Время Волка

      Долго самоугрызаться не удалось: как раз примерно когда он дошёл до самого дна уничижения себя, нелюбимого, к нему постучали. Олег вздохнул, сгрёбся с пола и попёрся открывать. Ожидая увидеть горничную с ежедневной уборкой и мимоходом удивившись, что она заявилась часа на три раньше обычного, он распахнул дверь и застыл на пороге. Не горничная. И вообще не персонал. Какой-то малец странного вида. Мент, что ли? Вроде непохож… Хотя кто их знает, этих итальянских ментов.       — Buongiorno, signore Volkov. Scusi per il disturbo. Posso entrare?       — Я не говорю на итальянском, — ответил Олег по-английски. — Английский или русский.       — О, английский вполне подойдёт — улыбнулся невнятный фраер. — Позволите войти?       Олег молча посторонился. Молодой человек проскользнул в комнату. Остановился возле стола, провёл зачем-то кончиками пальцев по теплому дереву. Волков запер двери и с мрачным ожиданием уставился на незваного гостя.       — Я… — тот казался смущённым.       Ну хоть не мент, те и в Италии беспардонные твари, решил для себя Олег. Не такие, как в родной России, но всё же.       — Можно узнать, как ваше самочувствие? — тем временем выдал наконец визитёр, обрывая мысли Волкова. На английском он говорил вполне прилично, лишь резала ухо особенная, свойственная итальянцам напевная мягкость и «растянутость» знакомых слов.       — Вы что, врач? — равнодушно спросил Олег.       Парень неизвестно чему обрадовался, закивал.       — Вы помните меня, синьор Волков?       — А должен?       Молодой человек сник, дёрнул плечом.       — Нет… Нет, не думаю. Просто… Да, я врач. Анестезиолог-реаниматолог. Я вёл вашу операцию, синьор Волков.       — И чем же обязан, синьор анестезиолог-реаниматолог?       Тот вскинулся, впервые заглянул Волкову в глаза, и Олега продрало по нервам от глубокой, ясной синевы. Чертовски знакомой синевы… Он отвернулся. Волков, блядь, успокойся и верни на место крышу, ты совсем поехавший.       Вызывающе синеглазый несвоевременный ушлёпок тем временем лепетал что-то своё.       — Я… Я хотел извиниться, синьор Волков.       Олег выдохнул, беря себя в руки. Парень был черноволос, да и глаза, пусть того же небесно-голубого цвета, что у его «друга-не-друга» Сергея, были совсем другими. Типичными для итальянца — обрамлёнными длинными черными ресницами, как углём обведёнными. Пожалуй, молодой человек отличался от сородичей лишь одним — белокожестью. В операционных он всё время пропадает, что ли, подумалось Волкову. Потому и бледный, как поганка.       — За что вам извиняться, доктор?..       — Карми, доктор Лессио Карми, — быстро представился тот. — Простите, не сообразил, что вы меня не узнаёте.       Краснел он своеобразно — как все белокожие, покрывался неровными алыми пятнами румянца, особенно яркими на острых скулах. Олег эту особенность еще у Серёжи заприметил. Он повёл плечами, словно пытаясь сбросить с себя невидимый груз долбоебических мыслей.       — Так в чём дело, доктор Карми?       — Я… я плохо провёл операцию. — Парень отвёл взгляд. — Из-за меня у вас сейчас проблемы с голосом, синьор Волков.       Олег вскинул бровь.       — Серьёзно? Да это чудо, что я вообще выжил.       — Конечно, конечно, это так! — Доктор согласно закивал. — Мы сами до конца не верили, что удастся вас вытащить, хотя очень надеялись. И всё же — я виноват. Я повредил вам горло во время интубации, синьор.       — Ошиблись, с кем не бывает, — безразлично бросил Олег. Вот уж что-что, но охриплость его волновала меньше всего.       — Я не ошибся! — горячо возразил доктор Карми. — Я всё делал правильно. Dio mio, да я с закрытыми глазами бы всё сделал, не в первый же раз! Хотя вы и были на грани, но я даже листенон ввёл перед тем, как начать, хотя если пациент при смерти — мы обычно не возимся. Всё было как по учебнику, нет, лучше, чем по учебнику… Просто… У нас не оказалось нормальных ларингоскопов. — Он нервным жестом машинально заломил руки. — Чёртова система тендеров позволяет в нашей проклятой коррумпированной системе творить такое… Вы не представляете! В итоге кто-то получил на лапу, а нам закупили за немалые деньги китайскую медтехнику, которая только на выброс! Мы ругались, угрожали забастовкой, начались разбирательства, нас уговорили чуть-чуть потерпеть, должна была прийти новая партия… Мы опоздали всего на одну операцию. Вашу. Пациенту до вас хватило американских ларингоскопов. Через два часа после вашей операции привезли партию немецких. Вы были единственным непредвиденным тяжёлым пациентом, с которым пришлось воспользоваться этой опасной китайской гадостью.       Олег рассмеялся — искренне, горько. Итальянская мафия, а скорее — банально всемирная система откатов на всех уровнях и отмывки бабла умудрилась подгадить персонально ему?       — Я не удивлён. Такова уж моя дурацкая волчья удача. Выжить там, где не выживают другие, и споткнуться там, где и препятствия-то не было…       Доктор Карми шагнул к нему, покаянно глянул — прострелил глазами снизу вверх.       — Я испоганил вам всю слизистую, задел связки… Даже шов наложить пришлось изнутри, вот тут, — он осторожно, едва касаясь указал на шею, слева, чуть ниже подбородка.       Олег отдёрнул голову, и доктор тут же виновато убрал руки за спину. Руки у него были живые, беспокойные. Как у Серёжи, и в то же время иначе. Не дёрганные, а какие-то… деятельные. Серёжка вечно был на взводе, и это было видно по его рукам. Чёртов докторишка просто постоянно к чему-то прикасался — теребил рукав, трогал поверхность стола, если трогать было нечего — проводил по собственным волосам или локтю.       — Горло восстановится полностью, обещаю. Дискомфорт скоро пройдёт. Но вот голос… Боюсь, он никогда не будет прежним.       Огромные давящие голубые глаза, казалось, блестели, как от слёз. Олег всё ещё не врубался, чего от него, собственно, ждут.       — Я одного не пойму, Лессио, или как там вас. Вы пришли исповедоваться или каяться? От меня-то вы что хотите? Что я, по-вашему, должен сделать?       — Вы можете подать в суд на клинику и персонально на меня, — тихо ответил врач. — Это будет справедливо.       — Ты сдурел? — вытаращился на него Олег. — Ты мне жизнь вообще-то спас. И ты, и твои коллеги. А голос — я тебе не певец, плевать я на него хотел.       — Клиника могла бы выплатить вам компенсацию. И я тоже.       — Иди к чёрту, доктор.       — Нет, Ольег, вы не понимаете! — Он смешно произносил его имя, мягко, с каким-то странным перекатом-западанием на «е». — Вы вообще можете добиться моего отстранения от работы — и имеете на это полное моральное право!       — Вам надоела ваша работа, доктор Карми?       Тот так испуганно замотал головой, что стало смешно. Олег понимал, что совсем юным доктор по определению быть не может. В России до допуска к операциям учиться надо было лет десять-двенадцать, и вряд ли в Италии ситуация была кардинально иной. Этому Лессио было около тридцати, не меньше, но сейчас, расстроенный и взвинченный, он казался явно младше — просто нервным и напуганным мальчишкой с идеей какой-то там выдуманной вины, которую Олег, привычный к суровой российской карательной медицине, не понимал и понимать не собирался.       — Что вы, Ольег. Я всю жизнь об этом мечтал… Только не думал, что настанет день, когда всё пойдёт так странно. То, что вы выжили — божье чудо. А вот остальное — мой недочёт.       — Думаю, к чуду вы тоже приложили руку.       — Это моя работа. Я и должен был вытащить вас с того света. Но мне правда жаль, что я нанёс вам ненужную, лишнюю, глупую травму. Mi dispiace davvero. Mi perdoni!       Чёртовы голубые глазища смотрели с мольбой — и как-то требовательно-напряжённо. Узнаваемо… Это бесило — и накрывало воспоминаниями, да так, что в груди разгоралось болезненное нездоровое пламя. Докторишка просил у него прощения за какую-то ерунду, за что-то, в чём и виноват-то не был. Можно подумать, он лично отвечал за поставки ёбаных чего-то-там-скопов… А вот кое-кому другому и правда было за что просить прощения. Ясноглазому рыжему психопату, моральному уроду, любителю шизанутых игр с убойными идеями и не менее убойным стволом в руках.       Олег бы простил. Если бы Серёжка вот так же умолял — простил бы. Да только он-то не попросит. Плевать ему, он вообще не знает и знать не желает о том, что его верный пёс чудом выжил. Олег зажмурился. В ушах звенело «Mi perdoni!», сказанное совсем другим голосом. Серый… Дьявол бы тебя подрал! Прощения ему надо? Получит он своё прощение! Олег прихватил доктора за локоть, уже слабо понимая, что творит, надавил на плечо, заставив охнуть и припасть на колени. Рявкнул по-русски:       — Просишь — ну так попроси по-человечески, не еби мне мозги!       Проклятые глаза цвета безумия распахнулись в каком-то беспомощном изумлении, тонкие губы искривились с непонятным, нечитаемым выражением. Так он был ещё сильнее похож, блядский сучонок. Или Олег сходил с ума и глючил наяву.       — Толку мне от ваших извинений? Твоих, или этого, со стволом! Нет бы не косячить! У меня что, блядь, шкура казённая? — зло вновь вопросил он на родном питерском матерном, даже близко не врубаясь, что парень ни хрена не понимает. Вздёрнул его за волосы, прижал лицом к бедру. Тот затрепыхался, как пойманная птица. — Дёргаешься? Ну и что ты дёргаешься? Я что, стрелять в тебя собрался? Я же не ты… Я не ты, — простонал Олег. Сунул парня лицом в набухающее естество. — Я же любил тебя, скотина!       Доктор сначала пытался его оттолкнуть, но, несмотря на ранения, у них с Олегом была совершенно разная весовая категория, не говоря уже о том, что Волков оставался тренированным бойцом, волком, который мог такого мальчишку пополам перекусить, не заметив. Понимая, видимо, что брыкаться бесполезно, Лессио замер, накрыл прохладной тонкой ладонью клешню, вцепившуюся в его волосы.       — Ольег… Пожалуйста. Per favore. Мне больно…       Кулак разжался. Волков отвернулся.       — Убирайтесь, доктор Карми. Ну! Пошёл вон!       Тот почему-то не спешил вставать с колен. Осторожно, медленно, будто Волков был опасным зверем, взял его за руку, разжал сведённые пальцы. Коснулся губами ладони.       — Ольег… Если ты хочешь… Если тебе это нужно — я сделаю, как ты сказал. Хорошо? Только не делай мне больше больно, ладно? И… Направишь меня? Я никогда раньше этого не делал.       Олег уставился на Лессио. Голубые глаза глядели серьёзно, твёрдо. Брови на высоком, умном лбу сошлись в прямую, упрямую полоску.       — Ну не смотри же ты на меня так, придурок, — рявкнул он, чуя всей шкурой: всё, край. Ещё секунда, и крыша окончательно обрушится, погребая остатки рассудка.       Тот не понял, точнее, понял неправильно, да и откуда бы ему понять, если Олег так и орал на него по-русски. Потянулся к ремню. Олег заторможенно смотрел, как доктор Карми распустил пряжку, расстегнул ширинку, приспуская армейские штаны, высвобождая его член. Как-то затравленно выдохнул, когда напряжённый орган Волкова закачался, гордо стоя торчком перед его лицом. Вновь поднял синий, отрешённый, выворачивающий душу взгляд. Олег рыкнул что-то маловразумительное, перехватил член, уцепил парня за затылок, натягивая приоткрывшимся ртом.       Он явно не врал, этот дурацкий итальяшка, упрямый щегол с какой-то ебанутой моралью и этикой. Ни рожна он не умел. Приглушённо вскрикнул, неловко обхватил губами. Ну хоть зубы догадался убрать. Не вышло бы из него хорошей шлюхи, никак не вышло. Всё, на что хватало — кое-как удерживать дыхание, пока Олег трахал его, перебирая в горсти шелковистые волосы. Совсем как у Серёжи. Тоже длинные, тоже мягкие. Он зарычал, вбиваясь в этот неумелый, робкий рот, придерживая член в кулаке, понимая, что глубже смысла нет — подавится же недоносок. Хрипло пролаял:       — Давай уже, соси, сучонок!       Хотелось выплеснуть на него всю свою боль, всю свою злость. За те пять пуль, за ослабшее, больное тело, за предательство, за незаслуженную, такую, блядь, ничем не заслуженную муку.       — За что, Серёж? Ну за что? — повторял он остервенело.       Парень пробулькал жалобно что-то невнятное, каким-то почти знакомым жестом убирая липнущие волосы с лица, и крыша, прощально бухнув где-то у горла захолонувшим сердцем, таки слетела ко всем ебеням. Он вздёрнул доктора на ноги, толкнул на кровать. Перевернул, как игрушку, рванул брюки. Тот неумело отбивался — также, как когда-то Серёжка, когда они в шутку боролись. Точнее, это для Сергея было в шутку, а у Олега стояло, стояло болезненно, и он мечтал хотя бы раз просто обнять по-настоящему своего «друга-больше-чем-друга», но робел, не решался лишний раз сделать хоть что-то не так, напугать, обидеть. Он боялся на него дышать — а Серый, не задумываясь, выпустил в Олега пять пуль. Вот и вся дружба.       Он заломил тонкие кисти за спиной, дёрнул свой уже расстёгнутый ремень из шлёвок, умело одной рукой свернул армейскую петлю. Затянуть такую легко — вот распускать было гораздо сложнее, но он и не собирался её распускать в ближайшее время. Не раньше, чем Сергей на собственной шкуре почувствует всё, что ему причиталось. Содранная с парня рубашка легла комом поверх петли, окончательно фиксируя руки. Заголённый зад елозил, поджимаясь, парень пытался отползти, словно ему было куда. Олег навалился сверху всем весом — выбивая воздух, лишая возможности рыпаться, отрезая пути к отступлению. Сжигая мосты, убивая саму надежду на пощаду. В тумбочке у кровати валялись презервативы — они тут везде валялись, а про смазку он и не думал. Когда парень закричал — прихватил за шею, сунул лицом в матрац, заглушая мольбы.       — Лежи спокойно, порву нахрен, как тузик грелку!       На счастье доктора, Олег был немаленьким, но и не гигантом, чтобы и правда всерьёз его порвать. Когда тот покорно замер, тяжело дыша, в голове чуть прояснилось, и Волков всё же догадался дотянуться до какого-то массажного масла, которое тоже болталось здесь на всех поверхностях, плеснул на ладонь, заодно пачкая спину жертвы, смазался. Проталкиваться в тесное, узкое, бьющееся под ним тело стало легче, а стоны звучали, кажется, менее надрывно и мучительно. Он вновь вжался в распростёртого под ним мужчину, обездвиживая, уже не останавливаясь до самого конца. Доктор видимо окончательно сдался, сломался, больше не сопротивляясь, лишь тяжело дышал, спрятав лицо.       Выскользнув из бессильно дрожащего тела, Волков ошалело потряс головой. Лессио едва слышно всхлипывал, зарывшись в покрывало, и сейчас, когда его бесовские, колдовские глаза отпустили, наваждение отступило и Олег будто очнулся. Протрезвел. Не было никакого Сергея, да и не похож на него этот несчастный эскулап. Обычный парнишка, тонкий, худой, тонкокожий, с россыпью каких-то трогательных родинок по лопаткам — как корицей присыпанный.       Олег оправил штаны, потянулся перевернуть мужчину. Тот отшатнулся, но тут же замер, не рискуя противиться. Стараясь не смотреть в залитое слезами лицо, Олег навис над ним на руках, коснулся губами шеи. Лессио испуганно сжался было, потом обречённо отвёл голову, подставляясь. Даже не пытаясь закрыться. В Олеге что-то перевернулось, какая-то едкая горечь затопила, захлестнула через край, выбивая дух.       — Что же я натворил… — он так и не сообразил, что русские слова ничего не скажут его жертве.       Вновь исступлённо прижался губами к шее, к тонким ключицам, скользнул вдоль плеч.       — Я дебил, прости меня! Лесь… Лёша…       Мужчина под ним вздрагивал, не шевелясь, словно боялся разозлить почуявшего кровь хищника. Олег выцеловывал ледяную белую кожу, согревал её губами, обжигал горячим ртом, пытаясь сгладить с неё собственные грубые касания, стереть жестокие следы. Спустился к впалому животу, бессвязно шепча извинения, ласкаясь, как виноватый пёс.       Лессио реагировал заторможенно, очень медленно — но всё же реагировал. Олег накрыл губами его слабо отозвавшуюся плоть, когда тот вдруг приподнялся, опираясь на связанные руки, выдал неожиданно властно, с негодованием, почти прикрикнул на всё том же мягком, забавном английском:       — Стой! Ты что задумал? Тебе же нельзя, горло повредишь!       Олег сначала отпрянул, застыл. Потом, встретившись со строгой синевой заплаканных глаз, рассмеялся, и ржал, как совсем мозгами пизданувшийся — до истерики, до спазмов в горле, до сухих болезненных всхлипов. Доктор Карми за ним следил настороженно, потрясённо.       — Ничего, доктор, я аккуратно, — отсмеявшись, отозвался Олег, перейдя наконец на понятный тому английский. — Разрешите мне, пожалуйста. Я буду хорошо себя вести.       Он скользнул на колени у кровати, потянув парня за собой, ткнулся лицом ему в пах, в низ живота. Дотянулся-таки губами до отозвавшейся на сей раз более живо плоти. Лессио не мешал. Поёрзал, устраиваясь удобнее. Олег выласкивал, исцеловывал бесконечно старательно, со всей возможной нежностью, осторожностью. Заглаживал вину, просил прощения за то, что натворил по своей дури, в каком-то ненормальном, безумном порыве отчаянья. И с мучительной радостью замечал, что Лессио теперь действительно отзывается. Мужчина тихо, чуть слышно стонал, выгибаясь в плену его губ, метался по кровати, когда Олег, отпуская иногда его член, принимался вылизывать промежность, затягивая в рот и перекатывая языком яички.       Когда Лессио ахнул уже в голос, Олег потянул его на себя, помог перевернуться, поймать упор на коленях, прижался сзади вновь восставшим естеством. Тот сжался, всхлипнул.       — Ольег… Стой. Прошу тебя. Остановись. Ты меня достаточно наказал. Пожалуйста! Скажи, что на этот раз остановишься. Умоляю. Я не хочу так… Я не хочу, чтобы первый раз был… Такой! Как изнасилование…       Олега как ударило. Это ведь не про него. Боже, это не могло быть про него. Волков никогда, никогда не был насильником. Даже во влажных фантазиях, из тех, которыми никто никогда не делится с окружающими. Даже на войне, там, где насилие было нормой, местами не только одобряемой, но и поощряемой. Даже с врагами и теми, кто поддерживал врагов. Он никогда не позволял себе думать о том, что было неотъемлемой частью любой войны, его тошнило при одной мысли об изнасилованиях. Он демонстративно отказывался подавать руку тем, кто не гнушался правом победителя. Сам он считал насилием даже покупку секса у истощённых голодом и бедностью жителей горячих точек и военных зон, в которых ему доводилось работать. А сейчас… Сейчас он устроил какой-то кромешный ад среди бела дня, в мирное время, в мирной солнечной стране, и кому? Человеку, который спас ему жизнь.       Он уткнулся лицом в пушистые волосы на затылке, прижался губами к тонкой, словно античным мастером выточенной ушной раковине.       — Если скажешь, я остановлюсь. Клянусь, Лесь. Клянусь. — Он заскользил, ласкаясь, ниже, обвёл горячим языком каждый выпирающий позвонок, исцеловал россыпь родинок на лопатках, огладил узкую спину, ямки на пояснице. — Но ты, пожалуйста, скажи, что я могу продолжать. Обещаю, я буду осторожным. Очень, очень осторожным. Пожалуйста. Скажи, что можно. Тебе понравится, слышишь? Можно?..       Лессио молчал, не отвечая, и Олег продолжал нежить, упрашивая, уговаривая, пока тот не раздвинул ноги. Чуть-чуть, совсем немного — но этого короткого немого разрешения хватило. На сей раз он начал пальцами, щедро плеснул масла, растягивал-исследовал долго-долго, пока Лессио не начал задыхаться, распалённый, раскрытый. Затем вернулся к его члену, огладил, надрачивая, дразня, мягко прикусывая сзади шею. Чуть отстранился, высвобождая себе место, вновь запустил внутрь пальцы, на сей раз не выпуская налившийся ответным желанием член Лессио. Тот не выдержал, затрепыхался, что-то невнятно бормоча на родном итальянском.       — Можно?..       — Развяжи меня, — сдавленно попросил Лессио.       Он дрожал, пока Олег выпутывал его из обёрнутой вокруг кистей рубашки и жёсткой петли ремня. Волков бережно размял затёкшие, неработающие кисти. Расцеловал ладони и каждый палец, вернулся к шее, к лопаткам, к вздрагивающим плечам.       — Лесь, пожалуйста... Можно?       Лессио даже не кивнул — так, дёрнул подбородком, ткнулся лицом в руки. Олег брал его медленно-медленно, неспешно. Не забывая надрачивать ему, проскользнул ладонью под грудь, добравшись до твёрдых бусинок сосков. И продолжал, пока не довёл до жарких стонов, до того, что тот уже не просто подмахивал — сам насаживался, подгоняя, торопя. И лишь когда он наконец кончил, забрызгав семенем покрывало, Олег отпустил себя, в пару резких движений догнал, спуская. Упал сверху, шепча на ухо ласковый благодарный бред. И лежал без мыслей, без сил, вдыхая острый запах моря, которым почему-то пах Лессио, пока тот не столкнул его с себя, возмущённо отчитав:       — Совсем раздавил меня, русский медведь.       — Волк, — оскалился Олег. — Ебанутый русский волк.