Улисс

Vire au vent tournoie déploie tes ailes

Dans l'aube grise du levant

Trouve un chemin vers l'arc-en-ciel

Se découvrira le printemps

Bruno Coulais, Caresse Sur L'océan.

      Наш с Миком выпускной из Тринити, несмотря на то, что я два года провёл на стажировке в Корке, был в один и тот же день. Возможно, он придавал всему происходящему куда больше значения, чем я сам, с самого утра заняв место у зеркала и стараясь усмирить торчащие во все стороны каштановые волосы. Возможно, все дело было в том, что он наконец-то со спокойной душой закинет опостылевшие учебники по праву в дальний угол своей берлоги, которая, слава спортивной стипендии, была гораздо просторнее моей.       — Мы с Мэри хотим выйти несколько раньше, — пробормотал он, проводя по прядям пальцами, покрытыми тонким слоем воска. — Говорят, сегодня там будет Вавилон, даже несмотря на то, что прийти мы можем только с одним гостем… Ты вообще меня слушаешь, нет? — взгляд его стал чуть холоднее, встретившись с моим в зеркале и, когда я пожал плечами, продолжая бесцельно выводить на примятой брючине замысловатые узоры, ему хватило сил только на то, чтобы мотнуть головой.       — Как знаешь. Так с кем ты собираешься идти, а?       — Узнаешь, — в тон Мику пробормотал я, прикрывая глаза. — Ты же понимаешь, что будь моя воля, я и вовсе никуда бы не пошёл. У меня горят сроки. Вычитка моего доклада для конференции уже завтра. Я мало спал и, если честно, меньше всего сейчас хочу делать вид, что счастлив закончить университет.       — Это всё потому, что меньше, чем через месяц, ты вновь переступишь его порог. Профессор Снейп! — Мик на мгновение обернулся, одарив меня странной полуулыбкой. — Каков, а!       — Ассистент Снейп, — несмотря на насмешливые нотки в его голосе, я все же усмехнулся в ответ. — Так что ничего примечательного.       — Отцу скажешь? — на последнем слоге Мик, словно извиняясь, прикусил кончик языка, выудив из себя глухой, едва различимый звук. Он опасался моей реакции, думал, что всё ещё может меня ранить неосторожным словом. И оборачиваться тоже опасался.       — Последний раз я его видел тогда, на Коннолли. Похоронили его уже, вероятнее всего. Да и мне-то что за дело.       — Ну, как, он же… — отложив баночку с воском, Мик, тяжело вздохнув, всё же обернулся. Наглаженная ткань пиджака растянулась, вырисовывая контур крепких мышц, стоило ему опереться руками о деревянную поверхность тумбы. — Он ведь твой отец. Последняя родная кровь.       — Родной кровью он перестал быть, когда впервые поднял руку на мать, Мик. Я не испытываю к нему ничего, кроме отвращения, и лучше бы тебе прекратить этот разговор…       — Он давал тебе крышу над головой и обед каждый день. Пусть и не любил, но заботился. Я не призываю тебя приглашать его, устраивать его жизнь, отдавать в лечебницу для буйных, чтобы он наконец оторвался от бутылки, но…       — Довольно, — я ответил несколько резче, чем планировал. Так, будто меня действительно что-то задело. — Вы с Мэри, кажется, собирались выходить раньше.       — И то верно.       Я пробыл в опустевшей квартире ещё с полчаса. Минутная стрелка на циферблате наручных часов неумолимо приближалась к двенадцати, словно стремясь как можно скорее возвести меня на эшафот, и ожидание, которое я в любой другой ситуации нашёл бы томительным, чувствовалось на языке. Перед тем, как выйти, я всё же бросил косой взгляд в зеркало, не особенно радостно усмехнувшись своему отражению, которое тут же повторило следом за мной. Да ладно, старик, что могло измениться — нескладно-высокий жилистый парнишка с бледной кожей и тёмными волосами. В честь праздника — не для тебя, но для всех остальных — ты даже убрал их в хвост. Неплохо для первого раза, но теперь твой несоразмерно крупный нос выделяется особенно сильно. А очки так и не починил — правая дужка находилась чуть ниже, чем это было необходимо.       Щенок. И на что ты, скажи честно, надеешься?       Захлопнув за собой дверь, я всё же нашёл в себе силы медленно выдохнуть через нос, досчитать до десяти — старая привычка, успокаивающая нервы — и неспешным шагом направиться к тупичку на Энфилд-стрит. Благо, до него было не больше семи минут быстрой ходьбы.       Родная кровь… Как не пытался я держать лицо, но слова Мика всё же вывели меня из шаткого состояния относительного безразличия. Змей, знает ведь, как надавить на больное и, если захочет, у него все козыри в рукаве.       Миссис Снейп - в школе, где преподавала музыку; Эйлин - для знакомых и коллег, всегда поразительно почтительных и услужливых, никто не мог противостоять твоему невероятному обаянию; Ли - для друзей и для отца в первые годы вашего знакомства; мама - для меня. Мне не хватает тебя так сильно, что по ночам я вскакиваю с постели и до боли прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не заплакать. Отец всегда говорил, что мужчинам плакать не положено, поэтому в нашем доме плакала только ты.       Сначала я не замечал этого. Отец срывался не так часто и жалил словами, смысл которых дошёл до меня много позднее. Я помню, как сидя за обеденным столом, ты покорно опускала голову, слушая то, чего совершенно не заслуживала, и сжимала чуть подрагивающими пальцами льняную салфетку на своих острых коленках. Если я дёргал тебя за рукав домашнего платья, одними губами спрашивая, что случилось, ты улыбалась — сначала испуганно, словно я тоже чем-то тебя обидел, а затем так искренне, что я не мог не улыбнуться в ответ. В твоих глазах я видел звёзды, я видел весь необъятный небосклон, я видел само счастье.       Потом в уголках твоих глаз стали собираться хрустальные капельки, и только самой прозорливой из них удавалось скатиться по бархатной коже вниз. Это происходило за закрытыми дверями родительской спальни глубокой ночью, когда я уже давно должен был спать, уткнувшись носом в подушку. Но не мог. Не тогда, когда слышал угрожающие интонации в грубом, прокуренном отцовском голосе. Ваши неспешные, почти семейные разговоры перед сном всегда переходили в подобные ссоры, причина у которых была одна.       Я.       Не оправдывающий надежд, слишком тихий, слишком хилый. Поучился бы у своего дружка Коллинза, хотя тот тоже хорош, без матери растёт. Не сын, а так. Стыдно и в разговоре упоминать. Ну что ты, Тоби, он такой добрый, умный, отзывчивый и чуткий мальчик. Да, быть может, болеет много. Но кто же в том виноват, тут всегда сыро, ты же знаешь. А Мик - славный парнишка, и Мэри о нём заботится, словно он не брат её, а сын…       Спорить с Тоби, как ты ласково его называла, мама, всегда было очень плохой идеей.       А после ты плакала. Зажимаясь в самом углу комнаты, стоя на содранных в кровь коленях. Твоя причёска, твои всегда собранные в высокий пучок мягкие, пахнущие вербеной чёрные пряди растрепались, серебряная заколка отлетела куда-то за сервант, когда твой милый Тоби, не рассчитав силу, схватил тебя за волосы. На бледной, но такой бархатной, такой нежной коже лица проступили уродливые красные пятна — нет, мама, они никогда тебя не красили. Я хотел бы снова видеть в твоих глазах звёзды, необъятный небосклон и само счастье.       Но рыдала ты только один раз, мама. Мамочка. В тот день ты забрала меня после школы, извинившись перед Миком за то, что я не смогу пойти играть в регби на пустырь вместе с ним. «Какой пустяк!» — думалось мне, когда я, крепко сжимая твою прохладную ладонь в своей, чуть ли не вприпрыжку шёл с тобой к Клонтарф-роуд. Ты никогда не забирала меня после школы, потому что твои уроки заканчивались позже. И, должно быть, ты узнала о моём любимом тайном занятии — наблюдении за кораблями, прибывающими в огромный дублинский порт — раз мы идём прямо туда. Но на мой вопрос ты ничего не ответила, лишь остановилась на секунду, крепко прижав меня к себе, и поцеловала в макушку.       Ты рыдала только один раз. Когда обнимала меня, покрывая поцелуями моё лицо, оставляя на моих щеках солёный хрусталь, шепча, что ты всегда будешь меня любить больше всего на свете. А после, стараясь как можно скорее отвернуться, поднялась на борт огромного, изрыгающего из глотки клубы тёмного пара теплохода.       Тебя не стало, когда мне исполнилось пятнадцать. Когда отец сообщил мне, я, не раздумывая ни минуты, накинул на плечи порванную в нескольких местах куртку, в карманах которой лежала бумажка в три фунта и несколько пенни, забежал за Миком и уже на следующее утро был в покрытом туманной дымкой Белфасте.       Мик был первым и единственным человеком, который видел, как я рыдал.       Я и сам не заметил, как добрёл до двухэтажного краснокирпичного дома. Несколько раз постучав металлической ручкой в покрытую лаком дверь, я собирался было закурить, но ты, как оказалось, была уже готова.       — Привет, — ты всегда невероятно мило краснела, когда мы оставались один на один, а я только смеялся. Говорил, что это было глупо, раз мы знаем каждый миллиметр тел друг друга, раз мы занимались такими непотребствами, что, прознай про это твой старший брат, меня бы давно повесили на корабельной рее. И ты смеялась в ответ, хлопая меня по руке, убеждая, что Джошуа никогда не был таким кровожадным.       — Привет, — собственный голос звучит несколько глуше, чем обычно, и, чтобы скрыть неловкость, я подаю тебе руку, ощущая мягкость кожи. Электрический импульс, прошедший сквозь всё моё тело, вспыхнул мириадами искорок на задворках сознания и, противясь упрямому голосу разума, я всё-таки целую тебя губы. Прямо на пороге твоего дома, прекрасно зная, что твой брат сейчас сидит на кухне, а не бороздит Атлантику.       — Ну, тише ты, — вопреки строгим ноткам в голосе ты улыбаешься и, чуть потянув меня за галстук — боже, какая нелепица, я всегда их ненавидел — выходишь на залитую солнечным светом мостовую. — Готов?       — К чему?       — Сегодня важный день, Сев. И не прикидывайся, что он для тебя ничего не значит.       — Шесть лет — считай, что срок, половину из которого я не учился, а преподавал. Возможно, день важный, но для меня мало что изменится…       — Ты всё-таки принял предложение профессора Диккенса? — на мой осторожный кивок ты реагируешь бурно, настолько, что сама приникаешь к моим губам крепким поцелуем. Аромат карамели пьянит, он слишком сладостный и приторный, но я сотни тысячи раз признавался тебе, что я невероятно люблю его. — Сев, это невероятно! Я очень рада!       Мне хватает совести покраснеть и до Тринити мы доходим молча, держась за руки.       Мик, завидев тебя, громко рассмеялся и хлопнул меня по плечу с такой силой, что четверть бокала с каким-то отвратительным пойлом, что наливали бесплатно, расплёскивается на примятую траву:       — Змей! И до последнего ведь не говорил, но я то, — ударив себя в грудь кулаком, он вновь рассмеялся, — я так и знал, честно говоря. Других вариантов и быть не могло.       А я всё смотрел на тебя, смотрел на твою улыбку, на солнечный нимб, окруживший ореолом твои волосы, и, кажется, вновь увидел в чьих-то глазах звёзды и само счастье. Если бы я только мог, я бы остановил вращение планет, я бы остановил время, я бы остановил всё, чтобы вечно смотреть на тебя, на то, как кружишься ты в своём белом сарафане под раздающиеся откуда-то скрипичные переливы. Но ты, ты сама лишила меня такой возможности. Признаться, я никогда бы не отказался от подобного. Крепко прижав тебя к себе, я уткнулся подбородком в твою макушку и блаженно прикрыл глаза, чувствуя, как неровно и быстро бьётся твоё сердечко.       После вручения дипломов выпускники разбились на группки по интересам. Некоторые переговаривались с преподавателями, благодаря их за невероятное терпение, кто-то продолжал накачиваться смесью из джина и красного вина, от которой голова начинала раскалываться после первых глотков, кто-то, такие, как Майк, например, прощались с многочисленными товарищами, обещая друг другу не терять связь. Огорчать их тем, что общение сведется к сухим поздравлениям на праздники и крестины детей мне не хотелось, и потому я, сделав вопреки голосу разума ещё один глоток — только для храбрости — решил, что лучшего момента для предложения быть не может. Аккуратно коснувшись скрытого тонким хлопком плечика, я вывел тебя из задумчивости и, глядя в глаза, сделал шаг вперёд. Нас разделяло несколько дюймов.       — Первый оклад за профессорскую ставку поступит в начале августа. Я присмотрел квартиру недалеко от Тринити, на Фениан-стрит. Она небольшая, но очень уютная…       — Это чудесно, Сев! — ты нежно улыбаешься, проводя по моей щеке самыми кончиками пальцев, и я едва сдерживаюсь, чтобы не поймать один из них губами.       — …и я был бы невероятно счастлив просыпаться по утрам не в одиночестве.       Улыбка задерживается на твоих устах ещё на мгновение и улетучивается, словно её никогда и не было. В глазах отражение страха, стыда и немого упрёка, и я хмурюсь.       — Что-то не так? Если я поспешил, то ты только скажи, я…       Твой пальчик всё же ложится на мои губы, но ты по-прежнему не улыбаешься. Голос твой тих и серьёзен, и я чувствую, как с каждым словом плот, что держал меня на плаву все эти долгие, бесконечно долгие годы рушится, налетев на скалы.       — Я не хотела говорить тебе сейчас, портить праздник… думала, завтра, мы бы как раз всё обсудили, но… Джошуа уходит в рейс в воскресенье вечером, и я уплываю с ним, Сев. Я всё-таки посмотрю на Буэнос-Айрес, о котором столько тебе рассказывала…       — Как надолго? — единственное, что может вырваться из моей глотки нечленораздельным хрипом.       — Не знаю… на год, не меньше, ты ведь понимаешь, что мы прибудем туда не на день… Я так хочу посмотреть свет, Сев. Я не могу больше находиться здесь.       Я бы показал тебе свет. Я бы сделал всё, что угодно. Потому что я невероятно, без памяти был в тебя влюблён.       Я заехал в квартиру на Фениан-стрит в воскресенье вечером. Входная дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась в тот же миг, когда ты ступила на борт огромного, изрыгающего из глотки клубы тёмного пара теплохода.       Наверное, это издёвка судьбы — две женщины, которых я любил в своей жизни более всего, покинули меня одним и тем же способом. Однако после того, как была до дна выпита первая из многочисленных бутылок виски, что карамельно-медовым ковром укрывали запыленные половицы нового дома, я понял, что скучал только по одной из них. Так сильно, что разрывалось сердце.

***

      — Не шевелитесь, мистер Снейп, — командные нотки не давали её голосу сломаться от волнения. Мужчина, едва заметно покачав головой, приподнял уголки губ в слабой улыбке, тяжело и медленно моргая.       — После того, как Вы увидели меня таким, Гермиона, боюсь, любая официозность отправится к чертям.       Подрагивающие пальчики отрепетированным движением прошлись по скрытой свежим бинтом ране, аккуратно прощупывая повреждённые мышцы. Стоило ей приблизиться к стяжкам чуть ближе и против воли с прокушенных губ сорвался тихий вздох. От её осторожных надавливаний на мраморной невероятно бледной коже проступили алые пятнышки, оставляя на измученном теле доказательства их близости.       Пальчики перебегают чуть ниже, ласково, почти невесомо касаясь нижней части перевязи, и задевают ребра. Мужчина медленно выдыхает, и на секунду в его разуме проносится глупейшая мальчишеская мысль притянуть её ближе к себе, вдохнуть аромат лимонника… но сладковатый привкус во рту отравляет его, заставляя вновь прижаться затылком к неровно побеленной стене.       — Вам не стоит засыпать, мистер Снейп, — продолжает, как ни в чём ни бывало Гермиона. — Морфин перестанет действовать много быстрее, если Вы будете в сознании.       — Почему вообще стоило… делать из меня подобное безвольное существо, Гермиона? — шепчет он, и ноздри раздуваются против воли. За стойким запахом спирта и повреждённой кожи, куда менее приятным, он чувствует девичью свежесть. — Почему именно сейчас?       — Боитесь пропустить всё самое интересное и не вписать своё имя в анналы истории? — тонкая бровь на мгновение приподнимается, а уголки полных губ кривятся, выдавливая печальную усмешку, так уродующую милое лицо. — Напрасно боитесь… Всё идёт совсем не так, как того ожидал Майкл, как все мы втайне ожидали. Они намного сильнее, организованнее, чудом будет просто спастись… Господь, сохрани наши души.       Хрупкая ладошка на мгновение сжимает его сухую и крепкую, он чувствует чужое волнение своей кожей, но только лениво и до невероятного медленно моргает. Затуманенный разум — меньшее, что он мог заплатить за ушедшую, наконец, боль.       — Спасибо, — вновь шепчет он, облизывая пересохшие и потрескавшиеся губы. — Спасибо, Гермиона.       — Должно быть, Вы все-таки вписали своё имя в историю, мистер Снейп, — поднимаясь с колен, ответила ему девушка. — Я дождалась от Вас благодарности.       Будь его воля, он отблагодарил бы её по-другому. Так, чтобы она, окончательно растеряв все оставшиеся крохи контроля, зажала его голову меж своих бёдер и вцепилась в волосы, выстанывая его имя на грани. Очевидно, только тогда официозность уйдёт.       Но он только прикусил кончик языка, чуть подёрнув головой. Морфин действительно затуманил его разум.       По правую руку от него кто-то истошно завопил, вырвавшись из объятий Морфея, и девчонка, подняв с тумбы у его головы металлический лоток, поспешила на помощь очередному нуждающемуся. Он бы приревновал, если бы у него было достаточно сил. Для всех тех, что грудой валялись на протёртых матрасах, то кашляя кровью, то заходясь рыданиями, то упорно глядя в стену прямо напротив, она была ангелом, несущим спасение. Сейчас его не смущала собственная гордость, на горло которой пришлось наступить, признавая, что помощь, как говорил Коллинз, неоценима. Но смущало количество молодых людей, которым эта помощь требовалась. Всё идёт совсем не так, как того ожидали… Осознание ткнуло его подкорку подобно тонкой игле, одновременно с очередным артиллерийским залпом, раздавшимся с противоположной стороны улицы.       Учитывая всю обстановку, в которой они оказались, запертые в здании Почтамта, как лабораторные мыши в клетке, восстание, рассматриваемое государственными органами пропаганды как исключительно военный переворот, полностью себя оправдало. Тактический план — удерживать силой район Дублинского замка и прилегающие улицы — был, или, вернее, мог бы быть вполне правильным при достаточной численности тех сил, на которые так уповал Майкл. Первые несколько суток откомандированные из Франции ирландцы - солдаты британской армии участвовали в боях. Но в тот момент, когда их помощь требовалась более всего, не будучи опознанными, вновь надели свою форму и возвратились в пылающую огнем Преисподней Фландрию. Испугались возможной ответственности и сбежали, как крысы с тонущего корабля?... Но почему тогда с завидным упорством сражались на чужой земле за флаг, к которому не имели никакого отношения?...       Недостаток свободных рук, самого главного, что требовалось от Коллинза и Конноли, послужил причиной провала важнейшей из операций — попыткой овладеть Дублинским замком путём огневого штурма в самом начале восстания. Ошибочный расчёт — уверенность в том, что власти не решатся применить артиллерию в густонаселённом городе — привёл к тому, что Почтамт обстреливался четвёртый день подряд с канонерки, стоявшей на Лиффи. Весьма искусно — перекидной огонь, так, чтобы не задеть окружающие дома… Вчера к исходу дня, едва придя в сознание, он краем уха услышал за стеной обессиленный вопль Майкла — Конноли, что выполнял обязанности командующего пехотными частями, получил несколько ранений, не позволявших ему далее ни участвовать в боях, ни вести за собой людей. Непродуманность, ошибка на ошибке — и идеальный план Коллинза рассыпался, как карточный домик.       В любой другой момент, очевидно, Северус бы только позлорадствовал. Но стойкий запах спирта, витавший в воздухе, мешал думать, а сладковато-медовый привкус на языке — действовать. Прислонившись затылком к побеленной стене, Северус тяжело выдохнул и прикрыл веки, концентрируясь на мягком шёпоте девчонки и прерывистом дыхании того, кому она дарила свои прикосновения.       Звон разбитого стекла, разорвавший идиллию на мелкие кусочки, заставил его рывком приподняться и протереть ладонью лицо, отгоняя сонливость.       Звон, повторившийся снова, вкупе с криками и запахом жженой плоти, заставил его вскочить со своего лежбища и, не слыша протестующий вопль Грейнджер, прорваться сквозь дубовые двери и заполоненный нелепо стоящими, словно истуканы, юнцами лестничный пролёт к кабинету главного штаба.       Чтобы, увидев искажённое ужасом лицо Коллинза, выдохнуть снова.       — Ты здесь, — одними губами прошептал он, прежде чем натянув на лицо, так необходимую сейчас маску напускного спокойствия, указать на небрежно заваленный винтовками стол. — Зажигательные снаряды. У нас есть чуть больше двадцати минут, чтобы снять отряд на канонерке, иначе Почтамт придётся сдавать. Придётся сдавать… сдаваться, — хриплый голос дрогнул, а побелевшие пальцы сжали приклад со страшной силой. Казалось, отполированное дерево вот-вот хрустнет под его хваткой, расколовшись напополам.       — Замок, Тэлбот, Парнелл-стрит? Обстановка там? — пришлось застегнуть молнию кителя с отличительными знаками капрала, потревожив свежую перевязь. Мышцы заныли от напряжения, и на мгновение, не больше, Северус крепко сжал зубы. Отрезвлённый болью, он пропустил и тяжелый взгляд, и покачивание головой, которое, как думал Майкл, должно было сказать ему гораздо больше, чем любые слова.       Вероятно, в тот самый момент он бы понял, что боролся уже не за победу, а за собственную жизнь. Как же права была девчонка… Девчонка! Схватив со стола первый попавшийся под руку ствол, он хотел было вернуться на этаж ниже, чтобы вывести её отсюда, дать возможность скрыться до того, как всё, всё пойдёт прахом. Но смрад, окутавший его с ног до головы, стоило лишь открыть дверь, ведущую на лестницу, вынудил его прижаться спиной к деревянным перекрытиям и зайтись громким кашлем.       — Стой, Снейп! — гаркнул Майкл, неловко пихнув его плечом и, махнув, указал в сторону выхода на открытую колоннаду. — Туда, сейчас там лучшая позиция. Первые два этажа уже в огне… Да быстрее, чтоб вас!       Чуть подрагивающими пальцами Северус перезарядил винтовку, заклинившую и зажавшую бледную кожу в спусковом механизме и, сжав зубами конец бинта, плотнее затянул начавшую расходиться перевязь. Ставший болезненным стук в ушах он предпочёл проигнорировать и, прижавшись к стене, медленно, почти боком, стал пробираться по узкой незатронутой огнём полоске древесины вглубь балкона, навстречу свету. Грохот падающих балок, чей-то душераздирающий крик и запах палёной плоти, ставший много сильнее, он предпочёл проигнорировать, иначе его вывернет прямо под ноги.       Пробравшись сквозь баррикады из стульев и шкафов, небрежно сваленных в проходе на колоннаду, ему наконец-то удалось вдохнуть полной грудью. Дуновение солёного ветра Дандлока, плесневелый старческий душок Лиффи, аромат свежей выпечки — или ему только показалось? — звон колоколов Святой Марии… и ещё, ещё звон, крики, раздававшиеся с противоположной стороны улицы, нестройные приказы и очередной залп. Штукатурка над его головой осыпалась, покрывая затылок и плечи белой пылью, затормаживая каждое его действие. Перед тем, как скрыться за колонной, он успел заметить направленное в сторону Почтамта дуло артиллерийского орудия и несколько пулемётов. В лучах солнца, что не успело ещё скрыться за клубами дыма, снарядные ленты поблескивали инфернальным огнём.       — Не стой, мать твою! — голос Майкла сорвался, и, выглянув из-за укрытия, он приложил приклад к плечу и выстрелил в сторону канонерки, пытаясь убрать рулевого. — Стреляй! Это не сложнее, чем писать твои гребанные памфлеты!       — Где Грейнджер? — прорычал мужчина в ответ, пытаясь перекричать пулемётные залпы, но оружие так и не поднял. Дрожь в теле стала ещё сильнее.       — Эвакуируется в соседнее здание по Мур-стрит. Пока ты валялся в вынужденной отключке, мы прорабатывали пути возможного отступления.       — Тогда почему мы до сих пор здесь, Коллинз? Я не поверю, что тебе не дорога собственная жизнь… — мгновение — и он оказался прижатым к колонне с такой силой, что начал задыхаться. Пальцы Майкла, покрытые пороховой пылью, вцепились в примятый ворот кителя, крепко сжимая грязно-зелёный хлопок и оставляя на нём грязные пятна.       — Потому что. Я. Привык. Сражаться. До последнего, — по слогам выплюнул он, возвышаясь над ослабевшим, обескровленным товарищем, и только оскалился, заметив апатию в тёмных глазах напротив. — А ты привык печься о своей собственной шкуре. Так всегда было и всегда будет, Снейп, и именно поэтому эти люди пошли за мной.       Были бы у него силы — он бы ударил Мика в солнечное сплетение и сцепился с ним, катаясь по полу, как в детстве. Но вместо этого сумел лишь слабо улыбнуться, не заметив, что слюна, смешанная с кровью, окрасила зубную эмаль в тошнотворно-алый оттенок. Такой, что мужчина, брезгливо поморщившись, отступил, вновь занимая свой пост.       Взведя винтовку, Северус посчитал, что теперь ему просто необходимо выстрелить.

***

      «С целью предотвратить дальнейшие убийства граждан Дублина и в надежде спасти жизни наших последователей, ныне безнадёжно окружённых превосходящими их по численности войсками, члены Временного Правительства соглашаются на безоговорочную капитуляцию. Командующие в других округах Дублина и графствах должны отдать приказ своим отрядам сложить оружие».       Приказ поступил в шесть часов вечера, в тот момент, когда от укрытия, такого, казалось, неприступного, не осталось и кусочка бетона. Выходившие из здания Почтамта мужчины были похожи на взъерошенных воробьёв — растерявшие последние силы, лишившиеся последней поддержки, они неохотно подгоняемые штыками солдат британского охранительного корпуса имени Его Величества короля Георга V, плелись неровной шеренгой вслед за поникшим Майклом Коллинзом. Пробитые пулемётной очередью республиканские флаги в его руках заменяло белое полотнище, на котором отчётливо виднелись следы чьей-то крови. Почему-то Северус не сомневался, что она была именно его.       — Встать в ряд! Шевелитесь, псы! — Генри Хью Тюдор, протектор Ирландии оглядывал оглушённый и поредевший отряд с самолюбивой ухмылкой. Прознавший о поднятом восстании слишком поздно, он всё же сумел вырваться из столицы в рекордно короткие сроки, чтобы успеть забрать себе все причитающиеся лавры и не замарать при этом рук. При наилучшем раскладе он сумеет разобраться с ними так быстро, что ещё успеет отужинать с милой нимфеткой, ожидавшей его в паре-тройке кварталов отсюда.       — Доволен? — прорычал Коллинз на ухо Северусу, за что тут же получил многозначительный тычок под рёбра. Ухмылка, исказившая тонкие губы, да неловкое пожатие плечами вывели его из себя сильнее, чем полученный от Конноли приказ.       — Не я отдавал директиву об отступлении… — его ладони коснулось что-то мягкое и тёплое и, чуть повернув голову вправо, он медленно, но спокойно выдохнул через нос — девчонка цела. Покрыта побелкой, вымазана в саже, но цела и держится бодро — вздёрнутый носик и прямая спина свидетельствовали об отсутствии страха… или о том, что она боится настолько сильно, что едва держится, чтобы не упасть без чувств.       — Сложите своё оружие и сделайте три шага назад.       Скинув опостылевшую винтовку на вывернутый булыжник мостовой, Северус тряхнул головой. Как назло, ни единой мысли в его голове не было. В последние полчаса боя метко пущенный артиллеристами снаряд подорвался в опасной близости от него, контузив, и звон в ушах не утихал до сих пор. На Коллинзе же, казалось, не было ни единой царапины. Родился в рубашке, в отличие от него самого…       — Мне в руки попал занимательный документ, — манерно протянул Тюдор, помахивая перед выстроившимися в шеренгу республиканцами плотным листом типографской бумаги с несколькими печатями. — Я бы мог это назвать…прокламацией, манифестом, если бы она не была составлена из рук вон плохо. Как я слышал, среди Вас есть люди, умеющие писать. Так почему бы не поручить создание вашего воззвания им? Впрочем, я отвлёкся… Документ занимателен тем, что в нём вы, несомненно, умные мужчины и — о, прошу меня простить — дамы, предоставили всю подноготную на свою шайку. — Покинув припаркованный у мостовой легкомоторный «Рено», Тюдор потянулся и, подстраивая речь под ритм собственных шагов, подошёл ближе. Северус уловил тонкий аромат его одеколона. — Конноли, Кларк, Планкетт.       Не успел он моргнуть, как крепко сложенные молодые люди, встав позади шеренги, подхватили названных под руки и, крепко зажимая им рты — правда, необходимости в этом не было — повели пытавшихся сопротивляться социалистов в укрытый брезентом бронетранспортёр. Челюсти Коллинза сжались с такой силой, что Северус заметил игру проступивших желваков под бледной кожей, но иного повода для тоски он не подал. Забавно, его фамилия, и это ему было известно точно, была четвёртой. И встать на защиту своих сотоварищей, бороться до последнего он не решился — печётся о собственной шкуре?...       — Вы же понимаете, джентльмены, что подобное мероприятие было изначально обречено на провал, — не обративший внимания на поредевшую шеренгу, продолжил лорд-протектор, медленно проходя вдоль неровной линии. — И чего добивались? Свободы? Уравненных прав? Независимости? Любое подобное выступление должно начинаться ни с чего иного, как с признания… А люди, ваши люди, на которых вы делали ставку, боятся вас. Боятся того, что в следующий раз дула ваших винтовок будут направленны на ни в чём неповинных женщин и детей. Сдать вас, подсказав нам возможные пути отступления — значит обеспечить себе спокойную жизнь до следующей вашей попытки, которой теперь может и не быть… Хотя, я не верю в это: отрубишь гидре голову — и на её месте вырастет ещё три таких же.       Северус видел прямо перед собой начищенные до блеска мысы армейских сапог, но упорно не поднимал голову, сжимая кулаки за спиной.       — Я прав?       Его ноздри расширились, а крепко зажатый в кулаке большой палец хрустнул в суставе — такая остановка могла обозначать только одно. Осознание.       Принятие.       Человек, от которого тебя отделяло меньше десятка дюймов был единственным, кто ответственен за твою ссылку, за то, что ты шесть лет пробыл в одиночестве, отринутый, покинутый… мёртвый. Именно он был ответственен за то, что щенки, отбив тебе почки, обрив твою голову, закинули тебя в покрытый брезентом грузовик и бросили в порту, сломали тебе пальцы, лишая возможности писать, изгрызли разум, чтобы ты проливал свою кровь в Бронксе.       Разумеется, он узнал тебя, и победный блеск в его голубых, но таких холодных глазах сказал много больше, чем любые слова. А у тебя, наконец, хватило смелости поднять голову и взглянуть на него — на человека, который в этот раз станет причиной твоей смерти.       Какой бесславной смерти…       — Уведите его, — короткий кивок в твою сторону и пара крепких рук, надавливая на лопатки, вынуждает тебя согнуться. Перевязь кровоточит, адская невыносимая боль расползается по всему телу, но ты способен не замечать её, сглатывая слюну. Оглушённый, ты не пытаешься сопротивляться, рассматривая покрытую пороховой пылью и побелкой брусчатку мостовой под своими ногами.       Перед тем, как брезент грузовика закрывается вновь, оставляя тебя и шепчущих молитвы социалистов — какой занимательный оксюморон — в давящей на виски темноте, ты успеваешь увидеть девчонку, её дрожащие ладошки с мягкой, бархатной кожей, прижатые ко рту, и виноватый взгляд Майкла.