Вернусь

      Хайзенберг докуривает сигарету, после чего выбрасывает её и неспешно подходит к своему рабочему месту. Тело. Казалось, оно ещё тёплое, но он знал, что это очень обманчивая мысль. Человек мёртв уже пару дней, лежал всё это время в прохладном помещении, дабы не начал раньше времени разлагаться. Трупное окоченение уже медленно проходило. Он приподнимает чужое веко, вглядываясь в мутно-желтоватую склеру. Всё как обычно. Не считая Альбы, которую он специально сюда приволок, желая устроить себе маленькое эффектное шоу. И он понимает, что не ошибся.       Ему нужно было откалибровать механизмы, наладить автоматическое создание живых мертвецов, заняться их улучшениями, но вместо этого он со злобной усмешкой смотрел, как она панически вцепилась руками в бетонную стену, желая слиться вместе с ней в единое целое, исчезнуть из этого мрачного тёмного помещения.       — Подойди ко мне, — Хайзенберг с особым трудом заставляет себя опустить голову и заняться вскрытием чужой грудной клетки. Данную операцию он проводил уже множество раз и мог спокойно повторить её с закрытыми глазами.       Улавливает, как Альба покачивает головой, нервно и громко сглатывает, до побеления костяшек вцепившись в шершавый бетон.       — Где твоя храбрость, Лопес? Ты же смерти не боишься, — он посмеивается, не отрываясь от трупа, берёт другой нож, осторожно рассекая хрящи.       — Не бояться смерти и наблюдать вскрытие трупа — разные вещи. Я тебе не на хирурга или патологоаната учусь, чтобы смотреть на подобное зрелище, — она, как загнанный в угол зверёк, скалится, но от стены даже не думает отлипать. — А ещё ты это делаешь всё в тех же перчатках, в которых и ходишь обычно. Меня сейчас вырвет от этого факта.       — Если тошнит, то иди вон в тот угол, — Хайзенберг кивает головой в самый дальний угол комнаты. — А потом возвращайся, иначе будем до самого твоего скончания времён смотреть на разлагающийся труп, — в подтверждении своих слов он сложил руки на груди, будто намекая, что без неё вскрытие он ни за какие коврижки не продолжит.       Альба не по-доброму смотрит на него, потом на труп и вскрытую грудную клетку и быстро отходит в указанный ей угол, около которого она садится на корточки, а потом её и в правду выворачивает. С утра, будто догадываясь, что будет, она отказалась своего завтрака, поэтому по большей части это был желудочный сок. Хайзенберг на это лишь усмехнулся поманил к себе пальцем.       — Тю-тю, неужто слабо?       — Слабо, — кивает Альба, даже не пытаясь спорить. Испуганно озирается, в поисках спасения, которого не существовало. — Выпусти меня отсюда.       — Нет. Выйдешь только тогда, когда мы закончим операцию.       — Мы?!       Хайзенберг подошёл к ней, схватил за руку и, сильно дёрнув на себя, отволок её к столу. Её лицо невольно вытянулось, она вцепилась пальцами в гладкое металлическое покрытие стола, сверля взглядом обнажённые рёбра, органы. Губы сжались в тонкую полоску, он видел, как что-то незаметное ломалось внутри неё, от чего хотелось злобно рассмеяться, но он лишь уткнулся в труп, осторожно вырезая сердце.       — Перчатки возьми. Да, те, что рядом с тобой лежат.       Руки Альбы вздрагивали, но она через силу всё же надевает перчатки. Кожаные, его размер. Он удовлетворённо кивает:       — Отлично, а теперь держи, — и с этими словами он вытаскивает сердце, торжественно отдаёт ей, убедившись, что она его не отпустит. — Только попробуй отпустить.       Альба с отвращением посмотрела на происходящее, но всё же удержала в руках сердце, хотя вид был такой, будто её снова вытошнит.       — Извращенец, — шипит она, отводит взгляд от Хайзенберга и трупа, глядя на его зарисовки Каду с различными приписками, что были развешаны на стене сзади неё.       — Даже спорить не буду, — его губы растягиваются в зловещей улыбке, он погружает руки в нутро, на место сердца ставит реактор, что быстро срастался с телом. — Хорошо, хорошо, — хищно облизывается, по телу Альбы пробегает новая порция дрожи, заставляя трясти поджилками.       У неё кружилась голова, подкашивались ноги, а стоять рядом с этим безумцем было невозможно. Ещё и непонятно, какие коленца он выкинет, на какие ещё ухищрения подастся, чтобы расшатать её психику.       А он лишь наслаждался этой палитрой эмоций, вспоминая, что когда-то чувствовал нечто похожее, давно забытые чувства отвращения. Хайзенберг хмыкает, грубо зашивая чужую плоть:       — Чтобы хоть как-то тебя успокоить, могу сказать, что ношу я, обычно, совершенно другие перчатки. Я, конечно, больной ублюдок, но не на столько, чтобы перчатками, в которых я лазал в труп, лапать всё подряд.       — Спасибо, утешил, — огрызается Альба, но слышится облегчённый выдох. — Но они на вид абсолютно одинаковы.       — Верно. Но на этих есть маленькая пометка из красной нити на внутренней стороне края, потом можешь посмотреть.       Альба всё ещё не поворачивала голову в сторону трупа, пускай и находиться здесь стало чуточку легче. Хайзенберг перестал походит на придурковатого учёного, создающее нечто, отдалённо напоминающее произведение Мэри Шелли, из трупа мужчины средних лет, Каду-реактора и каких-то железок, которыми он напихивал тело по самое «не хочу». Грубая сила, не шибко бережная и аккуратная работа, будто такое он делал уже пару тысяч раз, будто начинял пугало соломой, смешки, бормотание нагоняли новую панику, заставляя забыть, что в помещении мрачновато, перед ней — труп, а в руках — чужое, холодное, небьющееся сердце. Хотя даже хорошо, что оно не бьётся.       Страшно стало от осознания, что она, рано или поздно, попадёт под его нож. А для чего ещё она нужна? По его пожирающему взгляду было понятно, что он совершит с ней нечто подобное, у него сейчас просто небольшая заминка на счёт этого. Альба закатывает глаза, умоляя всех, чтобы она, при самых худших обстоятельствах, погибла под ножом из-за его же неаккуратности.       Кажется, её не то что не услышали, а на неё разозлились. Резко погас весь свет. Она замерла, испуганным оленем прислушиваясь ко всему зданию. Похоже, что весь ближайший цех остался без электричества, лишь где-то вдалеке гудели приборы и механизмы. Она улавливает красный светящийся огонёк на том месте, где находилась голова покойника. Вздрагивает, видя, как огонёк перемещается.       — Лорд Хайзенберг, прошу, прекратите вытворять подобное, — голос дрожал, Альба крепко сжала в руках сердце, а в следующую секунду отшатнулась от стола, на котором он оперировал труп, слыша, как на нём ворочаются и стонут. — Блять, это не смешно!       Но он так не думает. Хрипло смеётся где-то ей над самым ухом, но ничего не предпринимает. Пускай он и не видел её, но чужой липкий страх чувствовался и, кажется, даже был заразен. Но ему это всего лишь казалось, не более.       — Кто-то ещё и темноты боится? Какая же ты трусиха.       Он слышит, как её ботинок застучал по полу, отбивая нервный ритм. Интересно, на сколько сильно она поседеет после этого случая? И как сильно надломит это её? Она матерится, жалобно всхлипывает, шумно втягивая носом воздух, заставляя себя успокоиться. Можно было не беспокоиться, ходячий мертвец не встанет ближайший час, да и Хайзенберг не позволит ему тронуть Альбу. Не дай бог ещё и помрёт от страха.       Наощупь она подходит к столу, что стоял у стены, слышится чавкающий звук падения органа на поверхность, скорее всего на какие-то бумаги, ей не с первого раза удаётся снять перчатки.       — И что это мы замолчали?       Ответа не последовало, лишь удаляющиеся шаги и шуршание одежды. Кажется, она уселась в какой-то угол, выжидая своей участи. Так уже не интересно, но он понимал, что ничего иного она в кромешной тьме сделать не могла. Может, ругаться, орать на него благим матом — да, но это не возымело никакого эффекта, это понимали они оба.       Он включил одну неяркую лампочку, прищурившись из-за света, осмотрелся, мазнул взглядом по ожившему, что бился в лёгких конвульсиях, хрипел и пытался пошевелиться, но получалось у того не очень. Потом нужно модернизировать его, привести в порядок, он же сделал это так, на скорую руку, чтобы посмотреть за реакцией, напугать Альбу. Подошёл к ней. Она спрятала лицо в коленях, что поджала к себе и охватила руками, тело била мелкая дрожь, но истерики не было.       — Ну и? Долго мы так сидеть будем? — Хайзенберг присаживается напротив неё, снимает перчатки, кидая их куда-то в сторону, лезет в карман, достаёт пару сигарет. Одну тут же сжимает зубами, а вторую впихивает в её непослушные пальцы. — Вот. Выкури, легче станет.       Альба поднимает голову, подносит сигарету к огню его зажигалки, а после молча закуривает, глядя Хайзенбергу куда-то за спину.       — А спасибо сказать?       — За что? За то, что поседела на полголовы?       — Ну кто же знал, что ты так боишься темноты? — он разводит руками.       Она отрывает свою вторую руку от ног, тыкает пальцем ему в грудь.       — Вот этот вот мужчина знал, но нагло отказывается признаваться, — она прикрывает глаза, массируя виски. — Ну почему вы, мудаки, все на одно лицо? Стоит вам узнать про мои страхи, так всё: вынь да положь, нужно испугать. Да, боюсь темноты, да, это детский страх, но кто вы такие, что имеете право осуждать меня?       — Я не осуждаю, я пугаю. Хотя, я ожидал большей реакции.       Альба недовольно гукает в ответ, прикусывает губу, а после докуривает сигарету.       — Обойдёшься.       — Ну, страха и отвращения в твоих оленьих глазках было достаточно. Я удовлетворён.       — Я так понимаю, физически удовлетворён, — она горько усмехнулась, делая нажим на предпоследнее слово. — Я за тебя очень рада, — ядовитый сарказм, сделанный очередной акцент на твёрдое выразительное «очень». — Только ты определись, кто я. Овца, олень, или сука?       — Скорее всего всё вместе. Твои родители случайно не устраивали зоофильную групповуху?       — Если только ты в ней был пассивом. Потому что такого козла ещё поискать надо.       — Козёл сам себя нашёл, как видишь, — Хайзенберг улыбается, выбрасывает окурок, встаёт и протягивает руку. — Пойдём. А то, глядишь, отморозишь себе чего-нибудь, место то здесь не самое тёплое.       — Да какая разница, что я себе отморожу. На пару лет меньше проживу, хотя я не уверена, что вообще эти «пару лет» смогу прожить, — она хватается за его руку, и он её ставит на ноги.       Хайзенберг на это ничего не отвечает. Бросает косой взгляд на труп, отворачивается, открывает дверь, выпуская их наружу. Нужно довести Альбу до её комнаты, а самому заняться трупом и вновь дойти до Моро. Он прибьёт его, если опять этого урода не окажется на месте.       — Ничего, что я таскаю у тебя сигареты? Ещё не поздно это остановить, — вырывает его из мыслей Альба, что плелась сзади.       — Кстати о сигаретах… — задумчиво протянул он, развернулся и направился совершенно в другом направлении от того места, откуда они сюда спускались.       — Эй, куда тебя несёт? Я же тут заблужусь, — жалобно говорит Альба, морщится, но спешит за ним. Идиот. Последний.       Хайзенберг выводит её к Герцогу, которому было отведено определённое место в этом огромном здании. Она удивлённо приподняла бровь, пытаясь понять, как тот сюда протиснулся со своими немаленькими габаритами.       — Госпожа Лопес? Не ожидал я вас нынче увидеть, — Альба заметно смутилась такому обращению, но всё же кивнула. — Вы сильно исхудали. Что, яства лорда Хайзенберга до сих пор отвратные? — Хайзенберг от услышанного крепко стиснул зубы, понимая, что он не сможет сделать ничего торговцу. А Герцог наклоняется ниже, заговорчески говоря: — Знаете, когда лорд впервые здесь появился, он вообще не умел готовить, так что это прогресс…       — Вообще-то я умел…       — Тогда произошёл регресс? — Альба хмыкнула, переглянулась вместе с Герцогом.       Тот удовлетворённо кивнул, уселся обратно, доставая папиросу:       — Так чего вы желаете, лорд Хайзенберг?       — За своими сигаретами. Лопес, ты какие куришь?       — Я? Да мне и твои хороши, и я не вспомню, какие курила раньше.       — Хорошо, — кивнул Хайзенберг, принимая из чужих рук несколько пачек и распихивая их по карманам. — Герцог, тогда в следующий раз можешь достать побольше курева?       — Как пожелаете, — его взгляд остановился на Альбе. — Вам, может, вернуть ваш рюкзак? Уверен, у вас там много важных и нужных вещей.       Она некоторое время молчит, смотрит то на Герцога, то на Хайзенберга и в итоге недовольно цыкает:       — А, чёрт с ним, давайте, — и тут же оживлённо добавляет: — Вы и в правду можете достать практически всё из внешнего мира?       — Да, практически. А что, желаете что-то заказать?       — Если быть честной, то да. Но пока что ничего не требуется, — она забирает рюкзак, но Хайзенберг молча перехватывает его, с лёгкостью вскидывает на одно плечо. — Верни.       — Дай подумаю над ответом. Нет, засранка, не верну, — он усмехается, легко уворачивается от её попытки вцепиться в рюкзак, а после разворачивается и лёгкой бодрой походкой идёт в сторону выхода на верхние «жилые» этажи, или по-простому «ретируется».       — Да ну, кто здесь ещё засранец? Ты себя в зеркало видел?       — Когда перестанешь называть бомжом и мудилой, тогда, может, и посмотрюсь. И увижу там самого настоящего красавчика.       — Да, да, мечтай. Красивым ты только под могильным крестом будешь.       Из-за узкого пространства она быстро его нагоняет, цепляется за рюкзак, но не пытается остановить шествие с угоном её личных вещей. Даже благодарна за то, что их тащит не она, но признавать такую слабость не давали принципы. Не хотелось давать ему ни малейшего шанса для подтрунивания и издевательств. Кто знает, что он в следующий раз выдумает. Она уверена, что тёмные пространства и копошение в трупе — это цветочки, а ягодки ещё впереди. Хотя то, что произошло совсем недавно, быстро её отпускало, но Альба уверена, что небьющееся сердце в её руках она увидит во сне и ещё не раз.