Вернусь

      — Повернись ко мне спиной.       Он внимательно осматривал её, как товар, прощупывая каждую мышцу, связку, кость или сухожилие, что попадались ему под пальцы. Даже снял для этого перчатки. Её холодные, будто мёртвые руки компенсировало горячее тело. Аккуратная комплектация, ухоженная мягкая кожа, плавные изгибы. Почти плавные. Он ощущает забитые, грубые мышцы плеч и спины, воспалённый лимфоузел на шее, который нынче, если заставить наклонить её голову в бок, очень явно будет выпирать из-под кожи. Хайзенберг присаживается, прощупывая мышцы ног. Подтянутые, выносливые, икроножные мышцы хорошо выделяются на фоне всей ноги. И не видно, что Альба, оставшись в одном нижнем белье, хоть как-то смутилась данному факту. Лишь морщилась, когда он заставлял её вертеться, ведь это нужно переступать по холодному грязному полу.       — Повернись обратно.       Она, насупив нос, поворачивается обратно к нему лицом, складывая руки на груди. Никакого смущения, только раздражение.       — Все городские нынче такие?       — Какие? Не стесняющиеся стоять полуголыми перед мужиками? — он кивает головой, пальцами проводит по ключицам и грудной клетке, а она в ответ лишь фыркает: — Нет, конечно. Просто было дело, когда приходилось быть натурщицей. Ну и я не шибко восприимчивая к подобному, — Альба хмыкает, отворачивает голову, но он всё же отмечает, как кожа на её щеках стала на пару оттенков ярче.       Хайзенберг кивает на всё это и в скором времени отпускает:       — Сильна духом, но слаба телом, — она и в правду была слабой. Самыми выразительными были только икры, остальные мышцы, кажется, не доходили даже до нормы. — Одевайся.       Она кивает и, подрагивая, одевается обратно в свою одежду.       — Постелил бы здесь хоть что-нибудь. Холодно на бетоне, что просто кошмар. В том здании было теплее.       — Ты про то, где я тебя в бреднях нашёл? Так тебе от бредней и тепло было, а у самой — руки красные, окоченевшие, несколько часов после нельзя было разжать их. Странно, что ты чуть не получила переохлаждение в такой маленький морозец.       Хайзенберг отходит от неё некоторое время в сторону. Живой человек… Не хотел ставить на них опыты, но он чувствует, что она была бы неплохой попыткой просто без никаких реакторов подсадить Каду в человеческое тело, как это делала Матерь. Цель в виде уничтожения Матери оправдает все средства, ведь так? Он нервно и гаркающе рассмеялся самому себе, от чего Альба с недоумением посмотрела на него. Конечно оправдает. Конечно.       — Прости, я задумался о своём, — наконец, говорит он, видя, как она не на шутку встревожена.       Он подцепляет пальцами из пачки сигарету, достаёт её, прикусывает фильтр.       — Можно мне тоже?       Хайзенберг внимательно, изучающе смотрит на неё, а затем с усмешкой и презрением говорит:       — А не слишком ли ты много хочешь, овечка? — но всё же кидает в её сторону пачку сигарет. — Держи, попробуй и пойми, что оно этого не стоит.       — Я курила с четырнадцати и до двадцати пяти лет, так что и без тебя знаю, что к чему, — а опыта у неё было не отнимать.       Она тоже достаёт сигарету, закуривает, затуманенным взглядом смотрит куда-то в стену.       Может, впервые в жизни сходить к этому водяному уроду и понаблюдать, как он вживляет паразитов в живых людей? Конечно, у него получается полнейшая хуйня, но чужой опыт — тоже опыт. Не хочется портить такой сосуд, как она. Значит, после наблюдения за Моро, придётся самому проворачивать несколько подобных экспериментов перед окончательным результатом. Хотя очень вероятно, что из обычных людей получатся оборотни, но он их быстро отдаст на растерзание. Главное: не проебаться на последней операции. Люди — не мертвецы, одно неверное движение, и они умрут.       — А чего курить бросила?       — Потому что это того обычно не стоит, — она пожимает плечами, отлипает от стены, переводя взгляд на него. — Хорошие сигареты.       — Приму это за комплемент, ведь не каждый румынский бомж может позволить себе это, — Хайзенберг усмехается, подмигивая ей.       — Именно поэтому ты предводитель румынских бомжей.       Альба молча и нетерпеливо расхаживала по маленькой комнатке, изредка останавливаясь, чтобы стряхнуть пепел. Он наблюдал за ней, будто пытаясь убедиться, можно ли её оставить на полчаса с самой собой. Наверное, можно. Всё острое он вытащил из этого помещения, до лампы она не дотянется, даже если встанет на стул, металлические шкафы при всём желании не сможет перетащить. Нужно только зажигалки её лишить: поджог здесь устроить можно, хотя навряд ли она решится сгореть заживо, не на столько она тупая.       — Ладно, хорошо, — говорит он, вытаскивая у неё из рук зажигалку. — Я тебя оставлю на попечение самой себе. Мне нужно отлучиться. И только попробуй вытворить какую-нибудь хрень, и я твоему трупу найду применение.       Она смотрит, как за ним захлопывается тяжёлая дверь, подходит к ней, жалобно скребя ногтями по металлу, пытаясь найти, за что можно зацепиться, чтобы оттащить дверь в сторону. Но всё безуспешно, она словно в гробу. От этой схожести, первой, что пришла ей на ум, она ёжится, осматривается. Хорошо, что есть свет.       Как она поняла, это его рабочий «чистый» кабинет, где, на её удивление, практически с самого начала не было железяк и прочих подобных вещей в огромных количествах. Нынче здесь только стол, стул, пара железных металлических шкафов с документами и книгами, в углу был маленький диван, на котором, вероятнее всего, он и спал, судя по одеялу и одинокой прохудившейся подушке. Правильным решением было бы просто залечь на диван, свернуться калачиком и уснуть на пару часов. Как говорил Хайзенберг: не выёбываться.       Альба усмехается, стаскивает с себя ботинок, из него — стельку, а после аккуратно на ощупь выцепляет нужный ей предмет и вытаскивает. Отмычка. Она криво улыбается.       Порой её странные заскоки помогают и спасают. Хотя подобные вещи обычно только напрягали. Например, перед поездкой она раз пятьдесят перебрала свой рюкзак, перепроверяя наличие вещей. Идёшь к аэропорту, перебираешь в голове: «Это взяла, то взяла… А горелку я взяла?» И начинается перебор вещей прямо на улице. Раза три дёргала соседа, чтобы тот проверил, закрыла ли она дверь. На четвёртый звонок он уже не ответил.       Альба подмечает вентиляционный люк. Можно было бы попробовать достать его, вскрыть и залезть туда, если размеры позволят, исследуя шахту, но она не готова морально туда залезать. Узко, темно, да ещё и вылезешь хрен знает где без снаряжения.       Отправляет свой ботинок на место, сама подходит к одному из шкафчиков. Верхние открытые полки её почему-то не цепляли, но всё же она осмотрела книги, что были выставлены в самый перёд, быстро прочитала их названия. Научная литература, трактаты разных авторов по биологии и инженерии. Какие-то книги были не тронуты, какие-то сплошь усеяны закладками, согнутыми уголками страниц. Одна из книг выглядела так, будто её опрометчиво выбросили в печь, а потом достали.       Она вновь усмехается, глядя на всё это, приседает к нижней части шкафа, что была заперта на ключ, и долго, но аккуратно и тактично взламывает замок, подбирая нужный угол. Наконец, ей удаётся это сделать, и она распахивает дверцы шкафа, тут же разочарованно вздыхая: на вид ничего интересного. Но всё же начинает разбирать одиноко лежащие бумаги, различные документы и чертежи. Пальцы находят какую-то банку, и Альба, схватившись за неё, вытаскивает её на свет. «Каду» гласила перечёркнутая надпись на приклеенной к ней бумажке. Чуть выше на уже новой бумажке и менее ровным и более мелким почерком было написано: «Эксперимент 06. Каду-реактор. Выполнено успешно». Это была… Странная смесь биологических тканей и современной инженерии. Морщится, но заворожённо наблюдает, как оно дышит, шевелится. Оно чем-то походило на эмбриона, что вызывало у неё лёгкое отвращение.       Отставляет эту банку, потом вернётся к ней, продолжает разгребать чертежи и различные записи. Всё написано тем же почерком, что и надпись на банке, его почерком: мелким, забористым, трудночитаемым, язык скакал от румынского к английскому, а потом и вовсе к немецкому. Когда-то она пыталась выучить немецкий, но из-за работы очень быстро забросила данное дело, не нужен он был. И именно поэтому сейчас, после нескольких попыток, она бросила затею прочитать всё это: не осилит при всём желании. Собирает документы обратно, осторожно складывает по полочкам. Уверена, что там есть что-то интересное, не обязательно важное и нужное ей, но точно то, что удовлетворит её любопытство, но преграду в виде языкового барьера никто не отменял. Выдыхает, сложив последние бумаги на место, возвращается к изучению банки.       — Что я тебе говорил?       Альба вздрагивает, оборачивается, поднимая глаза наверх.       — И долго ты тут?       — Достаточно, чтобы понаблюдать за твоим залипанием в бумажки.       Хайзенберг наклоняется, хватает за волосы, сжимая их в своём кулаке, тянет наверх, заставляя её встать. Усмехается, глядя, как она пальцами наощупь вцепилась в его руку в перчатке и болезненно шипит, предпринимая некоторые попытки вырваться. Стоило намотать её волосы на руку, чтобы даже не имела надежды на спасение. Альба неприятно хнычет, царапает кожу на перчатках и рукаве пальто.       — Заткнись.       Он глубоко через нос дышит, заставляя себя успокоиться. Люди слишком раздражают. Ещё и аккуратно с ними нужно быть, а то, глядишь, и ноги протянут. Слегка разжимает пальцы, опускает руку чуть ниже, чтобы та не стояла на носках, но всё ещё не отпускает. Она судорожно глотает воздух, ногти перестали царапать кожу, но пальцы всё ещё сжимались на чужом холодном запястье. От него всего веяло освежающей уличной прохладой, которой так не хватало в этих душных и пыльных помещениях.       Холод остужал её бурлящую злость, ярость, желание попытаться прикончить его за ту боль, которую он ей причинил, но холод вытаскивал наружу разум. Не сопротивляться. Сейчас так точно. Иначе может остаться без скальпа, да и прибить её не составит никакого труда. Хотелось жить, хотелось любыми изощрёнными способами выбраться наружу, а потом и вовсе убраться из Румынии, уволиться со своей работы, найти новое место, пускай там и платят гроши. Хотелось не умирать. Хотя всё зависит от ситуации. Альба стискивает зубы, понимая, что влипла в эту ситуацию по полной программе и даже не знает, что ей делать: выживать или искать попытки умереть. Она не страдала от суицидальных наклонностей, но порой ситуация не оставляла иного выбора. И сейчас эта ситуация была в подвешенном состоянии.       Пока она металась от одной мысли к другой, она даже не заметила, как рука на голове разжалась и просто спокойно лежала на её волосах, будто пытаясь своей прохладой снять причинённую боль. А сам Хайзенберг без лишних слов курил, уставившись взглядом куда-то в пол.       Моро, как назло не было, сколько он его не искал. Как сквозь землю провалился, за что при их следующей встречи получит целый поток матов и ругательств. Его раздражало, когда кого-то не было на месте именно в тот момент, когда Хайзенбергу требуется этот человек. Бесит.       — Так что я тебе говорил? — наконец, нарушает он молчание, протягивая ей сигарету и зажигалку. Кажется, она подсядет на курение обратно. — Правильно, я тебе говорил не делать хрен знает что. Но ты меня не слушаешься, Лопес. Настоятельно рекомендую всё же услышать мои слова, если не хочешь, чтобы тебя сковали в наручники, надели ошейник и держали, как собачонку, на привязи. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Ты же хочешь жить, да? — Хайзенберг хочет что-нибудь услышать от неё, но ответом служит тишина.       Он наклоняется берёт в руки банку и более весёлым голосом произносит:       — О, ты нашла экспериментальный Каду-реактор. Как много времени прошло с его создания, — Альба слышит в его голосе нотки ностальгии, он приспустил очки, разглядывая своё творение. — Я уже и забыл про то, что он тут валяется, — задумчиво протягивает Хайзенберг, ставит банку на стол, оборачивается к ней: — Идём. Сейчас девять вечера. Выпьешь ту хрень, которую ты пьёшь, и пойдём, поищем место, где тебе лучше заночевать. Не хочется оставлять тебя в своём кабинете, вдруг ещё что найдёшь. Да и в кухне-столовой не могу тебя оставить. Или же ты хочешь всё же здесь остаться?       Она пожимает плечами: ей всё равно. Хайзенбергу тоже, на верхних этажах завода достаточно мест, где можно содержать заключённых. Возможно, он выделит ей эту комнату, всё равно здесь нет ничего полезного, а спать ему неважно где. Хотя нижние части шкафов нужно на всякий случай проверить. И оставить открытыми, чтобы она лишний раз не зарилась и не ковырялась своей отмычкой. Чего доброго, замок может сломать. Для него это, конечно, не проблема, но всё равно неприятно.       Альба медленно и молча телепалась за ним, грустным взглядом скользя по голым бетонным стенам, ржавым и не очень железкам, перемигивающимся и назойливо звенящим лампочкам. Нужно привыкать к такой обстановке.       — Где твои остальные вещи? Тебя тащили налегке. Неужели остальное растащила деревенщина?       — Нет, — она покачивает головой, оставляет окурок в пепельнице и задумчиво смотрит, как он достаёт стакан и наливает в него воду. — Герцогу отдала.       — Так ты с ним знакома, — Хайзенберг кивает, протягивает ей стакан. — Пей. У тебя есть ещё какие-нибудь лекарства?       — Вообще есть. Но они заменяют эти таблетки.       Спрашивать для чего они — бесполезно. Как назло, на упаковке таблеток не было ни названия, ни фирмы. Можно выцепить её вещи у Герцога и там разобраться, прочитать. Наверняка на самих коробках с блистерами есть название, а внутри — инструкция к применению. Ну и заодно проверить, сможет ли Каду развиваться при этих препаратах. Ведь эта тварь привередливая, особенно, в первое время после вживления в человека. Хайзенберг до сих пор помнил, что первый год курить ему было нельзя, пить — тоже, и не дай бог, чтобы он какую-нибудь заразу подцепит, народная медицина просто ужасна. И сможет ли жить Альба столько времени без этих лекарств?