Улисс

      Капли, отбивающие неровный ритм мелкой дробью, пытались пробить небрежно натянутую брезентовую ткань, медленно собираясь в небольшую лужицу около стыка. В предрассветные часы наблюдение за тем, какая из них первой исчезнет из поля зрения, было единственным его развлечением. Армейская шинель с отпоротыми погонами и знаками отличия, предоставленная ему из самых глубин подтопленного складского помещения, не грела и отдавала запахом кислой капусты, так некстати напоминая и о тюремных заключениях, и о призраках отчего дома. Перевернувшись на продавленной кушетке, Северус приподнялся на локтях, медленно подкурил от стоящей на сколоченной из ящиков тумбе керосинки и пустым остекленевшим взглядом уставился в трепещущий от порывов бури полог палатки, за которым, несмотря на непогоду, слышались громкие зычные окрики и редкие выстрелы.       Он предпочитал не смотреться в зеркало. Три месяца, прошедшие в вынужденной разлуке, казалось, заставили его постареть на несколько десятков лет и примерить на себя шкуру одного из разрушителей миров. Хвалёная выдержка подводила, как подводил некогда трезвый и ясный ум, стоило ему с первым, отдавшимся эхом, отзвуком почтового рожка подняться с походной постели, ощутив босыми ногами стылость земли, провести ладонью по неаккуратно отросшей бороде и, смирившись со своей участью, медленно натянуть грязно-зелёный китель. Коллинз поскупился, не желая отдавать и толику бразд правления своему названому брату, потому на его рукаве красовалась потрепавшаяся нашивка бригадного майора. Стоило ему, сменившему потёртые оксфорды на грубые армейские сапоги, выйти на утреннее построение, как внутренности скручивались в узел, и тянуло выблевать не только скудный ужин, полученный накануне, но и весь тот мрак и обречённость, что поселились где-то около солнечного сплетения в первый же день его пребывания в Богом забытых вересковых пустошах. Ещё никогда весна в этих землях не была столь холодна, и никогда ещё первоцветы не погибали в огне от залпов артиллерийских орудий.       Среди скопления сумасбродных юнцов с винтовками наперевес под натянутым брезентом их расположения, на ближайшие несколько недель, превратившихся в долгие и томительные месяцы, среди крепкой брани и нервного напряжения, покалывавшего затылок, он чувствовал себя чужим. До сих пор, в каждую из ночей, что были невыносимы для его измождённого разума, он задумывался над тем, почему его единственным ответом на ультимативное требование Коллинза был сухой кивок. Время публичной дипломатии, лозунгов и манифестов, по его мнению, прошло, и любое дело во имя Республики, павшей жертвой политической игры на плечи лжепрезидента, в ночной тиши содрогавшегося от далёких взрывов, должно было быть подкреплено кровью — его ли тёмной, потравившей любые амбиции мирного и независимого существования на корню, или британской — разницы не было никакой. Он должен был откупиться за внутренний страх, за опасение не сберечь самое прекрасное, что было в его жизни, потому со всей яростью и методичностью ежедневно перезаряжал винтовку на стрельбище, следил за перемещением имперских агентов и боевых экспедиционных частей на местности, спорил со связистами, в который раз, за недостатком образования и подготовки, неверно растолковавших перехваченный радиосигнал, и только тяжело сглатывал, слыша из уст обрюзгшего, расслабленного, чувствовавшего себя в своей тарелке Коллинза одну-единственную фразу: «Ты делаешь недостаточно, Сев». Он был готов задушить его во сне, подставившись под трибунал, но с напускным спокойствием встречал его, разгорячённого вином и свиданием с любимой женщиной, притворяясь, будто не происходит ничего особенного.       Его скромное обиталище, не походившее на человеческое место ночлега, занимали пустые бутылки и стопки прочитанных вдоль и поперёк газет, успевших отсыреть. Типографская краска пачкала пальцы, всё тело дрожало от пробирающего насквозь холода, но каждое утро он с маниакальным упорством продолжал вчитываться в пестреющие передовицы, в немой злобе поджимая губы. Выпуск «Индепендент», датированный вчерашним числом, кажется, был закинут ему в палатку ещё несколько часов назад — этой ночью он спал крепче, чем обычно, разомлевший от выпитой накануне бутылки неразбавленного джина. Он клятвенно обещал себе не прикасаться к алкоголю, но его грааль, мерцающий на задворках сознания, словно ощущая всю его внутреннюю боль, покорно отводил глаза. Он позволял себе потерять контроль, потому что отныне не знал, что значит это слово. Вся его жизнь в последние три месяца подчинялась армейским командам, злорадной, полной отвращения ухмылке Коллинза и газетам, что каждый день всё глубже и глубже закапывали начавший разлагаться труп самой явственной из его мечт.       «Эхо партизанской войны.       События сегодняшних дней всё чаще и чаще напоминают населению нашей страны о событиях двадцатилетней давности. После того, как британская имперская машина понесла тяжёлое поражение во время Бурской войны, казалось, мы более никогда не услышим ничего о бунтовщиках, тайком поджигающих армейские склады и наносящих точечные удары по верховному командованию. По всей видимости, мы имеем возможность наблюдать зарождение определённого рода паттерна — ни Даунинг-стрит, ни Дублинский замок, а, значит, вся военная мощь, рассредоточенная на острове, не имеют возможности бороться с республиканским движением. Несмотря на то, что двадцать лет назад правящая партия была расколота по вопросу предоставления автономии колониям Южно-Африканского союза, относительное единение Коалиционного правительства Д. Ллойд Джорджа по вопросу отказа от наделения острова независимостью достаточным образом не сказывается на координированности действий армии. В воскресенье вечером, 21 мая, на дороге по направлению к г. Типперэри был убит глава имперского генерального штаба генерал Г. Уилсон. Уроженец Баллинали, Уилсон прославился во время Великой войны, в составе экспедиционных сил успешно выдержав оборону близ р. Марна в 1914 г. Во время работы Парижской мирной конференции Уилсон, являясь доверенным лицом премьер-министра, в составе Межсоюзнической миссии был направлен в Польшу для установления западных границ новообразованного государства. Несмотря на место своего рождения, Уилсон, закалённый в боях под британским флагом, всю свою жизнь показывал себя истинным юнионистом и пособником территориальной целостности империи. Вскоре после своего возвращения в Великобританию Уилсон, направленный для изучения и корректировки действительной обстановки на Ирландском фронте, был убит выстрелом в голову; подозреваемым удалось скрыться. По словам очевидцев, конвой, сопровождавший генерала Уилсона, приблизился к текущему расположению повстанческих сил. Их численность на сегодняшний день составляет около 10.000 человек, рассредоточенных по всей территории острова. Самопровозглашённый генерал армии Ирландского Свободного государства М. Коллинз несколько дней назад был замечен близ г. Типперэри в составе вооружённого отряда. Как отмечает наш корреспондент, республиканцы позволяют гражданским лицам эвакуироваться с занимаемых ими территорий, расстрелы мирного населения не подтверждаются. Местонахождение избранного президента Ирландского Свободного государства С. Снейпа остаётся неизвестным…».       Бранная речь заставила его оторваться от подрагивающей в пальцах газеты. Всё тем же пустым, затянутым поволокой усталости взглядом он скользнул по рослой фигуре, показавшейся за пологом, и тяжело выдохнул осевший в лёгких табачный дым. Подобные визиты, как он успел понять за проведённые здесь недели, не предвещали ничего хорошего. По всей видимости, прошедшая ночь не одарила Коллинза спокойствием — вид у него был помятый.       — Собирайся, Сев. Ты мне нужен.       — Почему ты не сказал мне, что Уилсон убит? — Он ощутил, как пересохло в горле, и глубоко затянулся, стараясь прогнать неприятное ощущение. — Они приблизились ещё на шаг и, даю тебе слово, направят в этот район все свободные силы. При всём уважении к твоим поразительным, — горькая усмешка исказила его лицо против воли, — военным способностям, у твоих щеглов никогда не хватит силы и смелости справиться с шотландскими стрелками. Если ты вдруг поймёшь, что не хочешь более подводить всех нас под неоправданный риск, то советую как можно скорее перемещаться на юг, к Корку.       — Оставь всё это. — Приложившись к откупоренной бутылке джина, Коллинз отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Вечно второй, тот, кто не в праве принимать решения. — Ты ведь помнишь, почему именно здесь оказался?       Признаться, Северус помнил плохо. Ему удалось провести в рукотворном раю всего несколько недель. Разомленный ласками, благословенной тишиной и единственным обществом, в котором нуждался, он не утруждал себя ни чтением корреспонденции, ни долгими беседами с прибывавшим пару раз Поттером. Он не сомневался, что действиями молодого человека движет отнюдь не желание отчитаться о настроениях, царящих в Ольстере, потому позволял ему скрыться с нимфой в саду, что уже не казался таким заброшенным. Он знал, что она, изнывающая от нетерпения, должна вновь, пусть и против воли, погрузиться в перипетии внутриполитической обстановки и восполнить недостаток общения с кем-то, кто всё ещё был лоялен к её спутнику, исключительно для того, чтобы суметь его обезопасить. Он ценил её участие и бесконечную заботу, но не позволял себе погрузиться в омут, спуск в который заколотил собственными руками… Вплоть до момента, пока взмыленный мальчишка, захлёбываясь словами и проглатывая окончания, не передал приказ того, кто считался сейчас верховным командованием. Он не знал, что скрывается за фразой о необходимости «прибыть в штаб», но едва ли представлял себе монотонное прозябание в пустошах без дела, без цели, в качестве объекта невысказанных насмешек. Майкл, едва завидев его у входа в расположение в привычном костюме-тройке, скривился, кинув что-то о необходимости создания «независимой комиссии». Состав её, впрочем, «независимым» отнюдь не был. По тем редким фразам, что бросал время от времени Коллинз, стало ясно, что входил в неё он сам, наделивший себя полномочиями главы — как будто бы могло быть иначе — Северус, а также Поттер в качестве представителя Ольстерского парламента, вынужденный носить зелёную повязку на руке и со всей силой сжимать лежащий в кармане мячик для сквоша после каждого услышанного выстрела, и несколько его людей, заслуживавших особенного доверия. Артур, находившийся в Дублине и выполнявший роль марионеточного правительства на месте, в последние несколько месяцев не посвящался во все происходившие события «ради сохранности и без того хрупкого здоровья». Вероятно, как думалось Снейпу, продолжавшему медленно затягиваться, он уехал к сестре на север, постаравшись скрыться от промахов, которые не смог исправить. Самого близкого себе человека, напротив, вытащить из объятий зелёного змея ему удалось, пусть и понеся колоссальные жертвы. Цель же создания новообразованной комиссии не была известна вплоть до настоящего момента.       — Ты нёс какую-то бестолковую плеяду пустых слов, как, впрочем, делаешь уже давно. Что-то о «необходимости соблюдения прав человека», «отчёта о военных преступлениях»… Тебе не кажется, Мик, что где-то твои благие намерения перестали сходиться?       — Если говорить кратко, то я, с твоего позволения, — он отвесил шутовской поклон, и Северус почувствовал, как нестерпимо зачесались костяшки, — обезглавил Гидру. Уилсон был самым результативным среди палачей имперского режима, к тому же считался человеком Ллойд Джорджа. Мы нанесли удар в самое сердце треклятой монархии, и ты, Сев, должен этому радоваться.       Не сговариваясь, посреди дикой и необузданной природы, чьё течение ненадолго смолкало лишь с пулемётной очередью, они вспомнили, как называли друг друга целую вечность назад. Сам Снейп чувствовал прилив этой неведомой силы, истинно мужской и приземлённой, закалявшей его вместе с таинственным пойлом, согревающим внутренности изнутри. Отпустивший бороду за неимением возможности здесь, в этом кишащем клоповнике, принять добротный душ и привести себя в порядок, он вновь стал напоминать чудовище с гравюр Доре, кельтское божество, спрятавшее в камень все свои чувства и, казалось, саму душу. В нём медленно, с каждым проведённым днём, но накапливались злость и ярость, а ладони всё чаще и чаще сжимались в кулаки. Он одичал, сменив броню мифического героя на гнилостное обличие.       — От тебя было бы больше толку, если бы с тридцать лет назад ты уделял лекциям отца Батлера больше внимания. — Смяв окурок в кулаке и не почувствовав, как раскалённый пепел коснулся огрубевшей кожи, он стал медленно натягивать грязно-зелёную форму — знак того, что он всегда будет вторым. Даже здесь. — Отруби Гидре голову — на её месте вырастет ещё три. И всё же, о благих намерениях…       — Нам стало известно, что недалеко отсюда, в Банше, у британцев был расквартирован небольшой корпус. Человек двадцать, может, двадцать пять. Деревушка, сам знаешь, небольшая, места там немного, потому расселили их прямо по домам. А после того, как Уилсон — и гореть бы ему, неправильному ирландцу, поправшему честь всех поколений, что боролись за свободу до него — попался нам под руку, они спалили её дотла. Вместе… вместе со всеми жителями. Нам стоит съездить и посмотреть, как в действительности обстоит дело, и, по возможности, придать его огласке. Что пишет «Индепендент»?       — Остаются бесстрастными наблюдателями. Их право. Они хорошо помнят закон о реквизиции, а никакой уверенности в том, что мы выиграем войну, у них нет… Ни у кого нет, Мик. — Желая пресечь новый виток спора, он отвернулся от напрягшегося Коллинза. — Если уж и придавать подобные события огласке, стоит делать это через Артура.       — Я приму в расчёт его былую публицистическую деятельность и широкую связь в адвокатских кругах, но будем честны, Артур — немощный старик, не способный более принимать решения…       — Ещё хоть слово, и я задушу тебя. — Ледяные нотки, прорезавшиеся в его поразительно спокойном голосе, заставили Майкла широко ухмыльнуться и многозначительно покачать головой.       Для него, похоже, не стал секретом тот факт, что в матёром социалисте Северус сумел найти фигуру заботливого и участливого отца, отца, которого у него никогда не было. Они не раз подводили друг друга, и он не мог сказать, что чувствует к Артуру что-либо, отличное от уважения и доверия, но незримая нить, протянувшаяся между их столами в отделении на Энфилд-роуд, связала их гораздо ближе, чем он мог бы предположить.       — …Потому эта задача ложится на твои плечи, Сев. На том собрании ты сказал, что будешь стараться минимизировать потенциальный ущерб, и это хорошая возможность претворить слова в жизнь. Нет, нет, не стоит, я и так знаю, что ты в корне не согласен с подобным решением. — Поднятой ладонью Коллинз успокоил его, сделавшего несколько резких шагов навстречу. По всей видимости, он осознавал, что ярость, скопившаяся в брате по духу и крови, рискует вылиться на него с головой при единственной неправильной формулировке. — Но выбора у нас нет. Сокрытие собственного местоположения в условиях, когда в Дублине тебя и след простыл, кажется мне пустой тратой времени. В свою очередь, можно постараться… привлечь внимание твоих влиятельных заокеанских покровителей.       — У меня нет никаких чёртовых покровителей, Мик, и тебе прекрасно об этом известно. — Стараясь скрыть тревогу, подступившую к горлу жилистым комком, он вновь потянулся к портсигару. На те несколько мгновений, пока он давал жизнь новому оранжевому огоньку, в палатке воцарилась тишина.       — А вот тут ты неправ. Чего стоят только подменившие смету в Тринити секретари, на деньги которых ты безбедно существуешь и по сей день…       — Я не могу. Это вопрос не моего положения и не моей безопасности, но я не могу. И я прошу тебя вновь, как просил уже несколько раз, но позволю себе воспользоваться благостной обстановкой первого за долгие недели обстоятельного разговора, предоставь мне автомобиль.       Дикая, необузданная сила крепла в нём с каждым днём не только из-за воистину спартанской обстановки, грохота гаубиц и бесконечного непрекращающегося топтания сотен подошв, превративших буйные плодородные почвы в выжженные пустыри. Он ощущал, как передвигается по венам кровь, подгоняемая бешеным биением сердца, как пустота застилает взгляд от строжайшего запрета на личную переписку, перегружавшую сеть связных, от невозможности ощутить аромат её волос и кожи, прочувствовать нежные, полные невысказанных надежд прикосновения. В минуты наивысшего одиночества, которые он вновь проживал здесь, сроднившись с канувшим в лету политическим эмигрантом, ему казалось, что девочка, его девочка, смотревшая на него с поклонением и покаянием, рассеялась в утреннем тумане. Ещё никогда в своей жизни он не был так близок к провалу, к разрушению собственных ветряных мельниц, выстраиваемых с таким упоением на протяжении десятилетий, как в момент осознания, что всё его существо мыслило, дышало, жило, пока жила она. Боль, единственная правильная боль, растекавшаяся от груди по всему телу, была сумасшествием — такой ему и мыслилась любовь. Он позволил себе усмехнуться лишь раз, когда понял, что это чувство затмевало собой всё, и прежде всего, пришлое в прошлой жизни, а оттого неправильное, влечение к другой женщине.       Крепла и его ярость по отношению к Мику. Счастливец, знавший, что не проживёт дольше отведённого срока — так, будто был на короткой ноге с самой судьбой — он не беспокоился ни за себя, ни за ту, с которой был обручён. Судя по тем обрывкам фраз, что ему доводилось слышать, а также практически ежедневному лицезрению поразительно ошалевшего Коллинза, он предполагал, что Маргарет поселилась где-то на окраине города. Двадцать минут езды на «Форде» без крыши — старичке-пикапе, прибывшим из Штатов во время Великой войны и проданном за бесценок из-за неисправности со сцеплением — и он мог называть себя счастливцем. Именно им он и был в его глазах, а потому любые разговоры о девчонке, заводившиеся, стоит отметить, всё реже и реже ради сохранения хрупкого, но перемирия, прерывались после нескольких однотипных фраз.       — Нет, Сев. В любую минуту нам может понадобиться средство для транспортировки раненых. — И снова одно и то же. Слова, набившие ему оскомину, тонкой иглой словно впивавшиеся под ногтевую пластину, чтобы он задыхался от внутренней боли. — К тому же, ты до сих пор не соизволил сообщить мне, где она.       — И не сообщу.       — То-то же, — Майкл неприятно осклабился, — спрятал бедную девочку, у которой впереди вся жизнь, в темницу. Хороший же ты ухажёр, Снейп, иного и ожидать от тебя нельзя было.       — Молчи…       — Я имею право говорить всё, что думаю, ты, дерьма кусок! — От резкого голоса бравого полевого командира на мгновение заложило в ушах, но Северус не пошевелился. Ему было прекрасно известно, что если Мик решился перейти на крик, то он явно терял хватку. — Потому что я был с ней, когда она только приехала сюда, нищая, вынужденная якшаться с пьянью, единственным развлечением которой было сказать ей слово-другое, чтобы заставить покраснеть! Знаю, что я не доглядел, она имела неосторожность влюбиться в такую же пьянь. Но она мне названная сестра. И если ты думаешь, что я не узнаю…       — Но ведь до сих пор не узнал. — Он позволил себе маленькую, но столь приятную вольность — выдохнуть облачко пряного табачного дыма прямо ему в лицо, зная, что он не сдюжит, что не рискнёт связываться с тем, кто вышел словно из времён бурной молодости — злой, полный яда до краёв. — А, значит, шайка твоих идиотов не столь уж ценна, как тебе кажется.       — Три минуты, Снейп, и не заставляй меня ждать. — Напоследок плюнув на земляной пол расположения, Коллинз вышел.       Пышущей столь же сильной яростью, он сорвался тут же на первого попавшегося юнца, выронившего, судя по звуку, из рук несколько пустых бутылок. Северус, примирившись со своей участью, рассмеялся в предрассветный холод опустевшей палатки — пусть и вечно второй, но тот, с кем ещё приходилось считаться. Мысли о том единственном, что могло спасти его от вновь накатившего, несмотря на сгусток прожигавших нутро эмоций, безумия, были оставлены на укрытой посеревшим от влаги и грязи бельём кушетке.       Очнулся он, казалось, лишь спустя сотню, тысячу лет, когда, подобный каменному идолу, позволил себе втоптать в стылую землю истлевший до фильтра окурок и сдвинуться с места вслед за разрозненной группой мужчин, осматривавших окружающий пейзаж с неподдельным интересом. Он всё ещё плохо понимал, почему находится здесь, среди моря вереска, в крошечной деревушке, брошенной на божественный произвол. На подходе к ней пахло горелым, а дождь, не прекращавшийся уже несколько дней, тушил последние из оставшихся пепелищ. Шесть человек, пятеро — вооружённых до зубов, с винтовками наперевес и пущенными поперёк груди патронными лентами, и один — спрятавший руки в карманы безразмерной армейской шинели, медленно перебирались от дома к дому, замирая перед каждым не дольше, чем на несколько минут. Среди потемневшего камня, а чаще — проломившихся деревянных перекрытий, было трудно отыскать что-то хоть сколько-нибудь ценное, способное объяснить ему всю горечь происходящего. Похожий на Чистилище, в котором единственным звуком был мерный стук дождевых капель, окружающий пейзаж, покрытый копотью, пеплом и тёмными бороздами, лишь подкреплял его неприятие, осевшее плотным комком чуть ниже кадыка. Уголки глаз за залитыми дождём линзами очков стало пощипывать, и, не удержавшись, он несколько раз глухо откашлялся. На мгновение показалось, что в повисшей — мёртвой — тишине грянул выстрел. Обернувшийся через плечо Коллинз резким движением взвёл «Томпсон», направив дуло в его сторону, и раздражённо поджал губы. Северус даже не пошевелился — не в первый раз за прошедшие три с половиной месяца ему приходилось оказываться под прицелом брата по духу и крови.       — Ar mhaithe Le Dia, foghlaim faoi dheireadh a bheith níos ciúine. Cé a fhios cé mhéad Sasanach eile atá anseo.       — Признай, Майкл, хлопот было бы гораздо меньше, если бы ты выполнил, наконец, мою просьбу.       Земля скользила под подошвами армейских сапог, и Северус понял, что, если он пробудет в этом забытом всеми святыми селении ещё хотя бы полчаса, ноги вымокнут насквозь. Проходя мимо Коллинза, он не удержался, хотя толчок плечом вышел не таким сильным, как предполагалось изначально. Пускай так, но этот ублюдок должен был прочувствовать хотя бы толику того раздражения, что наполняло его душу. Раздражал его гэльский, что явно не практиковался со школьных времён, а сейчас стал частью обыденной повседневности, и, он был уверен, отец Батлер согласился бы с тем, что Мику Коллинзу не достаёт благозвучия и твёрдости окончаний. Раздражал извечный парад ряженых в грязновато-зелёной военной форме, неудачно перекроенной из остатков, найденных на британских складах — ещё ни одному из тех, кто отныне именовался солдатом армии Ирландского Свободного государства, она не подошла по размеру. Раздражала его и сама необходимость быть здесь, следить за попытками Коллинза воспитать из юнцов, большинству из которых не было и двадцати, новое прусское юнкерство.       Снейп ненавидел себя за невозможность оказать хоть сколько-нибудь значительное сопротивление. Отголоски совести, молчавшие все эти несколько месяцев, тревожно завозились близ солнечного сплетения — сам виноват, сам подписал ту треклятую прокламацию, озаглавленную, как и подобает, «О спасении и защите государства». Подписал, не удосужившись даже прочитать, а сейчас, столкнувшись лицом к лицу с последствиями, готов прослыть трусом и сбежать при первой же возможности. Любой достойный руководитель на его месте попытался бы создать видимость баланса власти, — подбадривал солдат, половина из которых, воспитанная в деревенских школах, с трудом могла бы прочитать название бумаги, из-за которой вынуждена скитаться, неприкаянная, по бесконечным просторам острова. Любой достойный руководитель или выше — достойный мужчина — выбил бы из Коллинза, ставшего явным соперником, своё право на обладание, не поскупившись на кровь. Снейп вряд ли мог назвать себя сильным мужчиной. Переживший подобие перехода через пустыню, он потерял слишком многое, чтобы трезво оценивать свои слова и поступки, а потому вынужден был, недвижимый, стоять под прицелом «Томпсона» и вдыхать удушливый запах горелой плоти. На мгновение, ничтожную секунду ему показалось, что подобным запахом отдаёт его собственное нутро.       — Сad a deir tú anois? Go bhfuil an fhianaise go léir ar fail.       — Доказательства чего, Майкл? Пока всё, что я, да и достопочтенные джентльмены видим перед собой — горсть углей. Это могло быть всё, что угодно…       — Labhair an teanga chéanna liom, a mhadra Giúdach!       — …Поджог, несчастный случай, оставленный на ночь очаг.       Северус заметил, что оскорбления, бывшие для него ещё несколько лет назад сильнейшим из ударов, более не заставляют кривиться, не оставляют тяжёлого осадка на душе, нужды выслужиться, доказать, что подобное обращение не более, чем повод для полупьяных пересуд и сборник стереотипов. Одиночество и вынужденное затворничество — один среди многих — всё больше и больше роднили его с человеком, спрятавшимся за дверьми конуры на Энфилд-роуд. Или, быть может, это было лишь признаком подступающей старости.       — Я буду говорить с тобой на том языке, на котором сочту нужным. В любом случае, — кивком головы он подозвал ближе мальчишку, продолжавшего натужно сжимать левую ладонь в кулак, — мистер Поттер, как человек, обладающий более глубокими познаниями, чем мы, способен пролить на ситуацию необходимый свет.       Несколько минут они вдвоём молча наблюдали за перемещением молодых людей по выжженной земле. Подобные шахматным фигурам, они двигались хаотично, то вскидывали головы, словно стараясь уловить малейшую перемену ветра, то наклонялись ближе к потемневшему грунту, касаясь кончиками пальцев выбоин и колей.       — Я думаю, — голос Гарри подрагивал. Для человека, уже переживавшего столь разрушительный опыт, он держался крепко, когда старался перекричать неровный бой дождевых капель, но не мог, как и сам Снейп, совладать с тлевшей в глубине тёмной субстанцией, — недалеко отсюда, в миле, быть может, работала гаубица. Судя по колее, не больше тридцати шести миллиметров. Я понимаю, — и всё же ему хватило смелости прервать Майкла, уже видевшего перед собой не истинную картину, а мираж, что потакал его собственным надеждам на мировое сострадание, — калибр кажется небольшим, но били зажигательными снарядами. После того, как всё закончилось, её протащили через деревню. Гаубицы большего размера доставляют поездами, до ближайших железнодорожных путей около двух часов езды на автомобиле. Всё закончилось, судя по мягкости грунта, около двух дней назад… Но я могу ошибаться из-за дождя.       — Лучше бы тебе не ошибаться, мальчик. — Он почувствовал, как клокотал от злости — и эту злость он мог понять — Коллинз, видел, как, растерянный, он подошёл ближе к разрушенным постройкам. Несправедливость и жгучая боль должны были застилать взор, он сам должен был пролить слёзы над невинно убиенными, над очередным шрамом, что годами, десятилетиями будет белеть на его родной земле, но был поразительно спокоен. Так стремящейся предотвратить подобные надругательства, Северус поддался маниакальной пассивности и только глубже затянулся, щёлкнув кончиком языка о нёбо. За сегодняшний день это была двенадцатая папироса. — Подобные… зверства непростительны. Tuarascáil a ullmhú.       — Прошу прощения, мистер Коллинз, я не совсем…       — Дьявол! Хоть кто-нибудь из тех, кто в Дублине гордо зовёт себя патриотом, способен меня понять?       — Остынь. — Он вмешался и, пусть и заслужив в свой адрес полный пренебрежения взгляд, крепко сжал его плечо. — Парень вырос в Ольстере и отслужил в британской армии, нужно быть к нему чуть более снисходительным.       — Нам стоит осмотреть дома… Вернее, то, что от них осталось. — Нет, он не имел права более называть его мальчишкой. Не отозвавшийся на столь же болезненные, как и для него самого, слова Коллинза, молодой человек задумчиво протирал от капель стёкла очков. — Тот опыт в британской армии, о котором упомянул мистер Снейп, дал мне понять, что распределённые в части младшие офицеры не всегда бережно обходятся с документацией. Если какие-то бумаги остались, это может существенно помочь нашему делу.       Не сговариваясь, они пренебрегли одним из основных столпов любой полевой операций и разделились. Словно в забытьи Северус переходил от одного сожженного каркаса к другому, стоял под непрочными перекрестиями балок, полной грудью вдыхая отравленный, мёртвый воздух. С трудом он мог представить, что ещё несколько недель назад, вероятно, эта деревушка пульсировала в диком течении жизни, что узкие её улочки, проложенные под ширину господского конного экипажа, изгибались в причудливом танце вместе с многочисленным людом, их наводнявшим. Забытый всеми уголок, который не сыскать на карте, переходивший в течении множества веков из одних рук в другие, но продолжавший, вопреки всему, единым порывом оживать после воскресной мессы. Прижавшийся плечом к покрытому золой остатку стены, он погрузился в размышления. Какова вероятность, что в нескольких милях от его рукотворной Итаки, земли, где он был полноправным хозяином, любимым и единственным мужчиной, не выстрелит глухо гаубица? Что в их саду, что с первого же дня стал медленно превращаться в оазис, не будет разбит штаб? Что его девочка не станет действительной жертвой, не отдаст жизнь за его собственные амбиции, казавшиеся в этот миг столь… мизерными? Мысли о ней отравляли, принося желанный покой.       — Duine anseo! Déan deifir!       Казалось, он очнулся спустя целую вечность, потерянный, всё столь же отрешённый, с возникшим перед глазами миражом о единственной, что имела значение, когда услышал в нескольких десятках метрах от себя бранную речь. Поттер, поскользнувшийся в грязи, хрипло зарычал, взводя винтовку, словно и в нём пробудилась та личность, которую он не хотел показывать Коллинзу. Издалека Северусу было заметно, как мужчины обступили находку командира кругом, медленно и осторожно сужаясь, почти что соприкасаясь плечами. Звук поднимаемого затвора отозвался в пустоте эхом прежде, чем подошёл он, опасавшийся худшего.       — А вот и то, о чём я говорил. — От глухого удара раздался стон, тонкий, измученный, словно жертва Коллинза, попавшая в ловушку, уже перенесла все причитающиеся муки. — Я был уверен, что с кем-то, но мы столкнёмся. Говори, чтоб тебя! Говори, пока я душу твою не вынул!       Удар приклада, столь же глухой звук, сопровождаемый треском. Распростёртое тело в той же грязно-зелёной форме, перекроенной, правда, на несколько иной манер, содрогнулось. Бледное лицо заливала кровь из рассечённой брови. Зарываясь в землю ногтями, несчастный пытался отползти за нетронутые огнём коробки с провиантом, служившие ему укрытием, но, не в силах совладать с мощью бывшего чемпиона Британских островов в среднем весе, поддался, срываясь на всхлип.       — Пожалуйста… — Язык, став безвольной мышцей, не слушался его. Не способный говорить от обилия крови во рту, он перевернулся на бок, тяжело дыша. — Я ничего не знаю… Я… Я не смог выбраться из-за проломившейся крыши, они оставили меня тут.       В груди Северуса что-то оборвалось, стоило ему, продолжавшему стоять на расстоянии нескольких шагов от вынужденных палачей, увидеть его лицо. Серо-стальные, глубоко посаженные глаза, прокушенные, дрожащие от боли и холода губы, непослушные вихры тёмных кудрей, прилипшие ко лбу, а бледная кожа, слишком бледная, но столь характерная для молодого городского жителя, проводившего большую часть своей жизни либо за ученическим столом, либо в родительской конторе, разукрашена гроздьями гематом. Он был молод настолько, что вполне бы мог быть его сыном… Потерянный, столь же одичавший среди верескового моря, жертва не только Коллинза, но и всей этой чёртовой партизанской войны.       — Врёшь, ублюдок! Говори, куда они пошли. — Фраза Мика оборвалась на полуслове. Его неуклюжий под воздействием внешних сил шаг назад мог бы показаться даже комичным. — Не смей трогать меня, Снейп, пока я с ним не разберусь!       Но Северус не разжимал ладони, стальной хваткой сжавшей ткань армейского кителя чуть ниже плеча. Дыша столь же тяжело, как и мальчишка, в испуге переводивший взгляд от одного направленного дула к другому, он проговорил едва слышно:       — Забери его в лагерь, накорми, позволь помыться и отпусти. Он видел слишком многое, чтобы иметь возможность сопротивляться.       — Ты что, совсем с ума сошёл? — с губ Мика сорвался нервный смешок. — Это же чёртова раковая опухоль на наших телах. Всё дело в том, когда именно я его убью — сейчас или через несколько минут.       — Ты же понимаешь, что это не выход. Что ты медленно, но сам становишься похож на тех, кого презирал на протяжении всей своей жизни. Тот Мик, которого я знал, поступил бы правильно.       — Правильно для кого? Для беглеца-предателя, что больше двух десятков лет увивался за шлюхой и стал единственным, кому она давала с неохотой? Пусти меня, Снейп!       — Если сделаешь то, что собрался, станешь для меня не более, чем ещё одним хорошим кандидатом для пополнения британской охранки по ту сторону решётки. Не совершай ошибку, Мик, довольно с нас всех бессмысленных жертв. Я прошу тебя.       — Опусти меня, сволочь, иначе станешь следующим!       — Прошу, Мик.       Он разжал ладонь, чтобы спустя секунду, мгновение, растянувшееся на всю оставшуюся жизнь, услышать короткий сдавленный вскрик, натужный кашель, попытку отплеваться, невнятное мычание.       В повисшей — мёртвой, отныне и навсегда — тишине грянул выстрел.       — Вот сука, — Майкл рассмеялся, тряхнув головой, словно старался стереть из памяти вид размозжённого черепа и стремительно окрашивающей в ещё более тёмный оттенок землю крови, — он мне форму испачкал. Как знал, что в голову стрелять будет не лучшей затеей.       И, с силой толкнув плечом Северуса, так, что тот, не устояв, подобный безвольной тряпичной кукле, отошёл на пару шагов назад, направился к оставленному на подъезде к деревушке пикапу, закуривая.       Кожа мальчишки, которого теперь никогда не опознают, которому суждено провести остаток вечности в безымянной могиле или истлеть здесь, в Чистилище, так и осталась бледной. Изувеченное, извращённо уничтоженное тело. Трое из убитых были детьми…       Словно в трансе, оказавшийся посреди самого жуткого из своих видений, он медленно шёл по продавленной шинами колее рядом с Поттером. Дрожащий, закусывающий губы, юноша бросил лишь одну фразу, ставшую последней из тех, что будут сказаны в отныне несуществующей деревушке Банша:       — Я вспомнил о Западном фронте.       Виной тому были не уничтоженные дотла дома, не опустевшие улицы, даже не пленный, первый из множества тех, которых они увидели своими глазами. Выстрел, ставший набатом, разделивший жизнь — а сколько их было, этих выстрелов? Сколько ещё папирос выкуривал его брат по духу и крови так, будто не произошло ничего значительного? В их жилах текла одна кровь, благословлённая над могилой его матери… Испачкает ли она его форму? Две фигуры, пошатывающиеся посреди опустившегося тумана, как призраки, не пытались найти ответы. Омывший их лица, ставший безмолвными слезами дождь затих.       Аккомпанементом поездке стала навязчивая мелодия, из раза в раз насвистываемая Коллинзом. До лагеря они добрались молча — Северус лишь поджал губы, осознав, что портсигар опустел.       Не сумев совладать с внутренним ознобом, накатывающим волнами, он добрался до своей палатки, судорожно растирая плечи. По пути попадались молодчики, принявшие лишнего в отсутствие командира и строгого контроля, переносящие на открытый воздух длинные обеденные столы. Первые за несколько недель проблески солнца, бликами игравшие на линзах очков, не сумели принести ему покоя, потому, спрятавшись за пологом, Северус приложился к початой бутылке джина, в ночном неведении оставленной выдыхаться. Пламенная жидкость не согрела, как он смел надеяться, только скрутила внутренности в ещё более тугой узел, заставив безвольно опасть на сбитую походную постель. Он не знал, на который срок видения сегодняшнего дня овладеют его рассудком, и только лишь едва слышно выдохнул, растирая виски. Ноющая головная боль, вечный спутник всех его неудач, вернулась с новой силой, каждый спазм вынуждал крепче жмурится. Он просидел так, полусогнутый, старающийся нормализовать дыхание, подобный «Мыслителю» Родена, вероятно, чуть дольше века… Но вновь откинутый полог, принёсший следом за собой едва ощутимое дуновение ветерка и юный мальчишеский хохот, вернули его к жизни, разрушая каменное обличие. В тот самый миг конечная цель любого из его погружений в лабиринт сияла со всей своей силой.       — Я беру автомобиль, Коллинз. И не могу сказать, когда вернусь и вернусь ли вообще.       — А что так? — Пыхтящий папироской, перенявший юность от своих подопечных, Майкл вновь напоминал ему того сумасбродного, пылкого, но честного юношу, с которым он когда-то имел счастье быть знакомым. Лишь когда тонкая струйка дыма приковывала взгляд к его рукам, Северус понимал, что орудие, которым прежде он так залихватски нокаутировал своих соперников, обагрено кровью. — Я понимаю, что с годами… отсутствия здесь привычка брать передышку пустила в тебе корни, но сейчас не та ситуация, Сев.       — Я всё сказал.       — И что же, — он подошёл ближе, расстёгивая ворот кителя, и глянул на Снейпа с отцовским снисхождением, — стало последней каплей? Или о потерях в численном составе принято нынче докладывать напрямую Тюдору? Молчишь? Молчи, Сев, но мне всё давно о тебе известно. Слишком давно, чтобы я смог ошибиться в своих предположениях. Мне даже не потребуется следить за тобой.       Эта фраза стала тем, что он сам желал услышать. Значит, его единственное убежище останется нетронутым, значит, оно, сокрытое тонким кружевом главной из тайн, что доводилось ему хранить, не подвергнется вторжению. Среди всего безумства этой войны подобное можно было считать наивысшей из наград.       — Куда ты собрался, Сев?       — Ты не склонен верить собственным словам? По-моему, дальнейший мой маршрут вплоть до Дублина доподлинно тебе известен, ровно как и имена всех высокопоставленных персон, с которыми я буду иметь честь встретиться. Это несколько… нарушает течение тех дел, которые я сумел наладить в Штатах, но я ведь склонен менять господ. — Северус ухмыльнулся. — Эмигрант, а значит, лавочник и торгаш.       — Когда ты волнуешься, Сев, то начинаешь говорить слишком мудрёно. Я помню, какую чепуху ты плёл мне, когда собирался прогуляться со своей карманной шлюшкой… Только вот что я тебе скажу: не подумал ли ты хотя бы на одно несчастное мгновение, что в то время, пока ты прозябал здесь, как обуза, не умеющий правильно держать в руках оружие, один из тех, кто навещает её раз в неделю, уже занял твоё место?       Коллинз всё понял. Вскинувший голову старый друг смотрел на него с такой болью, что будь он чуть более чувствительным, в груди бы засаднило. Его единственная не затянувшаяся рана — он не посмел бы тронуть память Эйлин, всегда относившейся к нему с добротой и толикой сочувствия — предстала перед ним в самом уязвимом из своих обличий. Сев всегда, сколько он его помнил, был собственником. Возможно, всему виной была попытка всеми силами отвязать от себя висевшее грузом родительское наследие — кочевники, скитальцы, пришедшие на его, Коллинза, благостную землю, окроплённую его кровью, только ближе к концу своей жизни даровали своему сыну невнятную родословную и столь же невнятное детство. Черта первого осевшего поколения была выскоблена на его внутренностях особенно отчётливо — пусть думают, что хотят, но Майкл, не знавший своего отца, привык считать мерой всех вещей именно того, кто даровал саму жизнь. Снейп был хваток по натуре, пробиваясь всюду с помощью одних лишь собственных сил. Лишние деньжата у него никогда не водились, а потому мог требовать с окружающих верности, а с того, что его окружало — постоянности. И он, Коллинз, знал, что побледневший, так нелепо выглядевший в поношенной шинели лжепрезидент Ирландской республики презирал и боялся в своей жизни лишь одного — посягательства на собственность. Измены.       — А что ты думал? Она чертовски хороша, я всегда тебе об этом говорил. Не даром же Поттер, твой милый маленький протеже, никудышный имперский вояка, краснеет в её присутствии и подрывается за мили по первому же её зову. Ты не достоин её, пышущую жизнью, и только детская наивность заставила Грейнджер связаться с тобой. Возможно, там, за океаном ты и попытался влезть к ней под кожу в той варварской манере, что так тебе присуща. Но нет, даже не думай, Снейп. Я никогда не поверю в то, что она тебя любит. Не принимай за своё то, что являлось лишь глупой и сумасбродной попыткой заменить ту, что тебе отказала. Ту единственную, что по-настоящему тебе подходит.       Он потерял хватку. Даже в ситуации, когда менее всего можешь ожидать первого и резкого хода от соперника, нужно напрячь корпус, чуть согнуть ноги в коленях, дабы не оказаться сбитым на землю. Тренировки времён юности, разделенной с этим обезумившим человеком, пронеслись перед глазами одной нескончаемой вереницей вплоть до того момента, пока он не почувствовал ещё один крепкий удар в живот.       Северус смотрел прямо на него, но не видел. Напоминавший скорее чудовище из детских сказок — перекошенное злобой лицо, налившиеся кровью глаза, разорванная рубашка и истошный грудной вой, вой раненного животного, но не человека — он набросился на Коллинза с новой силой, стремясь утащить следом за собой на пыльную землю. В ход шла любая возможность: удар ли коленом в живот, чтобы Мик, согнутый, не сумел бы отдышаться, кулаком одним, другим, заставляя его потерять равновесие и наконец осесть, растерянного и так не походившего на ту груду литых мускулов, за которой он с завистью наблюдал в свете ринга. У него было несколько секунд, Северус знал точно, до тех пор, пока он сам не окажется раздавленным. Он не чувствовал ни боли, ни усталости, пока нависал над ним — каменный идол — зажав шею согнутой в локте рукой.       — Отпусти меня, ублюдок! — Мик шипел что-то неразборчивое, пока не начал задыхаться.       И всё же не стоило поддаваться братским чувствам, след которых сегодня окончательно рассеялся. Северус понял свою ошибку довольно быстро: чуть расслабив руку, он в то же мгновение оказался сбитым с ног, с высоты собственного роста рухнув на землю и сильно ударившись затылком. Окружение стало забавно-угловатым, очки, чёртовы очки, ещё одна невинная жертва каждой из его ошибок, оказались отброшены куда-то в сторону. Когда раздался хруст, он подумал, что ставший неуклюжим, обрюзгшим Мик раздавил их подошвой армейского сапога, но ощутив, как горячая жидкость заливается в рот, заставляя закашляться, понял, что бесформенная груда коричневого цвета, в которую он вперился всё таким же диким взглядом — полевой командир, взявший его за грудки.       — Еврейская шваль! — Ещё один удар, хруст раздаётся снова. По всей видимости, до конца своих лет он проходит с кривой переносицей. — Предатель, подстилка чёртова! Твоя жизнь и гроша не стоит!       — Так убей меня. — Изо рта вырвался нечленораздельный звук, напоминавший бульканье. Он задыхался, захлёбывался собственной кровью, но нашёл в себе силы издевательски улыбнуться, глядя в одну точку. От вида его заалевших дёсен Мика передёрнуло, и он рухнул ещё раз, уже не стремясь подняться. — Убей, выполни свою дневную норму. Убей ту главную проблему, что раз за разом рушит твою жизнь, Мик, я не буду сопротивляться…       — Да заткнись ты! Заткнись, мать твою! — Бурая груда стала хаотично метаться по комнате, то и дело сбивая по пути скромные пожитки, задевая угол письменного стола, на скорую руку сколоченного из досок.       — …Но никогда, слышишь меня, никогда не смей даже упоминать их в одном предложении.       — Что за чёртово искушение влечёт тебя к ней, Снейп?! — Не удержавшись, Мик вновь обречённо взревел, ладонями упёршись в крышку стола. — Ты же понимаешь, что она на целую жизнь младше тебя. Дай девочке шанс… Ты не нашёл смелости жениться над ней, пока всё не пошло прахом, так имей же смелость отпустить!       Северус медленно, скривившись от боли, приподнялся на локтях и постарался сфокусировать взгляд. По всей видимости, в забытьи он пропустил несколько ударов по рёбрам, и теперь было тяжело дышать. Коллинз стоял к нему спиной, рукавом пытаясь остановить кровотечение из разбитой губы. Хороша работа, он оставил о себе напоминание, пусть и менее всего хотел этого делать. Тяжело сглотнув загустевшую слюну, что в который раз отдавала стойким металлическим привкусом, он прошептал в повисшую в палатке, в расположении, на всём острове, тишину:       — Если весь мир обернётся против меня с войной, её объятия останутся тем единственным местом, где я сумею ощутить покой.       Единственное, что имело значение. Он приотворил для убийцы, для разрушителя миров большего, чем он сам, для брата по духу и крови, для Малыша Мика, который во время первой их встречи спрятался за юбкой старшей сестры, дверь к Граалю. Его свет, ослепительный, манящий, промелькнул перед его взором всего на мгновение. В чём-то он был прав — Северус был собственником, потому готов будет умереть ради того, чтобы дверь никогда не отворилась.       Мик невесело ухмыльнулся, махнув рукой.       — Машину я тебе не дам, Сев. А дальше делай то, что, по-твоему, должно. — И, не прощаясь, вышел из палатки. Чёрт бы с ним. Ему следовало хотя бы умыться, прежде чем приказывать закладывать корабли, прежде чем иметь счастье лицезреть после стольких прожитых лет лик его собственной Пенелопы.       И Снейп выбрал задыхаться. Лёгкие горели огнём, а привлечь внимание потенциальных попутчиков было худшим делом — он чувствовал, как горела от удара скула, и нет-нет, но подтекала из разбитого носа кровь. В первые пересечённые тридцать километров он сам себе казался сумасшедшим. Какой доблестный муж, профессор высшей математики и статистики лучшего из университетов их страны, подпольный издатель будет крутить педали, проезжая одну деревушку за другой, приковывая взгляды к своей перешитой армейской форме? Затем, вероятно, он был на полпути от того, чтобы сдаться, остаться на ночь в Дрангане, чтобы завтра перед восходом солнца с новыми силами броситься в бой, но так и не сумел поддаться искушению. Он не чувствовал ног, и без того кривой руль подрагивал в его руках, когда он упрямо, видя перед собой лишь свет, совершал оборот за оборотом. Старый дурак, несчастный человек… Мысли о том, что, добравшись до своего приюта, он окажется нежданным гостем или, напротив, встретит пустоту, на удивление не посещали его. Впереди, на той петляющей среди вереска и просёлков дороге, была лишь нужда и пышущий жар Сверхновой. Он с остервенением отбросил от себя надоевший велосипед, буквально перевалившись через калитку, и тяжело задышал, упершись ладонями в колени. За обрывавшимися вдохами слышался шум воды и звон посуды. Дверь, как он заметил с противоположного конца дворика, что играл на сетчатке буйством красок — розы, гортензии, ирисы — была приотворена, но он не нашёл в себе силы сделать и шага, вторгаться в эту идиллию без разрешения, без явно высказанного одобрения.       Он никогда не любил рыжее чудовище, но в тайне его уважал. Поднявший хвост трубой, он перескочил через порог, пронзительно шипя, но покорно остановился на почтительном расстоянии. Стоящий в полусогнутом состоянии Снейп выглядел комично, словно в поклоне, а потому и четвероногий, не отводя от него взгляда поразительно жёлтых глаз — два немигающих янтаря — призывно заурчал и, обнюхав, перекатился на спину около его ног.       — Защитник… Ну, как она? — Присев на корточки, он ласково потрепал брюхо этого безобразного, чудесного комка неотёсанной шерсти, единственного напоминания о пабе, затерянного в переулках Бомонта. — Надеюсь, ты, Крукс, сберёг её для меня. За меня можешь не беспокоиться, — он хмыкнул в ответ на ставшее более громким мурчание, — найду тебе лучшую рыбу на всём побережье…       — Счастливец. — Услышав тихий голос, раздавшийся от порога, он не поддался искушению, не поднял головы. Выстраданное путешествие закончилось, но он не посмел видеть и края её юбки. Потерянный, одичавший, выброшенный, а не сошедший, подобно герою, к берегу чудесного острова. — Двое моих любимых мужчин…       Рыжик, напоследок обиженно мяукнув, исчез. Его окружила тишина, нарушаемая лишь звуком размеренных девичьих шагов. Она шла легко, словно по струнам его души, приближалась, пока не подняла мягким движением ладони его голову. В тёмных, как антрацит, глазах, впервые за всё то время, что они были знакомы, стояли непролитые слёзы. Она видела потухший огонь всех его надежд, пепелище, на котором была сожжена вера. Гермиона нежно касалась ладонью его скулы, болезненно опухшей и покрытой такой непривычной, колкой, неухоженной бородой, чувствовала, как неосознанно он льнёт к каждой ласке, как, скрытый в сумерках, осторожно привлекает её ближе, не позволяя прикоснуться к её телу иначе, чем к подолу домашнего платья.       — Ты устал, — мягко, но не терпя возражений, произнесла она, не отстраняясь, позволяя ему, подобно бродячему псу, прильнуть лицом к низу её живота, жадно ловя каждую ноту аромата, что был для него домом, лимонник и мёд, мёд и лимонник. — Котёл в ванной нагрет, ужин будет готов через несколько минут. Я… чувствовала, — голос её сорвался на полушёпот, стоило ему, коленопреклонённому, вжаться в неё, — что ты приедешь сегодня, что-то внутри подсказало мне.       — И что у нас на ужин, девочка?       Северус не отводил от неё взгляда. Нет, для неё он остался тем же всесильным политиком, гениальным математиком… любовником. Единственным любовником, потому что она принадлежала ему. Молодая, прекрасная, сошедшая с полотен мастеров эпохи Возрождения, только она могла во время столь бытовой, приземлённой фразы смотреть на него со всей любовью и нежностью, теми чувствами, за которыми он гнался всю свою проклятую жизнь. Она улыбнулась, несильно потянув тёмные пряди у виска.       — Говядина с фасолью. — И от столь же бытового, приземлённого ответа он стал самым счастливым мужчиной на земле.       Она ласково, не отнимая руки ни на мгновение, перевела его через порог их общего дома и медленно раздела. Ни словом, ни жестом она не показала, что её беспокоили появившиеся на рёбрах гематомы, его худоба, ставшая ещё более заметной, болезненный вид и усилившаяся дрожь в ладонях. Лишь коснувшись кончиками пальцев нательной рубашки, изодранной у ворота и покрытой разводами, она спросила, проведя ладонями по его груди:       — Чья это кровь, Северус?       — К счастью, моя собственная.       Он позволил себе усмехнуться, поведя плечами от вновь вставшей в памяти отвратительной утренней картины. Северус не желал, чтобы два мира, на грани которых он неумело балансировал, всё ещё надеясь на удачу, смешивались воедино. Его задачей было упрятать его от всех ужасов, свидетелем которых он стал по собственной глупости и недостаточной внутренней стойкости, и так будет всегда. Девочка всегда с точностью угадывала его настроения, а потому, хвала Господу, не стала расспрашивать ни о чём, что касалось бы предшествующих трёх месяцев, и помогла добраться до ванной. Предупредительная, добавившая несколько капель душистого масла, она позволила ему, бледной обнажённой тени, погрузиться в исходящую паром воду с головой, и только убедившись, что его глаза блаженно прикрылись, а дыхание выровнялось, неслышно покинула комнату. Он не знал, сколько пробыл там, словно в вакууме, смывая с себя порох, пыль, грязь, неумелое руководство, предательство на крови — его собственной, и на этот раз к несчастью, но очнувшись, словно после короткой полудрёмы, почувствовал, что сумеет выбраться самостоятельно. Махровые полотенца, которыми он, шипя, вытирал бледную, слишком бледную для здорового человека кожу, оставляли за собой едва заметный шлейф её запаха, который он хотел бы впитать, в котором хотел утонуть, забрав с собой в вечность.       Крукс, явно привыкший за эти месяцы к роли единственного хозяина, не покидал её не на минуту. Свернувшийся клубком у растопленного камина, он продолжал несколько недоверчиво оглядывать долговязую фигуру двуногого, что порой позволял себе слишком многое. Та, к которой он был привязан, в его присутствии становилась слишком мягкой, позволяя из раза в раз брать над собой верх, но сегодня он не чувствовал ни духа соперничества, ни опасности за её жизнь. Долговязый молча занял место во главе обеденного стола и с животным остервенением накинулся на еду. Северус знал, что в нём говорят те черты, что вросли в него под воздействием пробирающих до костей ветров и гула артиллерийских остановок, но не мог ничего с собой поделать: так уставший от извечной овсянки на воде, что призвана была «воспитать аскезу», он проглотил всё за пару минут и, разомлевший, устало откинулся на спинку стула. Гермиона не сводила с него взгляда, мягко касаясь покрытой морщинками кожи на сгибах фаланг, и только придвинула ближе стакан «Джеймсона».       — Я не очень люблю, когда ты пьёшь, но сейчас тебе это необходимо. Я не могу видеть твой померкший взгляд.       И он выпил, вновь благодаря её за проницательность, чувствуя, как сгусток, что затягивался в нём неделями, потихоньку, но рассасывается. Как благостен был дом… Мог ли он ещё год назад помыслить, что испытает в своей жизни нечто подобное? И Коллинз не догадывался, что в мыслях своих оказался прав — Снейп был собственником, и потому отныне не откажется от этого никогда в жизни.       — Ты бы не могла побрить меня? Там… не было нормальной возможности хоть как-то позаботиться о себе. Кругом только несколько палаток, гружёные обозы и бесконечная пустота, тянущаяся вплоть до горизонта. Я совсем одичал. — Признание прозвучало натужно и для того, чтобы попытаться скрасить ситуацию — он не мог отделаться от необходимости показать себя в лучшем свете, чем был сейчас, ошалевший, пьяный от её близости и невероятно слабый — выдавил из себя смешок. Пожалел, тут же коснувшись начавших ныть сильнее рёбер, и вновь поймал её взгляд. Подумать только, всего несколько месяцев прошло с тех пор, как они делили на двоих скромную лачугу в высотном кондоминиуме, постепенно преображавшую в его памяти видения далёкого прошлого. Всё она, все благие начинания исходили от её целительных прикосновений. Ещё несколько месяцев назад он, опасно обнажённый, не имевший более возможности исчезнуть, предстал на её суд, чтобы сейчас, наблюдая за тем, как она готовит воду и взбивает помазком пену с видом опытного цирюльника, понимать, что по собственной глупости потерял месяцы, годы, во время которых мог бы быть столь же болезненно влюблён. Они были знакомы почти шесть лет, и с первой же их встречи там, в тёмном алькове «Крайдемн», просивший «Гиннесс» и рюмку «Бейлиса», он мог открыть ей своё сердце.       — А что же Майкл? — Он позволил Гермионе, как и тогда, разместиться на своих коленях. Выражение её лица было слишком сосредоточенным для столь простого действия, и Снейп глухо рассмеялся. — Не шевелись, иначе пену придётся наносить заново. Никогда не поверю, что он столь лихо справлялся со всеми невзгодами, как, наверняка, всем об этом рассказывает. Он всегда казался мне похожим на тепличный цветок: выращенный заботливыми руками Мэри, он не мог не сохранить привитую с детства нужду в тёплой пище и чистой постели каждую ночь.       — Он и не пытался. Я ни разу не видел, чтобы он ночевал в пределах лагеря. Стоит, правда, отдать честь его выдержке — пьяный ли, бодрствовавший всю ночь по причинам, о которых я ничего не хочу знать, но он прибывал в расположение к шести утра, если не раньше. Маргарет снимала комнату в Типперэри, при желании он мог добраться до неё за каких-то полчаса.       — Я говорила тебе, Северус…       — И слышала, что сказал в ответ я. — И всё же, его власть над ней несколько перевешивала. Покорная, Грейнджер прикусила губу, пусть и глаза её потемнели от невысказанного гнева. — Я никогда не буду вмешивать тебя в это болото. Если мне и суждено из него выбраться, то я сделаю это самостоятельно.       — Я держала этот треклятый паб с четырнадцатого года, Снейп! И поимённо знаю всех тех, из кого Коллинз пытается слепить подобие армии. Гарри успел рассказать мне больше, чем я желала бы услышать.       — Поттер имел счастье видеть тебя каждую неделю, как и было условлено… В те моменты, когда он выруливал на просёлочную дорогу, я клял себя. Поразительно, но я не догадался раньше, что для того, чтобы обладать возможностью приблизиться к тебе, мне стоило лишь показать силу.       — Я не собираюсь знать, от кого меня пытается защитить этот идиот. Особенно в условиях, когда сам развязал эту жуткую, несправедливую бойню. — Северус тяжело сглотнул, чем заслужил ещё один тяжёлый взгляд в свой адрес. Ему было всё равно, царапиной больше, меньше, но в тот миг вновь неприятно заныло в груди.       — От человека, который не сумел развязать эту жуткую, несправедливую бойню. Которому не хватило смелости стать… пастырем для народа.       — Его религия — кровавая жертва, твоя же — свобода. Пусть некоторые трактуют эти понятия как одно и то же, но именно из-за них вы с ним вступили в бой друг против друга. Ты ведь понимаешь, Северус…       — Пожалуйста, Гермиона, не надо.       — …Что выйдет из него только один. Я знаю, что ты понимаешь, твои глаза никогда мне не врут. — Непредвзятый судья, главный в его жизни, вынес свой приговор. Единственно верный, он отгремел в его разуме набатом, заставив шумно выдохнуть сквозь плотно сжатые зубы. С его губ не сорвалось более ни слова, но кивком головы он позволил ей сбрить, наконец, так раздражавшую её щётку для обуви.       «Для того, чтобы не походить на человека, чьё имя отныне было проклятием в их мирке».       Остаток вечера он помнил плохо, потому не сразу осознал, что сидит, разместившись с ногами на небольшом диванчике у камина в одних только шерстяных брюках, самозабвенно почёсывая Крукса за ухом. Его Пенелопа расплывчатым видением, походившим на дымку, искрилась в танцующем свете языков пламени, поглощённая вязанием. Бесформенная куча шерсти по мановению её выверенных точных движений медленно превращалась в подобие свитера с высоким горлом — очередной подарок, что будет согревать его одинокими ночами. Почему-то он не сомневался, что ночей таких в ближайшем будущем его ждёт великое множество.       Северус прикрыл глаза. Треск камина, запах её волос, скрывающих их поцелуй от всего мира, солёный привкус молочного цвета кожи, который он чувствовал на своих губах, когда она, погружённая в негу, приникала к его тяжело вздымающейся груди. Великое множество… Он сделал глоток для храбрости и, отставив опустевший стакан на деревянные половицы, сказал, зная, что его тихий, скрывающий те чувства, о которых он не мог сказать напрямую, голос прозвучит, как выстрел:       — Ты нужна мне, Гермиона.       Не открывая глаз, он ощутил, как её губы прильнули к его впервые за все эти три месяца, показавшиеся вечностью. Но что такое вечность, когда он, притягивая горячее, единственно желанное тело ближе к себе, медленно раздевает её? Когда увлекает, покорную, в жадный поцелуй, изголодавшийся по каждому её вздоху? Когда первый стон, смущённый, словно он не знал её тело лучше неё самой, словно не видел, как она, дрожащая, изнывающая от желания — желания, что способен разбудить в ней только он, единственный, чьего ребёнка она готова выносить под своим сердцем — распростёрта на смятых простынях, отдаётся в опустевшем разуме эхом? Если вечность была столь сладка, он бы не покидал её. Утягивая за собой на ковёр из овечьей шерсти, ближе к огню, он видит, как в глазах, по цвету напоминающих солнечный свет, сияет любовь. Вот что было его маяком, путеводной звездой, сиянием Сверхновой, сжигающим заживо, тем, чему он был не в силах сопротивляться, растворившись в ней с первым осторожным движением бедер. Погрузившись в неё, Северус выдохнул — она готова была принять его всего, со всей болью и всеми прегрешениями, и будет готова принимать всегда. Вечность стала слишком пленительной.       Вечность стала ею самой.