Часть 4
25 мая 2021 г., 03:38
Сережа пересылает ему письмо на почту.
«Прости. Попало в общий ящик. Ты его указываешь, не свой личный? Думаю, это тебе».
Олег сомневается немного насчет этого невинного «попало». Но причин не доверять Сереже – как и секретов от него – нет.
Поэтому Олег отвечает коротким «да брось». Подумав, посылает вдогонку вежливое «спасибо, Серый» и кликает по письму.
Сережа обнаруживается в своем офисе.
Расставляет вокруг себя на столе банки газировки полукругом – виноградную и апельсиновую чуть ближе к локтю – закапывается в какие-то документы так, что только нос торчит из вороха бумаг.
Он вскидывает голову, когда Олег входит в офис решительно, трет глаза устало:
– У тебя перерыв? Сходим пообедать? Я бы слона съел.
Олег почти покупается на обезоруживающее предложение.
Почти.
– Ты читал письмо? – спрашивает он вместо ответа.
Сережа закрывается мгновенно, уходит в глухую оборону.
Сжимает губы в тонкую линию, подтягивает к себе кислотную апельсиновую газировку – не для того, чтобы пить.
Чтобы схватиться за ледяную банку и держаться.
– Нет, – говорит он честно. – Правда, не читал, Олег, – а потом вдруг упрямо, с вызовом. – Только адресата и шапку, когда пересылал. Можно поздравить?
Прекрасно.
В качестве адресата в письме указаны данные командира отряда Олега. С воинским званием соответственно.
И в этой чертовой шапке веселое «Не заскучал на гражданке, Волков?»
Олег подходит, Сережины бумаги сдвигает безжалостно в сторону. Ладонями по обе стороны от чужих локтей опирается.
– Сереж, – зовет он ласково. – Ну что ты успел напридумывать?
Сережа в свою газировку вцепляется так, что ясно становится – многое успел придумать, ох, многое.
– Где хоть? – бормочет он побелевшими губами, когда Олег руку протягивает, волосы ему за ухо заправляет бережно, успокаивающе. – Где на этот раз, Олег? Только не говори снова, что в тихом поселке и без оружия в руках. Я не куплюсь.
Ты и тогда не купился, думает Олег. Нежность горчит на языке.
Не купился, но не сказал.
– Куда направят, – Олег скрывать смысла не видит, Сережа все равно пробьет сам, взломает что-нибудь от злости и тревоги. – Алеппо или Дума, наверное. Такие вещи просто так не пересылают по почте, Серый.
Сережа дрожит так крупно, что и массивный стол, и рука Олега на его щеке дрожат тоже.
– Что, – повторяет Олег с нажимом. – Что ты напридумывал? Я ведь даже еще не согласился на контракт, Сереж.
Еще. Еще.
Сережа ускользает от чужой руки, хватается за свои бумаги, как утопающий за соломинку.
Олег видит на одном из документов очертания герба их детского дома – маленькую радугу и сцепленные детские ладошки под ней. И столбики, столбики цифр и подсчетов.
– Мне надо работать, – говорит Сережа глухо. – И тебе тоже.
Просит уйти.
Если собрался оставить снова, Волков, то вперед. Вперед и с песней.
Боевой.
Вот тебе разрешение и благословение.
У Олега во рту вкус железа.
Соленый и металлический.
Он кивает на документы в руках Сережи – получается рвано как-то:
– Это какой-то проект, связанный с нашим детдомом? Ты им помогаешь?
Сережа смотрит долго поверх своих бумаг, будто не может поверить, что Олег снова в атаку бросается.
Потом вздыхает.
– Я курирую Радугу, – говорит он просто. – Мы отстроили старое здание заново год назад. Сейчас у них достаточно средств, чтобы построить новый корпус.
Отвлекается, сам не заметив, лицо светится, сияет.
Олег любуется им всяким. Но таким – особенно.
– Знаешь, кто у них там сейчас директор? Татьяна Михайловна, помнишь ее?
Олег помнит – молоденькая совсем, волосы длинные, тяжелые, а руки такие добрые, что спрятаться в них хочется от всего мира.
– Она про тебя спрашивала: как мой Олежек?
Они с Сережей у Татьяны Михайловны любимцами были – у единственной.
Только она не высказывала Сереже по поводу рисования «голых баб» на уроках.
Только она могла произнести фамилию Боттичелли без ошибок.
Только она приносила раз в две недели Олегу припрятанное яблоко, которое они с Сережей потом под шумок на двоих делили – Сереже Олег чуть чаще кусать давал, конечно.
Олег помнит, как они последнее такое яблоко в детдоме едят.
Сережа кусает наливной бок жадно – будто это он тут маленький волчонок, а не наоборот – протягивает Олегу. Твоя очередь.
Олег из рук его послушно ест – Сережа следит строго, чтобы не жульничал, чтобы не пытался укусить меньше, чем хочет, и Сереже больше оставить.
– Когда мы с тобой разбогатеем, – говорит Сережа с набитым ртом. – То купим себе столько яблок, что их складывать будет некуда.
– И что потом с ними делать будем? – спрашивает Олег. Его Сережины мечты всегда завораживают. Особенно те, где «мы, мы с тобой, Олеж». У Сережи каждая мечта такая, справедливости ради. – Съедим?
Сережа пожимает плечами, яблоко снова протягивает – кусай, твоя очередь:
– Часть съедим, конечно. Часть – по детским домам развезем, да?
У Сережи на подбородке – яблочный сок, кисловато-сладкий, липкий.
Олег – вместо того, чтобы яблоко кусать, – губами яблочных подтеков касается, по-собачьи языком проходится, собирая.
Прикусывает зубами легко, не сдержавшись.
Вроде в шутку все, для забавы, но.
Сережа не смеется уже, дышит над ухом громко. Яблоко дрожит в его тонких пальцах.
Олег смущается тоже – и откуда что берется – горячим лбом утыкается Сереже в грудь, между острыми птичьими ключицами, гладит по руке неловко.
– Все, как ты скажешь, Серый, – бормочет он ласково. – Все, как ты скажешь, так мы и сделаем.
Со следующего понедельника добрую Татьяну Михайловну переводят в блок к малышне – хватит с шестнадцатилетними лбами возиться, не маленькие уже.
– Я сказал ей, что ты уже никакой не Олежек, а Олежище. Такой вымахал волчище в своей армии, – Сережа смеется, так тепло и нежно, что Олег готов ему прямо сейчас, в этом мажористом кресле пообещать, что ни по какому контракту никуда не уедет.
Но между ними это умоляющее Сережино «не надо», между ними это «еще не согласился» Олега.
Нельзя.
Сережа смеется сам с собой над «Олежищем», пока Олег в себе копается остервенело.
Смеется, а потом вспоминает.
Армия. Да.
Олег ждет честно, пока Сережа вновь замкнется, закопается в себе, отгородится от него.
Это будет справедливо.
Сам виноват, верно?
– Волков, – говорит Сережа, распрямляет в пальцах и без того ровные уголки бумаг бездумно. Олег чего угодно ждет – и штрафа за болтовню в рабочее время, и «уйди, пожалуйста», после которого только топиться разве что. – Олежище. Я через неделю туда собираюсь, ну, в детдом. Надо обговорить кое-что с Татьяной Михайловной. И ребят проведать.
– Здорово, – говорит Олег честно, и Сережа улыбается ему, улыбается так же, как в детстве, когда Олег кивал с умным видом на все рассуждения об искусстве. Значит, Олег снова не успевает какую-то суть ухватить. – Подарки им повезешь? Помнишь, как нам однажды какой-то благотворитель привез – киндеры с бегемотиками на всех и диски с мультиками.
– А телевизор-то у нас кассетный был, – смеется Сережа, подхватывая. А потом на вдохе. – Олеж, поедешь со мной в Радугу?.. Если будешь еще здесь.
***
– Это не учебная тревога, – говорит Марго ровно. Она никогда не спит, а значит, сонной просто не бывает. – Несанкционированное проникновение на подземную парковку. Олег нашаривает в темноте комнаты кобуру, закрепляет на поясе. Привычное ощущение холода оружейной стали под рукой пробуждает окончательно. – Марго, оповести ночную смену, – командует он. – Пусть окружают и будут наготове. Без меня – ни шагу. – Делаю, – успокаивающе звенит умный искин. – Ситуация на парковке – без изменений. – Хорошая девочка, – бормочет Олег благодарно. – Следи в оба, Марго. Офис Сережи – на пути к пожарной лестнице, пустой и темный, только автоматы с газировкой и снэками подсвечены мертвенно-голубым светом. Олег надеется, что Марго настроена оповещать о тревоге в здании только его и службу безопасности. Не Сережу. Зря надеется. С Сережей они сталкиваются у лифта, смотрят молча друг на друга. У Олега – тяжелая форма на плечах, жилет и оружие в кобуре. Сережа отважно мчится проверять, что не так в его любимой Башне, прямо как был, – в черной мягкой пижаме и со спутанными волосами. – Поехали, – говорит Сережа решительно, шагает к лифтам, и опомнившийся наконец Олег отпихивает его плечом – стой, стой, куда собрался, Серый. – Серьезно? Это моя Башня. Олег пожимает плечами: – Тогда уволишь меня после того, как я все разрулю, идет? И никаких лифтов в таких ситуациях, ясно? Господи, ты босиком? – Я заблокировала все лифты в здании четыре минуты назад по вашей просьбе, Олег, – подтверждает Марго бархатно. Сережа предсказуемо возмущается. – Почему она тебе это позволяет? – ворчит он. – Я… черт, правда босиком. – Вернись в офис, Сережа, пожалуйста. Он все равно топает за Олегом упрямым хвостиком до пожарной лестницы, но в ответ на твердое «не вздумай» все-таки застывает на площадке обиженно. Поджимает пальцы – ноги босые, мерзнут, видимо, на холодном полу коридора. – Волков. – Пожалуйста, – повторяет Олег моляще. Устремляется вниз – через две ступеньки – и слышит, как Сережа за его спиной со вздохом захлопывает дверь на лестницу. У страха глаза велики, думает Олег мрачно пиная осколок стекла носком ботинка. А внезапно взявшиеся откуда-то новогодние петарды у страха еще больше, чем глаза. Операция сперва оказывается примитивной до чертиков – стайка глупых подростков, поразбивавших стекла на нижнем ярусе Башни. – На раз-два справимся, шеф, – сообщает Паша возбужденно. Светится от предвкушения, за кобуру держится лихо. На раз-два не справляются. То, что в легком, казалось бы, деле есть небольшое такое – примерно, как слон в комнате – «но», Олег понимает только тогда, когда над его плечом свистит первая петарда. Только машинальное узнавание характерного свиста и спасает. Ребята разбегаются в стороны по одной команде. Петарды – вещь страшная, не совсем праздничная. Когда прямо под ноги – особенно. Вторая петарда – еще хуже. В замкнутом помещении с бетонными стенами не хлопок – целый взрыв – и уцелевшее стекло вдребезги. Зато их незваные гости пугаются произведенного ими же эффекта настолько, что выскакивают с поднятыми руками – сдаемся, сдаемся, маме не говорите! Теперь последний из задержанных пацанов ревет, скрючившись на полу у ног разъяренной Иры. Олег удивляется, как девчонке удается себя сдерживать и не начать пинаться яростно. Да, пробрались в Башню. Нет, просто пошутить хотели. И еще эту, тачку Разумовского угн… посмотреть. Говорят, крутая. Да, запалили петарду – петарды, простите, – в здании, потому что испугались. Нет, пожалуйста, не надо в полицию. – Надо, Федя, – говорит наставительно молодой мент, примчавшийся на вызов, совершенный Марго после взрыва петарды в Управление полиции. – Куда ж вас еще, родной. Что натворили-то, сам погляди. Мент на вид – едва старше Олега, мрачный, язвительный и себе на уме. Ребята-безопасники его едва за одного из пацанов-нарушителей не принимают – кто вообще на задержание в гражданском ездит? – Я не Федя, – ревет пацан. Мент цокает языком сочувственно – пакуйте – и Олег выдыхает наконец. Все под контролем снова. – Хорошо сработано, – насмешливый мент смотрит теперь прямо на него. Поникшего окончательно пацана за его спиной уводят. – Когда мы в прошлый раз примчали сюда на вызов, то не могли понять, кого спасать, кого задерживать. Они все просто передрались, как школота. Щенячья возня. А сегодня прямо дисциплина, ух, все по методичке, да? Если у Олега и есть методичка, то только война. Мент ответ принимает. Хмыкает в свою очередь как-то очень понимающе, улыбается странно – то ли зубастый, лихой оскал, то ли «не дрейфь, брат, прорвемся» – и они с Олегом расходятся, к своим. «Свои» Олега встречают его нервной, сбившейся кучкой. Их покидает запал первого «боя», оставляет после себя горчащее послевкусие – в горле жжет от дыма, глаза щиплет нещадно. Оставляет после себя «а что, если те петарды…» У Паши вырывается шепотом что-то про ту – первую – взорвавшуюся у отряда почти прямо под ногами петарду и «они ж нас убить могли, идиоты». – Не мути воду, Павел, – рявкает Ира вполголоса. – Просто петарда. Новогодняя. Все живы. А у самой руки в перчатках дрожат так, что, кажется, одно неловкое движение – и по носу кому-нибудь съездит. Олег знает – если дать им сейчас глубже в себя закопаться, вспомнят слишком многое и в слишком страшном свете. На смену напускной браваде придет паника, захлестнет с головой, затянет на дно – и останется у Олега вместо отряда бравых ребят стайка испуганных утят. Поэтому он разгоняет их безжалостно – утешать нельзя, хвалить сейчас тоже, только хуже сделаешь – по углам, работать. Стекла собирать, отбрасывать, шарить в мусоре в поисках уцелевших петард. Знакомый мент машет рукой – все, что могли для себя, уже выудили, разбирайтесь, ребятки, можно. Они отвлекаются понемногу, ворчат уже о том, что не их это дело, что пора бы обратно к мониторам – а вообще, по-хорошему, и вторую смену вызвать. Паша молча пристраивается рядом, делит фронт работ с Олегом. Ну как делит – переворачивает куски битого стекла с отсутствующим видом. Олег замечаний не делает – пусть хоть так, но руки и голова заняты. – Я все думаю, – говорит вдруг Паша. – Круто, что вы с нами были. Круто – странное описание всей этой полуночной ситуации. Но Олег слушает внимательно. – Когда вас не было – в прошлый раз – все превратилось в какую-то бестолковую драку, – тот мент тоже так сказал. Щенячья возня. – А сегодня я будто знал, что должен делать. Смотрел на вас – и знал. Ира в дальнем углу с грохотом переворачивает что-то тяжелое и пыльное. Шумит, ругается. Степан – молоденький, молчаливый и собранный, каждый раз на слова Олега кивает с такой готовностью, что неловко даже становится, – тут же спешит на выручку. Олег думает угрюмо, что, возможно, единственным, кто этой ночью – и вообще в течение полутора недель – был не уверен, насчет того, что именно делает, являлся он сам. И дело тут вовсе не в проведенной операции. На часах Олега вспыхивает коротко иконка Марго, предупреждая о сообщении. Сменяется схематичной белой птицей с конвертом в клюве – это демка, Олеж, она только в нашей переписке, нравится? Хочешь, волчонка такого намучу? «Я вызвал клининговую службу. Заканчивай там и поднимись ко мне, пожалуйста». Марго проводит быстрое сканирование лифтов, сообщает, что все чисто, посторонних предметов в шахте нет, тросы целы. Запускает по команде послушно все механизмы – Башня гудит мягко, оживает. Олег все же провожает своих ребят в наблюдательную, убеждается в том, что они оттаивают наконец, начинают друг друга, как прежде, подкалывать. Вторая смена деловито сообщает, что они уже в пути, скоро будут. И только тогда Олег позволяет себе прислониться спиной устало к дверям лифта и дышать тяжело, восстанавливая дыхание. Сережа обнаруживается у лифта – будто не уходил никуда. Нет, уходил все-таки. В какие-то странные потертые куски меха ногами успел влезть – это тапки или носки вообще? Сжимает губы плотно, когда видит Олега сквозь стеклянные двери – так знакомо, думает Олег с нежностью. Сколько раз так на него смотрели после очередной драки, после того, как приходил в синяках – отомстил, отбил у них твой альбом, Сережа. Приходил – и у ног падал, потому что больше ни шагу не в силах сделать – да и куда идти, Сережа ведь рядом, живой, целый, защищенный и теплый. Упасть к ногам и растечься безвольной лужицей в этот раз ему не позволяют. Сережа из лифта вытаскивает – не за запястье, соблюдая им же самим очерченные границы. Прямо за пальцы – как раньше – цепляет, тянет за собой в офис, светящийся приветливо медовой вечерней подсветкой. Усаживает на диван, бегает – из спальни в офис и обратно – так, что рябит в глазах. Олег не выдерживает. – Серый, – ворчит он. На диване удобно и тепло, высокий потолок кажется далеким, теряющимся в тумане небом. – Ну что ты потерял? Иди обратно. Я тебе отчитаться о произошедшем должен, да? Сережа отвечает красноречивым и очень гневным взглядом откуда-то из-за стола. Он находит наконец то, что искал, видимо. Притаскивает с собой какой-то набор юного аптекаря и плюхается рядом. – Олег, где болит? Рыжая и взволнованная скорая помощь. У Олега не болит нигде – не тот уровень опасности был, да и петарда выше плеча пролетела. Но кто знает? Признаешься, что в порядке, – выгонят еще. К себе в комнату – спать иди, Олег. Поэтому он просто смотрит на Сережу – пока не выгнали – на близко-близко сидящего Сережу. У Серого уши краснеют. Расшифровывает голодный взгляд сразу же – сколько раз видел. Олегу прилетает в плечо – ладонью, не больно. За дело. – Хватит слюни на меня пускать, – ругается Сережа. – И скажи мне, пожалуйста, пока я не попросил Марго скорую вызвать, где у тебя болит, Олег? У него шея – вопреки серьезному тону – алыми пятнами идет от смущения под чужим взглядом. Олег тянется коснуться – красиво. Под пальцами – Сережин пульс заполошно. Олег на выемку между шеей и левой ключицей давит чуть сильнее, смотрит, как Сережа глаза закрывает. Как вздыхает поверхностно и как ресницы трепещут. Олег готов Сереже признаться – везде, везде болит. В груди особенно ноет, не прекращая, уже два года. С того самого момента, когда среди полевой почты не оказалось привычного пухлого, разрисованного Сережиной рукой, Сережиной фантазией конверта. «Что, Волк, не дождалась тебя твоя рыженькая художница, забыла?» То, что Олег дожил до такого преклонного возраста, будучи таким непроходимым идиотом, просто восьмое чудо света. Олег Сережину выступающую ключицу гладит большим пальцем легко и отстраняется. Впору вообще-то выть и себя ругать на чем свет стоит – за все два года ругать – а он тут еле дышит от счастья. Дорвался. Что он пытался найти на войне – в пекле и в горящем аду – когда потерял-то совсем не там. – Олег, – укоряет Сережа снова, растерянно, почти сдаваясь. Он после короткой прогулки пальцев Олега по своей шее – будто в прострации, только щеки пылают жарко. Руки с подрагивающими пальцами – поверх ладоней Олега на диване, как туда перекочевали, не понятно. – Пожалуйста, скажи, больно где-нибудь? Я сделаю что-нибудь, я помогу… Он спотыкается на слове. – По законам мелодрам, там дальше должно быть «я буду рядом», – услужливо – хоть и хрипло – подсказывает Олег. Смеется первым, чтобы Сереже не было неловко – просто шутка, честно. Сережа не улыбается. – Я буду рядом, – послушно повторяет он. Чужие пальцы в руках у Олега горячие, он даже сжимает машинально крепче, чтобы не выскользнули. – Что? – получается хрипло, всех ворон в округе распугаешь ведь таким карканьем, волк ты некультурный. – Сережа, что… Сережа пожимает плечами, так просто, будто они маленькие, и Олег спрашивает, кто последнюю конфету из тайника съел – а, это ты, вкусная была, Серый? я тебе еще принесу, обещаю, и свои все, если будут, отдам. – Я ужасный эгоист, – признается Сережа тихо, пока Олег, пользуясь моментом, вцепляется в его пальцы хваткой утопающего, перебирает бережно, каждую фалангу гладит. – Ты нашел себя в службе, ты чувствуешь себя на своем месте, а я как обычно все стрелки на себя перевел. – Из тебя такой же эгоист, как из меня балерина, – возмущается Олег. Он рад бы выдать речь в поддержку замечательных неэгоистичных Разумовских посолиднее, подлиннее. Но светлые веснушчатые запястья отвлекают – надо ж посчитать успеть на них каждую солнечную крапинку. – Ты о себе вообще не думаешь, Серег, никогда, уж мне-то зубы не заговаривай. Сережа смотрит печально – глаза огромные и блестящие, как у полуночной совы. У совенка, отбившегося от стаи. Из гнезда выпавшего. А потом он вдруг подается ближе без предупреждения – Олег едва поймать успевает. Сам в руки ныряет, после бесконечных побегов, наваливается привычной теплой тяжестью. Как в детстве, спрятаться пытается. Олег держит старательно – ему в неловкие волчьи лапы величайшую ценность доверили – обнимает, обвивает. Зайди сейчас кто лишний – зарычит. Сам себя такого боится. – Нет, наверное, никакой разницы, Олеж, – бормочет Сережа сбивчиво, носом холодным в шею тычется. – Где я могу потерять тебя. На поле боя от пули или на парковке собственного офиса от чертовой петарды. Цепляется, за руки, за униформу пыльную и потную: – А я никак не хочу. Я с тобой хочу.***
– Олег, – говорит Марго нежно, воркует, как певчая птичка со своего воображаемого насеста. – Вы проснулись. Олег бы поспорил, но с искусственным интеллектом спорить себе дороже. Тем более с Сережиным детищем. Переговорит, переплюнет, за пояс заткнет – программа ехидная. – В Санкт-Петербурге шесть часов утра. Доброе утро. Он отмахивается спросонья – кыш, кыш – будто искин может испугаться. Вспорхнуть, как шумная птица, улететь, раздраженно хлопая крыльями. – Как так вышло, – говорит кто-то тепло над макушкой Олега. Дурацкая кровать проседает под чужим весом, булькает как-то совсем неприлично. – Что Марго успевает пожелать тебе доброго утра раньше, чем я? ...Боже, Олег, как ты на этом спишь? Олег, не открывая глаз, вытягивает руку, перехватывает шумно удивляющегося Сережу поперек пояса, к себе тянет. Четыре года. На четыре чертовых года на войне и ещё бонусом полторы недели настороженного кружения вокруг да около по Башне он сам лишил себя этого. В простом движении – обхватить, потянуть, на себя, к себе, ласково – есть что-то из их прошлой жизни. Из детдома, где всегда рядом, где на одной кровати, как сиамские близнецы, сколько бы ни дразнили и ни обзывались. Из съемной квартиры, где постоянно пахло керосином, и Сережа никак не мог отмыть от этого запаха волосы. В этом все есть из их прошлой жизни. – Ну теперь уже лучше, – бормочет Олег в подушку, когда Сережа, сдавшись, падает на спину рядом. Обвивается мгновенно, как лиана, вокруг, рыжие волосы сразу везде – в носу, во рту. Как Олег без этого четыре года выживал. – И вообще это ведь твой дом, и ты мне эту комнату выделил. Сережа расстраивается, кажется. Пихает в бок – прижимается тут же, горячий, извиняясь. – Ты мог просто попросить у меня другой матрас. Или другую комнату, я ведь предлагал, – он возмущается так знакомо – Сережа, Сережа, Сережа – что Олег не выдерживает. Лезет целоваться – или просто носом тереться нежно, на что душевных сил хватит. Как же он скучал. Сережа смеется. «Фу, – говорит, – Олег, ты как с голодного острова». – От тебя горелыми петардами пахнет, и ты лицо мне все обслюнявил… да куда ты отодвигаешься, Волков, вернись. И он тоже, скучал. Про квартиру Олег вспоминает уже в душе. Не просто вспоминает. У него сегодня в обеденный перерыв встреча с владельцем. Просмотр – нравится, будете брать, ой, у меня тут договорчик с собой. И дальше только вещи собрать – и все. Башня полноценно станет лишь местом работы. Из теплой воды, льющейся из душа, мгновенно переносит в ледяную стужу. Но прояснить нужно. Иначе так и будет висеть Дамокловым мечом над головой. Сережа, видимо, твердо решает сегодня перенести работу из офиса в кровать Олега. Забирается с ногами, подтыкает одеяло со всех сторон и над ноутбуком горбится. У него футболка с какими-то саламандрами – золотятся, переплетаются тесным клубком, пышут жаром. – Я тут случайно обнаружил, – сообщает Сережа не поднимая головы от своего ноута. – Что у тебя сегодня выходной в графике стоит. Неожиданно, правда? Пойдем гулять? – У меня нет выходного сегодня, – ворчит Олег. Не проведешь, Сережа, но попытка засчитана. – Не, не пойдет, Серый. Сегодня по плану у ребят подготовка на стрельбище. А то у них глазки при виде оружия загораются, а как держать что-то повнушительнее пистолета – так все, истерика. Стрельбище, потом квартира. Сережа встряхивает головой: – Хорошо, тогда давай так. Мой выходной все равно никуда не девается, и я с вами пойду. Я хорошо стреляю, помнишь тир рядом с детдомом? Ты меня учил, говорил, в тигра целься, он самый большой. Олег улыбается против воли: – А ты в тигра не хотел. Серый, ты же чуть не расплакался там, я так испугался. Хотел развеселить – и вместо этого до слез тебя довел. Сережа выпутывается из одеяла решительно, придвигается ближе. Он тактильный до ужаса со вчерашнего вечера. Будто боится, что отпустит на миг – и Олега уже нет рядом. Вот и сейчас – мокрые волосы ему назад зачесывает, смотрит. Любуется. Так вчера и заявил, когда они смогли наконец отлипнуть друг от друга, руки и ноги распутать. Любуюсь. На что любоваться-то, Серый, – хочется Олегу спросить. – Наоборот же все обычно. Но у Сережи во взгляде столько невысказанных нежности и восхищения, что Олегу себя его глазами на миг увидеть хочется. А еще страшно под этим взором. Разочаровать страшно. Поддаться снам о войне, зовущим назад, – в ранние подъемы и пешие марш-броски, в колючие кусты, в пороховой туман. Поддаться и снова оказаться тем, кто предал и оставил. Он звонит командиру ночью – тот до пяти утра редко засыпает, привычка старая, боевая. Вредная. Выбирается в носках за дверь офиса, пока Сережа, почувствовав пустоту под боком, вертится во сне недовольно. Звонит, чтобы – нет, не хочу, не для меня, так точно, думать дольше не стану. Здесь себя нашел. – Ох, Волков, – вздыхает командир. Он удивленным не звучит, разочарованным тоже. Олег Волков хорош бесспорно для армии, но не он первый, не он последний. Не он лучший. – Затянула тебя все-таки гражданка, сынок. Олег оглядывается назад, в полутемное уютное нутро офиса Вместе. Сережа раскидывается на диване, свесив руку, и молочная линия его плеч различимо серебрится в сумерках. – Затянула, – соглашается он честно. – С потрохами сожрала. – Ты звонка не жди особо около трех, ладно, – говорит Сережа вдруг. Олег теряется, так теряется в его близком дыхании, что не сразу понимает – что, куда, к чему. Моргает, заглядывает в календарь на смартфоне. В графе, где был кривой галочкой – Олег с сенсорными экранами все еще на вы, на очень отдаленные и вежливые вы, – помечен просмотр квартиры, теперь короткая надпись «отменено». Сережа смотрит серьезно, несмотря на игривый тон до этого. Пытливо смотрит. А еще боится. У него эти колючие искорки страха в глазах – не снимай квартиру так далеко, не уходи, не бросай, не бросай, не бросай… Не брошу, говорит ему Олег мрачно и решительно, одними глазами. Ни за что не брошу больше, Сереж, ты не думай даже. Его «ни за что» зыбкое все еще. Армия в памяти, армия в подкорке, армия на сетчатке глаз выжжена. Олег обещает себе избавиться, вытравить. Обещает. Сережа помогает – как может помогает. Пристраивается рядом, макушкой о подбородок трется, как кот. – К черту квартиру? – спрашивает он неуверенно, голос позванивает хрупкими, ломкими льдинками. – Останешься со мной, Олежа? Олег – в охапку его, вместе со всеми саламандрами на футболке, вместе с глазищами этими испуганными и холодными руками. – К черту квартиру, – подтверждает он решительно. – И Серёж. Я, кажется, на работу опоздал. Не штрафуй, ладно?
