Вернусь

      Она вновь пробуждается, медленно и очень лениво выходит из состояния сна. Она чувствует запах масла, металлической стружки и пыли, удушающий, спёртый воздух, будто не проветривали помещение пару лет, знакомый запах сигарет. Не открывая глаз, по звукам и ощущениям изучает это место. Она лежит на животе, явно без куртки, накрытая тонким одеялом, под пальцами грубая ткань из крупных жёстких нитей, что не прилегали плотно друг к другу. Обычно такой была обивка старых и изношенных диванов. Слышалось тихое мычание, по тембру можно было определить, что это был мужчина, поскрипывание, непонятная возня с какими-то железками, изредка прерываемая на шуршание бумаги. На миг всё затихает, Альба может различить, как открывают пачку сигарет, достают одну, резко чиркает зажигалка. Такие знакомые звуки. Через несколько мгновений запах табачного дыма в воздухе немного усилился.       Наконец, пытается вспомнить, что произошло. Румыния, заснеженная деревня, обезумевшие жители, падение, холод, пробирающийся до костей, и… Не успевая додумать мысль она подрывается, громко и рвано дыша, осматривая всё вокруг.       — Надо же, кое-кто удостоился разлепить свои глупые глазёнки.       Глаз невольно дёрнулся, она сверлит взглядом его спину, тщетно пытаясь вспомнить имена всех лордов этой глуши. Но безуспешно, она даже не читала эту информацию, и от злости её взгляд стал ещё более суровым. В ответ он даже не поворачивается в её сторону, продолжая делать своё дело, сидя за большим рабочим столом, изредка поднося сигарету к пепельнице и стряхивая с неё лишний пепел.       Альба выдыхает, массирует виски, приводя мысли в порядок. Нужно успокоиться, рассуждать холодной головой. С одной стороны, хорошо, что она жива, с другой — а хорошо ли это? Она не знает. Зато знает, что не стоит делать никаких резких движений. Даже если очень хочется.       Опускает ноги с дивана, ощущая прохладу, которая так и тянулась сквозняком от пола. По привычке кутается в тонкое одеяло, перебирая пальцами ткань, молча продолжает сверлить спину мужчины. Здесь тесно, мрачно, всё завалено большими кусками металла, какими-то инструментами. Взгляд, что медленно перемещался от предмета к предмету, выцепляет несколько воздушных винтов, по размерам, похоже, принадлежавших раньше небольшим самолётам, военным. Так же подмечает большой молот, невольно ёжится, представляя, сколько весит эта сформированная груда металла и сколько требуется сил, чтобы утащить подобное.       — А я посмотрю, ты не многословна. Язык проглотила? — и психологом быть не нужно, чтобы услышать издёвку в этом тоне. Альба поджимает губы, чтобы его случаем не обматерить. Он усмехается неспешно разворачивается в её сторону, обнажая зубы. — Оно, конечно, хорошо, что не визжишь, как сучка раненная, но тебе стоит самой и прямо сейчас рассказать про своё состояние. Потому что проваляться практически неделю без сознания, это уметь надо. Даже пожалел, что не отдал тебя Димитреску со всеми потрохами, — он обкусывает фильтр, докуривая сигарету. — Ну, отдать никогда не поздно.       Альба смотрит на него, потом оценивает обстановку, которая не была слишком напрягающей, ещё раз обвела взглядом комнату, стараясь избегать собеседника и только потом хрипло произнесла:       — Что за пиздец?       Горло неприятно драло, она закашляла, прочищая его.       — О, — кажется, такой реакции он не ожидал, — девушкам не свойственно материться. Ты не из робких, я погляжу. Как и думал.       — Мне казалось, что если прийти в эту деревню, то ты автоматически становишься бесстрашным.       — Не совсем. Разные туристы частенько сюда забредают. Но, раз ты так сказала, значит у тебя было дело, — он встаёт, тяжёлым шагом отходит в сторону и включает основной свет, возвращается обратно на своё место, садится, закидывая ногу на ногу и презрительно осматривая её. — Знаешь кто я?       — Предводитель румынских бомжей, что приносит на сдачу больше всех металлолома и беспросветно бухает? — практически моментально отвечает Альба, быстро рассматривая его, пока была возможность.       По его внешности ничего другого в голову не шло. Самый обычный мужчина среднего возраста и комплектации, теория о растрёпанных волосах, что были несколько длинными, подтвердилась, но было непонятно, мыл ли он их. Скорее всего да. Можно заметить достаточно много седых прядок среди остальных тёмных, практически чёрных волос. Неаккуратная борода и усы из жёстких волос, будто отращивать он начал совсем недавно или обрезает всё это тупыми ножницами, через нос тянется заросший шрам, кожа немного смуглая. Маленькие, уставшие глаза с нависшими верхними веками и опущенными уголками. Цвет радужек рассмотреть не может, но делает предположение, что они серо-голубые. Одежда такая же небрежная, грязная. Старая рубаха, что из светлых оттенков превратилась в грязный светло-сероватый цвет, кожаное пальто серо-чёрного оттенка. Грубые кожаные перчатки, коричневые штаны, особое внимание привлекли «безделушки» на его шее.       Он фыркает, злобно огрызается:       — Ничего себе ты меня унизила. Обидно. Зубы бы тебе обломать, чтобы такое не смела говорить, — с этими словами он вытаскивает из-за спины клешни, заставляя её вздрогнуть, усмехается, крутит инструмент в руках, не сводя с неё глаз. — Хочешь? Я вижу, что не хочешь. Вот и не выёбывайся. И зубки с острым язычком будут целы. Я — один из четырёх лордов этого места — Карл Хайзенберг. Меня звать только по фамилии, — он прикрывает ненадолго глаза, проклиная себя за всё. — Твоё самочувствие.       — Моё? — Альба ненадолго теряется. — Нормально.       — Конечно, — кивает Хайзенберг. — Неделю ничего не жрала, может, даже больше, чуть ли не получила обморожение, да ещё и пьёшь хрен знает что. И ты это считаешь нормальным, Лопес? — она нахмурилась, услышав свою фамилию, и он это замечает. — Я вытряхнул всё из твоей куртки. Всё, начиная от отмычки с швейцарским ножом, который, кстати, я забрал себе, и заканчивая несколькими твоими визитками и монетами номиналом в десять или двадцать пенсов, что завалились за подкладку. Англичанка?       — Целых десять раз, — Альба до сих пор помнит, как поехала в Англию учиться по обмену, а потом несколько раз приезжала туда, просто чтобы поболтать с бывшими однокурсниками. Это было хорошее время. Правда, с каждым разом их собиралось всё меньше и меньше. Семья, дети, карьера. Классические взрослые загоны, кризис среднего возраста. И практически ничем не была обременена Альба. Только работой, что досталась ей не самая лучшая и карьерная, но хотя бы прибыльная.       — А если серьёзно?       — Какая разница, кто я и какого рода? — огрызается она, откидываясь на спинку дивана, что когда-то был яркого красного цвета, и даже хорошо, что он испачкался за столько времени, изменяя свой отвратный оттенок. Но всё же говорит: — Училась я там. По обмену.       Она умолкла, прислушиваясь к организму. Хотелось есть. И спать. И выйти из этого помещения на холод, дабы вдохнуть хоть немного свежего воздуха. И умереть, желательно, прямо здесь и сейчас. Её напрягало это спокойствие и внимательность с его стороны. Она вспомнила подслушанный разговор между ним и ещё одним лордом. Мерзко, неприятно, испытывать судьбу не хотелось.       — Хочешь, покажу фокус? — Хайзенберг недоумевающе выгибает бровь. — Дай-ка мой нож, — он усмехается, достаёт из кармана своего пальто перочинный нож, швыряя его в её сторону, а она его ловит.       Редкий, 1983 года выпуска, с алюминиевой шершавой рукояткой, что так хорошо ложилась ей в руку. Она закатывает рукава, внимательно рассматривая свой старый подарок, после вытаскивает самое обычное лезвие и с силой метает в сторону Хайзенберга.       — Я тебе сказал, не выёбываться.       Нож остановился в нескольких сантиметрах от него, повис в воздухе. Ещё бы чуть-чуть и лезвие точно зашло бы в глаз, и это понимал даже он, хотя и догадывался о подобном. Хайзенберг одним движением пальца разворачивает нож и с ещё большей силой отправляет его обратно с желанием всадить его по самую рукоять ей в правое плечо, чтобы больше не смела подобное несколько дней вытворять. Но она, будто предугадывая его намерения, опускает плечо вниз и лезвие вонзается в обивку злополучного дивана. Этого стоило ожидать.       Альба на это лишь усмехается, вытаскивает нож, а после резким движением всаживает его в запястье с внутренней стороны и распарывает себе плоть и кожу, ведя лезвие до самого локтевого сгиба. Такое нужно делать быстро, пока боль не дошла до самого мозга, и пока оружие у тебя не отобрали.       — Не так быстро, — хрипло смеётся Хайзенберг. — Не хочу возиться с очередным трупом и делать рядового слабого ожившего мертвеца, — он спешно встаёт, подходит к ней. — Время мне показывать фокусы.       Не очень сильно, но ощутимо даёт ей неприятную обжигающую пощёчину, тут же хватая чужое окровавленное запястье, выворачивая ей руку. Она шипит, смотрит на него злобным затуманенным взглядом, пытается вырваться из захвата, но тщетно. Она была маленькой, робкой овечкой по сравнению с ним. Хайзенберг неспешно садится рядом, достаёт небольшую бутыль, крышку на которой раскручивает одной рукой, выливает жидкость ей на рану. Альба болезненно шипит, извивается, свободной рукой возмущённо царапает его одежду: нож он всё же на всякий случай отобрал, хоть раны от него и не возымели бы никакого должного эффекта.       — Сука, — ядовито плюётся она, громко и глубоко дыша, оставляя свои попытки выбраться из крепкого захвата.       — Тю-тю, кто-то уже сдулся? — с насмешкой говорит Хайзенберг, рассматривая её живые черты лица.       Именно что живые, отличающиеся от того, что он видит у людей этой деревни, у оборотней, у лордов, у Матери. Всклоченные светло-русые «мышиные» волосы, что были ей чуть ниже плеч, серо-зелёные злющие глаза с неприятным прищуром, прямой греческий нос, тонкие плотно сжатые губы, под которыми была глубокая впадинка, выразительные скулы и чуть-чуть островатый подбородок. В уголках глаз появляются первые видные морщинки, но по ним невозможно определить, какие эмоции в ней преобладают по жизни. На суховатой шее видно, как подрагивают мышцы, маленький кадык, да и вся она трясётся от гнева. Он перехватывает вторую руку, которой, как он понял, она хотела выцарапать его глаза. Маленькая, с тонким запястьем и приятной глазу аристократической кожей, под которой можно было рассмотреть вены. Осуждающе цокает, покачивая головой:       — А дальше пойдут ноги и по яйцам?       — А что если да? — она фыркает, сдувает пряди своих волос, что лезли ей в глаза.       — Тогда мне придётся сломать тебе парочку костей, — Хайзенберг хмыкает, рассматривая её уже затянувшуюся рану. — Пожалуйста, без подобных шуточек, мне нужно живое тело. Ещё раз сделаешь подобное и будешь жить в четырёх голых стенах и даже без лампочки, — ощущает, как по её телу пробегает от этого мелкая дрожь. — Я то знаю, что люди способны даже ложкой себе вены расковырять, что там говорить про стекло и прочие острые предметы.       Он отпускает её руки, она тут же выдёргивает их, растирая запястья, на которых осталось пара тёмных пятен, «убаюкивающе» поглаживая руку, которую недавно самостоятельно вскрыла. Лекарство неприятно обжигало кожу, вызывая у неё аллергическое раздражение, а Хайзенберг встаёт, задумчиво понимая, что стоит сделать на всякий случай ещё. Ему не потребуется, а вот Лопес может вытворить всё что угодно и никакого эксперимента не случится, ведь получится самый обычный труп.       — Собственно говоря, что я хотел сказать, — он подходит к столу, поднимает весь металл в воздух и раскидывает его по разным сторонам, освобождая место. Свободной рукой сгребает все чертежи в сторону. — Тебе пожрать надо. Иначе и без вскрытия очень быстро откиснешь, — он выдыхает, обходит стол, после чего разворачивается к Лопес, ставя руки на стол, злобно и сурово осклабился: — Я очень сильно надеюсь, что мне не придётся тебя заставлять жрать. Присаживайся. Твоя обувь рядом с диваном.       — Наху… — она почему-то отсекается, прочищает горло. — Зачем вам моё тело, лорд Хайзенберг? Чтобы…       — Чтобы трахать? — он завершает её вопрос и ухмыляется, хотя эта фамильярность, да ещё и сказанная таким тоном, буквально взбесила его с пол-оборота. Димитреску с её любимой надменной фразой «дитя» было далеко до этого уровня. — А не слишком ли много чести? Ты не заслуживаешь даже того, чтобы тебя насиловали.       — Конечно, ведь я заслуживаю большего, — быстро парирует Альба, улыбаясь и обнажая зубы. — Чтобы любили, холили, лелеяли, — она странно и нервно смеётся, опускает глаза в пол, в поисках своей обуви.       — Многого хочешь.       — Возможно, — она пожимает плечами, надевая обувь. — Но я это могу дать себе самостоятельно, поэтому ни в чьей поддержке пока не нуждаюсь, — Альба встаёт, поправляет свою синюю вязанную кофту, осторожно приближается к столу. — Так, нахуя я вам, лорд Хайзенберг? Да ещё и живая. От меня мёртвой толку больше будет.       — Не твоё дело, псинка. Но с последним соглашусь, с мёртвой тобой было бы куда меньше мороки, — он кивает, подталкивает к ней стул. — Садись. Правда, я изредка на этом столе препарирую людей, — его губы растягиваются в неприятной улыбке. — Поэтому пожелаю тебе приятного аппетита.       — Ты серьёзно решил меня запугать подобным? — она ещё более неприятнее улыбается, садится на предложенный металлический стул. — Я живу в квартире в которой прошлый жилец, отец семейства, вначале задушил свою жену и дочь, а потом сам пустил себе пулю в голову. По дешёвке продавалась из-за этого инцидента, хорошая квартирка, правда, кровь из пола, как оказалось, вывести почти невозможно, пришлось перекладывать. Ну а про трупы на столе… Один тоже лежал на моём обеденном столе.       — Я, посмотрю, ты ещё и не брезгливая. Другого же человека бы вырвало уже.       — Да мне нечем.       — И не поспоришь, — он усмехается, вытаскивает из своего кармана блистер и скидывает его на стол. — Что это за дрянь?       — Это моя дрянь, — Альба цепкой хваткой вцепилась в упаковку и утащила на свою сторону стола, пересчитывая таблетки. — Тут двух не хватает.       — Потому что те две я скормил тебе. На большее не осмелился, да и ты, хоть и в бреду, но очень яростно сопротивлялась.       — Давать не больше одной таблетки в сутки, — она махает блистером, пряча его в карман. — Обычно я принимаю их в девять вечера. Я это говорю на будущее, если случится очередной подобный припадок, ну и раз тебе нужно живое тело, то добро пожаловать в проблемы с содержанием кожаного мешка по имени Альба Лопес.