Время Волка

      Итальянского он толком не знал — так, пара слов, и, конечно, ругательств, которые все русские учат в первую очередь, не более. Впрочем, ему хватало для общения английского, на котором тут худо-бедно объяснялись практически все. Вот только общаться ни с кем не хотелось совершенно. И не потому, что болело разодранное горло, грудь, рука — всё измученное операциями тело. Нет, по-настоящему погано было в первую очередь на душе.       Сергей Разумовский сидел в итальянской тюрьме. Его Серёжа, его друг, товарищ, брат и… Он не решался проговорить даже про себя нечто большее, да и не имело это теперь никакого значения, никакого смысла. Сергей всегда был для него кем-то особенным, кем-то бесконечно важным. Но теперь Олег не мог его вытащить. Не в этот раз. Не в таком состоянии. А если бы и мог — не факт, что стал бы.       И дело было не в пяти дырках в его собственной, чудом всё ещё влачащей свою бренную жизнь тушке, нет. Просто Олег не был психопатом или маньяком — лишь обычным наёмником. И быть причастным к тому, что в итоге натворил Сергей, не мог и не хотел. Не подписывался он на такое. Убивать на поле боя — ладно. Защищать — тем более. Минировать террористические логова, похищать и даже пытать врагов его родной страны, его косячной, но любимой родины — куда ни шло, хреново, но всё-таки в границах нормы. Но то, что было в Питере — все эти бомбы, возможные жертвы — уже выходило для него далеко за пределы допустимого. Тогда он себя успокаивал тем, что были шансы предотвратить трагедию. Сергей оставил этому ментяре, ублюдку Грому, достаточно подсказок, чтобы тот справился. В целом — так ведь всё и произошло.       Да и потом… пока Серёжка смотрел на него своими небесно-голубыми глазищами, отдавая приказы — он не мог его подвести. Кто угодно, только не он, Олег Волков. Его друг имел право на месть за всё, что с ним сотворили — по крайней мере, тогда Волков в это верил. Он всегда верил Сергею — без споров, без раздумий — на сто, на тысячу, на миллион процентов доверял. И был готов идти за ним хоть в ад. Но всё же — идти, а не устраивать другим этот ад на земле.       Массовая бойня в том замке… Это было за гранью вменяемости, за гранью человечности. За гранью вообще всего. На фоне того, что устроил Сергей, перейдя в своей мести все возможные рамки, какие-то пять пуль, выпущенных в самого Волкова, меркли и становились лишь ещё одним незначительным штрихом в чудовищной картине его безумия.       Но, боже мой, как же было больно! Он закрывал глаза и видел раз за разом дёргающийся пистолет, направленный на него — в руке Серёжи. В руке, которую он с детства привык сжимать в своих ладонях. В руке, которую мечтал поднести к губам.       Всё, нельзя об этом думать. Так можно и самому сойти с ума. Он заставил себя встать. В тренажёрный зал рано, но минимальную программу гимнастики для поддержания формы не только можно, но, по словам врачей, ещё и нужно делать. Взмах, потянуться, ещё взмах. Дышим, Олег, дышим.       …А в глазах Сергея не было ни тени сомнения. Просто игра, в которой он, Олег, был не более чем фигурой. Чёрный слон, он же — офицер. Не ферзь, куда ему. И уж точно не игрок. Так, чуть выше, чем пешка, чуть ниже, чем тура. Всего лишь фигура, которую небрежно смахнули с доски. Игра с Громом была для его друга — друга?! — намного важнее. «Цена всего этого зрелища? Парочка миллионов долларов и смерть давнего знакомого? Пф, мелочь!», — так тогда сказал Сергей. И не хотелось бы этого слышать — но он слышал. И успел пожалеть, что не умер или хотя бы не потерял сознания до того, как в память врезались эти беспощадные слова.       Всё, Олег. Возьми себя в руки. Что ж так больно-то… Ну да, из тебя вынули пять пуль, конечно, тебе больно!       Он понимал — дело не в пулях. Да что пиздеть-то, он был готов получить добрый десяток пуль, хоть сотню. И рад бы столько же смертей пережить — только не от руки Сергея. Только не так, господи, за что именно так? За те бомбы в Питере? За то, что закрывал глаза, не желая видеть, насколько серьёзно поехал крышей его друг? За то, что был готов, как собака, сторожить сон Сергея, мчаться на край света по приказу Сергея, убивать для Сергея, рвать зубами врагов Сергея, загонять насмерть тех, кто причинил его Сергею малейшей вред? Больно, господи, как же больно…       Врачи спасли его, а официальные правоохранительные органы записали в жертвы и не имели к нему вопросов. Смешно… Чудо, один шанс из миллиона — но он выгрыз у судьбы для себя этот шанс. Или и впрямь был тем самым везунчиком, который неминуемо вытащит нужный билет, — и одновременно неудачником, который всегда наступит в единственную кучу говна на пятьдесят квадратных километров. Денег у него хватало — и это были не деньги, полученные от Сергея. Те он не стал трогать — не смог. Так что сейчас, оплатив лечение, он жил всё в той же Венеции, в простенькой уютной гостинице. Не шикарной, нет. Непохожей на все эти блядские замки с их блядской роскошью. Да и на кой она ему, эта роскошь? Ему, едва не протянувшему ноги тупому волку, послушно сложившему в украшенный дохуя дорогим золотом и сраными бриллиантами, но оттого не менее смертоносный капкан непутёвую голову — просто потому, что пластины этого капкана услужливо раздвинули любимые руки?..       Олег, сука, завязывай. Толку себя изводить. Приседай лучше, или вон давай, упал-отжался. Как там говорили в армии? В любых непонятных ситуациях — отжимайся. Ситуация рано или поздно разрешится, а ты получишь накачанную бицуху. И сильно, блядь, помогла эта бицуха, когда ты торчал в клетке, в ошейнике, как неизвестно в чём провинившийся пёс, а недовольный тобою хозяин всаживал в тебя пулю за пулей?..       Он помотал головой, словно пытаясь вытрясти из неё мысли, долбанул кулаком по виску, чуть не рухнув заодно с позиции — а ведь раньше сколько угодно на одной руке легко себя держал. На пальцах одной руки. Тихо застонал-завыл от бессилия. Плохо, Олежа, плохо. Ты так себе душу вымотаешь, а толку-то? С Серого не спросишь, с Грома — тем более, да и не виноват этот майор хренов, мент поганый, в том, что произошло. Он больше всех в этой безумной игре проиграл, за что ему мстить. Может, и смог бы его достать, если уж прям заточиться — но серьёзно, Волк, его-то за что? За то, что пытался тормознуть твоего ебанутого друга?..       Это было хуже всего: невозможность сделать хоть что-то, чтобы как-то унять боль. Выпустить этот яд из головы, из души. Выдавить бы его через эти пять ёбаных дырок от пяти ёбаных пуль — да не выходило. Никак. Олег никогда не был дураком и отлично понимал: будь у него сейчас в руках ствол, и встань перед ним Серёжка — он бы не спустил курок. Нет-нет-нет, ни за что. Он бы не смог. Он бы лучше сам подох, но другу — какому, нахуй, другу… — не навредил. Да и что бы это дало? Серёга явно болен, болен на всю голову, а значит — ни за что не в ответе. И Игорю этому, прости господи, Грому, Олег бы тоже не причинил вреда — тот вообще жертва чужого безумия. Некого винить. Не на ком отыгрываться.       И есть у него по факту только он сам. Тупой мудак, бесполезный кусок говна, который вовремя не распознал, не остановил, не сдал назад, не защитил Серого от него же самого, не-не-не. Ни хрена он не сделал. Ни-хре-на.       Он бессильно опустился на пол, так и не закончив серию отжиманий — облегчённых, сука. С коленочек. Как у сраных детишек. Как у ёбаных инвалидов. Потому что обычные со свежей дырой в руке и в грудаке не получались. Перекатился на спину, закрыл лицо руками. Насрать. На всё насрать. Какая теперь разница. Лучше бы он сдох.