И лишь одно вызывало в этой усмешке странную и неуместную печаль. Вся спина его была изрезана фигуристыми, уродливыми, жуткими розоватыми шрамами.

__________

      Длинные коридоры вывели его к обеденному залу не раньше, чем через полчаса. Они договорились встретиться за завтраком — чем скорее, тем лучше. Дориан же, мысленно готовый к гневной тираде с самого своего ухода, не особо торопился.       Гарцуя меж залитых светом окон, свежий, как зимний апельсин, он улыбался, чуть щурясь от яркого света. На его парчовом жилете, надетом прямо на голое тело, на чёрном и блестящем шёлке, золотыми нитями расцветали причудливые лилии. Чёрными были и его укороченные до аккуратных щиколоток брюки. Чернели и шёлковые мокасины, расшитые тем же золотом. Чёрные тени лежали на его глазах, и самоцветные опалы, благородные и чёрные, были нанизаны на его тонкие пальцы. Неотразимый, он пальцем чуть подбил теперь уложенные после поцелуев усы и вошёл в зал, мгновенно ловя себя на мысли.       То ли он непозволительно сильно опоздал, то ли вся гудящая назойливым роем аристократия не выжила после вчерашнего — было пусто и тихо. Все столы, кроме одного были свободны. Не было даже слуг.       Украшения всё ещё были на своих местах и смотрелись как-то нелепо в дневном свете. Нелепыми были потрёпанные праздничные ленты и потухшие вездесущие фонари, нелепыми были запачканные вином скатерти, вазы, парадные ковры. Нелепым выглядел Инквизитор, сидящий в центре зала в высоком кресле, с нелепой крохотной майоликовой чашкой в руках, с нелепым, вмиг нахмуренным от напускной свирепости лицом.       Дориан подошёл к нему, лишь сверкая улыбкой в ответ. В абсолютной тишине с гулким скрежетом подвинул кресло по правую руку, где для него стояла пустая тарелка. Сел. Тишина вновь повисла в воздухе. Нелепая и не нужно тяжёлая тишина.       — И снова здравствуй, — обворожительно проговорил он, намеренно не замечая немого упрёка, — как тебе мой наряд?.. Не хватает только белых лилий, которые ты подаришь мне вечером…       Молчание. Тревельян ни издал ни звука — лишь ровное дыхание и стук чашки, поставленной на стол. Павус чуть прищурился, испытывающе глядя на мужчину. Выждал растянувшуюся в вечность минуту. А затем фыркнул, закатив глаза.       — Да, я понял, что ты сердишься. Создателя ради, только не вынуждай меня извиняться. Да, я задержался. Будто у тебя никогда не было неотложных дел. Лучше допивай свой отвратительный южный кофе и сделай мне пару комплиментов… Всё-таки всё это надето ради тебя…       Инквизитор вновь не ответил. Лишь высоко и явно изогнул широкую бровь. Его губы были поджаты, но дрожали в уголках; зелёные с карим отливом глаза, совсем ни к месту его изображённой злости, светились. Длинные волосы были убраны в небрежный вспушённый пучок и обрамляли выбившимися прядями лицо. Одет он был в свободную светло-бежевую рубашку льняной ткани; пуговицы её были расстёгнуты до середины его широкой груди. Рукава были закатаны и оголяли чуть краплёные веснушками венистые предплечья. Дориан задержал на его руках свой взгляд. И усмехнулся сам себе, в мыслях покрывая их поцелуями.       Он знает, как заставить его говорить!       — Молчишь, значит… — медленно и сладко проговорил он, поднимая глаза на суровое лицо Тревельяна, — тем лучше. Значит, не сможешь остановить…       Рука скользнула по столу изящно и прытко. И тут же тёплое предплечье накрыла аккуратная ладонь. Дориан расплылся в улыбке, чуть сжав и погладив.       — Здесь никого нет, моя роза… Ты отпустил даже слуг… Не затем ли… — горячий шёпот слетал с губ, точно следуя за движением ладони, дошедшей до края рукава, — не затем ли, чтобы заставить меня извиняться?..       Обратное движение вышло ещё медленнее. Дойдя до запястья, Дориан мягко одёрнул руку. И через мгновение, его пальцы игриво коснулись чужого колена.       — Такой сердитый и серьёзный… Как приятно мне будет услышать, как ты кричишь моё имя… — прошептал вновь он, придвигаясь ближе к Тревельяну.       И только кончики пальцев поползли выше по колену, вторя прошлому движению, как Инквизитор вдруг вздрогнул, громко скрипнув креслом.       — Х-хватит, Дориан! — вскрикнул он, едва заметно разгораясь ушами.       И фыркнул, тут же краснея ещё сильнее от внезапного взрывного смеха Павуса.       — Ты… Ты ужасно коварен! Злобный тевинтерец!       — Вынужденная мера!.. — отсмеявшись, бросил он, пожимая плечами. — Ты не обращал на меня внимание… Уже за это тебя стоило бы выпороть.       — А ты заставил меня скучать!.. — тут же обиженно парировал Тревельян. А затем, чуть понизив голос, добавил, придвигаясь ближе: — уже за это тебя и правда стоило бы поставить на колени…       — Даже скука иногда необходима, чтобы радость потом ощущалась острее… — ответил Дориан, также придвигаясь к его лицу. — Острее, как и мои зубы, если продолжишь играть моим чувством вины…       Оба расплылись в сладких улыбках, отблёскивая глазами.       Дразнить друг друга, внутренне утопая в нежном трепете — такова была их обоюдная участь.       Есть же начали в тишине. На большом круглом столе стояло несколько тарелок с незамысловатой едой. Немного зелёного салата, крохотные тарталетки с рыбой и икрой, хлеб с растаявшим маслом и оставшиеся со вчера фрукты — скромный, послепраздничный рацион. Правда, едва ли Дориан коснулся какого-либо блюда сам. Тревельян всюду опережал его. Хватал тарелку и тут же накладывал ему так, будто кормил какого-нибудь шахтёра. Павусу удалось выцепить лишь расписанный, как и чашки, майоликовый кофейник, и подливать ему в ответ кофе. Правда, делал он это, кривя рот и фыркая. Сам южный кофе он никогда и ни за что в жизни не пил, и мысленно молился, чтобы не пришлось.       — Спасибо, Дориан… — улыбаясь, сказал Тревельян, когда его маленькая чашка была наполнена в четвёртый раз. — Тебе положить что-нибудь ещё? Может быть ещё один апельсин?..       — Благодарю, но нет, — ответил Павус, чуть поджимая губы в вежливой улыбке, — ты очень заботливо и мило почистил мне уже два…       — Всего два, — Тревельян усмехнулся, сделав ударение на первом слове. — Ещё тарталетку? С икрой или рыбой? Положу обе… Салат?..       — Создатель сохрани… — прошептал Павус, закатывая глаза. — Твоя забота меня убивает…       — Будто бы ты этому не рад, — буркнул себе под нос Тревельян, взяв и начав чистить новый цитрус, — пусть лучше она… Так какие у тебя планы на день?..       — Ходить за тобой и делать тебе нервы, — бросил тут же Павус, чуть пожимая плечами, — или, быть может, продолжу работать над заклинанием. Может досмотрю свои законные сны…       Инквизитор лишь усмехнулся, не говоря более ни слова и не поднимая на Дориана глаз. Павус украдкой покосился на него. Тот мягко полуулыбался, счищая пальцами апельсиновую кожуру. И лишь странная, невыраженная эмоция мелькала в напряженной складке его лба и зелёных, внезапно тоскливых, избегающих прямого взгляда, глазах. Более того, с самого начала завтрака Инквизитор совсем, абсолютно ничего не съел.       — Что-то случилось? — тихо спросил Дориан, чуть наклоняя голову в попытке поймать его взгляд, — тебя что-то волнует?       Тревельян, услышав его, лишь шумно вздохнул. С лёгкой руки Павуса оттягивать неизбежное дальше стало невозможно. Он кивнул и вдруг сунул руку под стол, выуживая из кармана штанов сложенный лист, и положил его рядом с Дорианом.       — Что это?.. — тихо спросил он, отчего-то чувствуя, как в миг ускоряется сердце.       — Открой. Я получил это только вчера…       — Это?.. Рапорт?..       — Да. Обо всём, что произошло… Если позволишь, я расскажу…       Дориан осторожно кивнул, не сводя с Инквизитора чуть испуганных глаз. Тревельян же прочистил горло, кончиком языка облизнул вмиг пересохшие губы. И чуть дрогнув голосом, начал свой рассказ.       Он рассказывал последовательно. С самого начала рассказал о том, как всё было на самом деле. Он рассказал о бастарде Аннели Сартори, об её отце, рассказал об яде, об её истинных мотивах. Рассказал о словах Жозефины, в день подстроенного падения люстры, об её предупреждениях и о просьбе вести этот глупый флирт во избежании войны в Неварре. Он рассказал о неудачном покушении, об амулете Дориана, висящем у того на шее, белом брильянте, покрытом рубиновой рябью трещин; амулете, предназначенном не для него. Он рассказал о дне их заклинания, о своих шрамах, о событиях во время его комы. Он рассказал о маскараде. Рассказал о браслете, о таком же фальшивом камне на своей маске, о своём сне, рассказал о полёте ночной птицей. Рассказал о разбитой оранжерее с кустами цветущего жасмина. О фонтане и о разговоре. Рассказал о человеке, сотканном из тумана и света. Человеке, названном Максимус.       Дориан слушал его внимательно. Едва ли кого-либо в жизни он слушал внимательнее. И яростный огонь разгорался у него в глазах с каждым новым словом.       Тревельян закончил убийцами в покоях, спасительной бутылкой, от которой чудом затянулись все раны, поисками, закончил садом. Мягкая улыбка чуть тронула его напряженное лицо, когда он посмотрел на Павуса, когда коснулся его руки, лежащей на подлокотнике кресла. Подлокотнике, сжатом до жалкого и никчемного скрипа.       — Где она? — негромко спросил Дориан не своим, низким, властным, убийственно жёстким голосом.       — Заточена в подземелье. Я пойду на допрос после завтрака. Если ты хочешь…       — Она чуть не убила тебя, моя роза, — перебил его Дориан и встал, едва не уронив кресло на пол. — Я пойду один.

__________

      Длинный и тёмный коридор казался бесконечным. Холод стоял в тяжёлом сыром воздухе. Пахло болью и смертью. Дориан шёл быстро. За ним, едва поспевая, хромал тюремщик с гремящей большой связкой ключей.       Горькая ярость плескала через край с каждым его шагом. Обжигающий гнев тащил его под руку. Сладкая ненависть застилала глаза. И едва ли сейчас была в этом мире сила разрушительнее, чем Дориан Павус в удушающей его злобе.       Тяжёлая дверь с маленьким отверстием на уровне живота открылась с мерзким и протяжным скрипом. Тюремщик пропустил Павуса вперёд. Запер за ним, не проворачивая ключ. И крохотная камера утонула в густом и чёрном, как бездна, мраке.       Он усмехнулся. Просто и жестоко. Щёлкнул пальцами так, что звук эхом отразился от заплесневелых стен допросной. И яркий фонарь вспыхнул крохотной звездой, осветив его улыбающееся лицо.       Аннели сидела на деревянном, покосившемся стуле. Тяжёлые, чёрные цепи обвивали её щиколотки; они поднимались вдоль юбки её вчерашнего грязного платья, сковывали запястья, не давая поднять их с колен. Её спутанные, липкие, как смола, волосы лезли ей на лоб и в глаза. И лишь извечная, выдолбленная каменщиком улыбка казалась лишней во всём этом правильном образе.       — Дориан Павус собственной персоной… — прошипела она не своим, низким, простуженным голосом, — неужто осмелился спуститься в казематы?.. Не испортится ли от сырости причёска?..       — Аннели. Отрадно видеть вас на должном месте. Крысы не сильно докучают? Признаться, вам досталась лучшая камера в этом замке, как мне сказали. Всё для первой персоны после императора.       — Избавь меня от дражиментов, Павус… Я бы искренне не хотела доставить тебе хоть каплю удовольствия от беседы. Всё-таки я здесь из-за тебя.       — Вы здесь из-за собственной глупости, — бросил он с усмешкой.       — Это как посмотреть… — медленно проговорила она и также усмехнулась. — Будешь меня бить? Ах, зачем я спрашиваю. Конечно, нет. Духу не хватит замарать руки.       — Мне не обязательно касаться вас, чтобы причинить боль… — ответил он тихо, поморщившись.       — Боль? Хах. Ты умеешь причинять её как никто другой… — она подняла полные ненависти глаза и вдруг плюнула.       Дориан с шумом втянул носом воздух, не опуская взгляда на испачканную штанину. Девушка вновь рассмеялась.       — Держите себя очень по-герцогски… — процедил он, поджимая губы, — манеры и такт в каждом действии…       — Соответствую титулу «признанной»… Кстати, о титулах… Хочешь услышать то, что ещё не разнюхали местные ищейки? Не отвечай, мне плевать… Мой добрейший души отец сослал меня на край света ещё в детстве. Засунул в самый отдалённый форт, наполовину отданный под тюрьму… Вернул и признал только когда внезапно и печально умерли все законные наследники… Трагедия, не правда ли? Но я ещё легко отделалась тогда… Мою мать он выбросил в открытое море без суда и следствия. Он объявил её предательницей… — она на мгновение замолчала, взглядом уперевшись в одну точку. — А мы всего лишь ездили в Империю… К нему, понимаешь? Всего на пару недель… Пару недель и две сломанные жизни. Быть может, она и предала его и его грязное герцогство, зато всегда оставалась верной семье. Это, пожалуй, самый ценный урок, который я усвоила…       — Печальная и, признаюсь, ненужная история, — бросил он сухо. — Вы поэтому решили отравить его? Убить медленно? Так же как умирала ваша мать?..       — Создатель, ты никогда не вёл допросов?.. Ах… Забыла, что само слово «работа» тебе незнакомо. Нет, я травила его не поэтому. Мне нужен был предлог, чтобы остаться в замке. Продолжительная болезнь вкупе с сердоболием Инквизитора открыли мне все двери.       — Остаться, чтобы убить меня?.. — он вдруг усмехнулся, сложив руки на груди. — Тогда, пожалуй, вернусь к вопросу о глупости. Ваш брат сделал бы всё столь быстро и искусно, что все убийцы мира позавидовали бы чистоте работы. Без свидетелей, без подозреваемых… Вы же ужасно затянули… Почему?       — Сначала я надеялась заработать милосердие Инквизитора. Возможно, не оказаться здесь. Как видно зря старалась. Он оказался очередным влюблённым по уши педиком.       — Но всё же он был вам нужен, — сказал Дориан, силой сохранив остатки спокойствия. — Зачем?       Аннели ответила не сразу. Подняла голову, с несколько долгих секунд прожигая Павуса взглядом. Затем проговорила медленно, растягивая слова:       — Этот чудесный амулет на твоей шее… Прекрасная вещица, не правда ли? Познакомился с его обитателем?.. Надеюсь, он был груб… — она улыбнулась, протянув окончание скрипучим голосом. — Со мной, впрочем, он был нежен… У нас с Максимусом была сделка. Я убираю тебя, а взамен получаю любимого в физическом теле, власть и богатство. Тревельян здесь не больше, чем расходный материал… Жестокость? Я вижу, как раздуваются твои ноздри… Ну же… Сделай то, что так хочешь…       — Ты… Ты бы сожгла его душу!.. — Дориан вдруг взрычал, сквозь стиснутые зубы, — ради денег?!       — Небольшая цена, будем честны…       Хлёсткий удар. Она дёрнулась, вскинув голову. Через пару секунд рассмеялась, облизывая разбитую губу. Дориан опустил руку. Фыркнул, буравя её яростным взглядом.       — Почему же ты, гадина, подбросила амулет мне?!       — Решила сделать собственный ход. А Максимус одобрил. Его план не шёл дальше люстры. Просто и действенно — несчастный случай и никаких виновных. Но всё пошло не так. Инквизитор спас тебя…       — И ты думала, что демона в амулете будет достаточно, чтобы меня убить?.. Какая наивность.       — Демона в амулете может и недостаточно… Но это позволило мне превратить в демона тебя… — она растянулась в жуткой улыбке. — Чего стоила Максимусу твоя кома? А мне запустить слухи? Вселить в этого робкого мальчишку сомнения? Ненависть вторая сторона любви… Лишь разрушает она другого.       — Ты убила его, сука! Обрекла на мучительную смерть!       — Я? Разве я участвовала в том заклинании? Ах, нет… Я здесь ни при чем… Это ты… Всё ты… Ты искалечил своего любимого… Иного исхода быть и не могло, не так ли?..       — О чём ты говоришь?!       — Максимус рассказал мне о тебе, — она посмотрела на него исподлобья, и гневный огонь блестел в её черных зрачках, — обо всём вашем прошлом…       Дориан вдруг поджал губы. Шумно втянул воздух носом. Сжатые в кулаки пальцы хрустнули.       — Надеюсь, он рассказал и о том, кто виноват в нашем с ним настоящем… — сказал он низко и тихо, глядя на девушку сверху вниз.       — Ты. От начала и до конца. Ты заслуживаешь смерти! — крикнула она, дёрнувшись и бряцнув цепями. — Ты уничтожил его! Изуродовал!       — Моей вины в этом нет, — ответил Дориан с ледяным презрением. — Так это всё его месть? Убийство из мести?       Вдруг она рассмеялась. Глухо, кашляя и опуская вниз голову. Безумно и истерически.       — Максимус, которого я знала, задушил бы тебя голыми руками! Утопил бы в крови! Но он!!! Он всё ещё любит тебя!!! После всего, что ты с ним сотворил! Любит сильнее, чем кто-либо на свете!       — Тогда зачем ему убивать меня сейчас?.. Или же…       Дориан нахмурился. Ускользающие, стремительные мысли собирались воедино. Шёпот демона, слова Максимуса… Слова сами слетели с губ. Пальцем в небо. И точно в цель.       — Это тебе нужна была моя смерть. Необходима. Ты решила пойти собственным путём. Наняла убийц. Подкупила стражу. Столько следов… Ужасно грязная работа.       — Я хотела освободить его!.. Любой ценой! Ты разрушаешь его даже на расстоянии! А он… Он лишь хотел сделать так, чтобы ты сбежал… Люстра не убила бы тебя, даже если бы попала… Демон не нанёс бы вреда… Я поняла… Создатель… Я всё поняла…       Она шумно и часто дышала. Цепи звенели на её руках и ногах.       — Куда мне ещё бежать? От чего? — спросил он, в презрении кривя рот.       — Туда, откуда не возвращаются… Никогда… Ночью Максимус потребовал от меня передать тебе послание… Лишь одну фразу слово в слово…       Она смотрела куда-то в пол, куда-то между. Цепи звенели от беспокойных движений её рук, точно не принадлежащих ей вовсе. Жалкое зрелище.       — Говори.       «Проклятый беглец… На Сатиналье все змеи будут обезглавлены… Тебе здесь больше нет места…»       Аннели подняла голову и взглянула ему в глаза. И не было на её лице больше извечной улыбки, не было надменности, не было притворства и лжи, не было ничего. Ничего, кроме бегущих длинными, солёными ручьями слёз.       «Я так тебя люблю…»       Внезапно полумесяцы на её серьгах с гулким скрежетом вспыхнули рубиновым огнём. Ярким, неудержимым, последним огнём. Пламя перекинулось на её волосы и одежду. Она закричала. Цепи дёрнулись, удерживая её на стуле. Создатель, как громко и пронзительно она кричала. И затем вдруг через несколько мучительно долгих секунд — затихла.       Дориан опустил руку, растирая между пальцами оставшуюся искру чужой души. А затем постучал по тяжёлой двери и ушёл, не оборачиваясь.