Вернусь

      Он останавливает нож в нескольких сантиметрах от своего затылка, разворачивает лезвие в обратную сторону и нож медленно двигается обратно, но останавливается над столом и резко вонзает в него, будто в мягкое масло, по самую рукоять.       — Где ты его нашла?       — В кармане твоего пальто, — Альба выпрямляется, понимая, что в неё ничего острого в ответ не прилетит. — Ты очень невнимателен по отношению к своим вещам, если даже мне удаётся вытащить у тебя из-под носа нож.       — А ты очень наивная, думая, что я не почувствую металлический предмет, который летит у меня за спиной.       На самом деле Хайзенберг знал, что она стащила у него из кармана свой перочинный ножик. Но ему было интересно, что Альба предпримет, сделает с помощью этого ножа. Думал, что по-тихому опять попытается вскрыться. Он мотает головой: аллергическое покраснение из-за лечащей жидкости до сих пор не прошло, поэтому навряд ли она решится на подобный поступок, свежи воспоминания.       Она выдыхает, откидывается на спинку дивана, вглядываясь в потолок. Он, будто догадываясь, что она будет творить какую-нибудь хрень без его присутствия, посадил чуть ли не перед самым носом. И ей приходилось скучающим взглядом наблюдать за тем, как он готовит. Почему-то не подпускал даже к плите, хотя, как Герцог говорил, готовит Хайзенберг в самом деле средней паршивости. Хотя пробовала она блюда и похуже.       — Дай ты мне уже приготовить что-нибудь съестное, не позорься.       Он лишь покачивает головой, продолжая заниматься своим делом. Альба не мигая смотрит на него, а после утыкается в книгу, благо, что хотя бы литературу он разрешил брать. Все книги, которые у него были, наводили тоску, вгоняли в сон, напоминая ей о её работе. Она никогда не любила научную литературу, но здесь это было буквально единственным развлечением. Не считая поиска глазами нужных ей предметов среди его хлама. Приближаться к этому хламу, конечно же, ей тоже не разрешалось, что там говорить про трогать, двигать их. Поэтому Альба видела лишь малую часть металлического мусора. Как он столько всего смог найти?       Ещё вчера она заприметила слегка выглядывающий лом из завалов. Может пригодиться. Тем более она нашла другое вентиляционное отверстие в теперь уже её комнате. Найдено оно было по сквозняку, за диваном. Конечно, такой элемент мебели двигать тяжело, но это куда лучше, чем регулярно лазать наверх. Или пытаться туда лазать.       Альба задумчиво смотрит на Хайзенберга, а после подрывается с грязно-красного дивана и без разрешения подходит к нему.       — Дай сюда, — шипит она, вырывая у него из рук нож. — Я же сказала тебе не позориться. Что готовишь? Сама с этим справлюсь.       — Токану, — Хайзенберг недовольно закатывает глаза, ожидая, когда она сольётся, не зная этого блюда.       — Отлично. Вали на диван и не мешайся под ногами.       — Ты знаешь, как это готовить? — он недоверчиво прищурился, не выполняя её требования.       Альба осматривает мясо, большая часть которого была уже нарезана, после продолжает нарезать остатки.       — Что сложного в приготовлении рагу? Вроде, ничего, но я боюсь, как бы ты опять каким-то чудом всё не испортил, — она недовольно смотрит на него. — Сваливать отсюда не собираешься?       — Как видишь — нет.       Она задерживает дыхание, после более спокойным голосом говорит.       — Хорошо… — осматривает кухонный стол, овощи и нож, который она держала в руке. — Тогда доставай сковороду и масло.       Хайзенберг с насмешкой смотрит на неё:       — Что, в душе проснулась хозяйка?       — Конечно. И никак не нежелание оставаться голодной, потому что ты и в правду готовишь плохо.       — Неженка.       — Не война, можно питаться и нормально, — её взгляд скользнул по безделушкам, что висели у него на шее, но быстро перевела его обратно на мясо. — И да, я привередливая к еде. Точнее, к тому, как её готовят. Нельзя портить блюдо. Я тебе сказала сковороду достать.       — Откуда знаешь, как готовить токану? Ты очень непохожа на жительницу Румынии или Молдавии, хоть язык ты хорошо знаешь. Переехала сюда? Или твои родители?       — Нет, нет и ещё раз нет, — Альба, наконец, на миг улыбнулась, видя, как он всё же подчинился и достал сковороду, поставив её на плиту. Я — испанка. Не коренная, но родилась и выросла всё же в Испании. Да и жила там.       — Вот как. Странами увлекаешься, языки изучаешь? Какие знаешь?       — Ну, помимо своего родного, знаю английский, румынский, латынь немного и французский…       — О, язык любви.       — Не такой уж он и красивый, а по нему у меня в школе всегда было ужасно, за что уже дома меня безбожно прибивали.       — А мне казалось, что у тебя нет проблем с изучением, — Альба вопросительно смотрит на него, а Хайзенберг пожимает плечами, пытаясь хотя бы самому понять, почему ему так кажется. — Потому что на том же румынском ты говоришь почти без акцента, если не прислушиваться, то даже не заметно. А я от него много лет избавлялся.       — Проблем с изучением нет, — протягивает она, высыпая мясо на прогретую сковороду, задумываясь на счёт того, стоит ли об этом заикаться. — Но проблемы с учителем были. Я даже не помню из-за какой хрени я подралась с её дочкой, но точно могу вспомнить, что она начала первой. То ли платье ей не понравилось, то ли думали, что я затюканная и слова не скажу в их сторону. Как итог: сломанная рука, да ещё и не моя.       — Боевая баба, — он усмехается, смотрит, как Альба перемывает нож и доску, прежде чем приступить к овощам.       — Совсем нет, — быстро опровергает его мнение Альба, оставляя на столе уже чистые нож с доской и помешивая мясо. — Мой максимум — это тайский бокс, когда мне было лет двадцать пять, да пробежка с соседскими собаками по утрам, — морщится, глядя, как Хайзенберг берётся за нож, но всё же молчит, тем самым разрешая ему всё же помочь хотя бы нарезкой овощей. — Лет до восемнадцати никакой спортивной деятельностью, кроме школьной, не занималась.       Хайзенберг удовлетворённо кивает. Теперь хотя бы понятно, почему ноги, в частности икры, выделяются своей натренированностью на фоне остального тела. Но ему кажется, что не всё здесь правда, не всё. Не может рядовой человек так умело метать в чужую голову ножи.       Они молчат, выполняя свою работу. Да, он чертовки рад, что наконец-то за готовку взялся хоть кто-то. Ходить регулярно в деревню за едой — с ума сойти можно, у него на заводе дел полно, питаться одними консервами невозможно, хоть он и не страдает от изысков, а готовит, тут Хайзенберг уже давно признался самому себе, из рук вон как плохо. Всё же он инженер, а не баба и не повар. Стоило с самого начала заставить её помогать в этом деле. Хотя, Альба теперь готовит по собственному желанию, что явно пойдёт только в плюс готовки.       — Как тебе сегодняшний день?       — Боже, умоляю, не напоминай, — Альба на секунду замирает, поднимая глаза к потолку. — Ужасно. Чёрт, больше так не шути. Будь умнее остальных мудаков. Видел же, что я даже сплю со светом.       — Лопес, ты — взрослая тридцатилетняя…       — Мне двадцать девять, не такая я и взрослая.       — Да брось, уже взрослая. Хорошо, ты — двадцатидевятилетняя баба, хер ли ты боишься темноты? Обычно этот страх присущ детям лет десяти. Ты опоздала на девятнадцать лет в развитии?       — Очень смешно, лорд Хайзенберг, я бы поаплодировала сковородой, но, боюсь, я после этого не выживу, — а эта чертовка поняла, как сильно он бесится с этого официального обращения.       — Да ладно, можешь попробовать врезать, раз так сильно хочется, — криво усмехается Хайзенберг, но оба отчётливо слышат, как нож в его руке громко и резко резанул по доске.       — Попридержу эту возможность на потом, — удовлетворённо и нагло заурчала Альба, различая, как все мышцы его лица напряглись.       Но тут же она изменяется в лице, умолкает, нервно закусывает нижнюю губу, а взгляд бегает, не зная за что лучше зацепиться, что заставляет Хайзенберга отвлечься от своих мыслей.       — Ты выглядишь сейчас так же, как когда я тебя нашёл.       — Так же хуёво? — Альба скидывает сковороду с огня, выключает плиту, а сама цепляется руками за столешницу. Неужели из-за нервотрёпки? — Пара минут и всё пройдёт.       Через пару минут ничего не проходит, но он отлично видит её попытки сделать нормальное лицо, что получалось не очень.       — Ты… Таблетку выпила? — задаёт Хайзенберг глупый вопрос, хотя сам отлично помнил, что она выпила её прямо у него на глазах.       — Да, выпила, — Альба, наконец, встаёт в обычную позу, продолжая заниматься готовкой. Давненько она не притворялась, что ей нормально. От таблетки и в правду легче, иначе её могло скрутить, как в прошлый раз. — Все хорошо, — только тело немного ноет.       Хайзенберг искоса смотрит, а после медленно наклоняется к ней:       — Не пизди.       — Да я не…       — Выставляешь меня слепым, да?       Он притрагивается к её ладони, что заметно дрожала. Такое всегда можно было списать на нервы, на усталость и подобные случаи, выдумывая проблемы из воздуха, но они понимали, от чего именно у неё дрожат руки.       — Если всё плохо, то иди обратно на диван, я сам могу спокойно всё доделать, — Хайзенберг даже успел забыть, что люди такие хрупкие и им может быть плохо от любого дуновения ветерка.       — Да всё просто отлично, — цедит сквозь зубы Альба, отталкивая его руку и продолжая, будто ничего и не было, поджаривать смесь из лука, моркови и помидоров. — Лучше верни мне мой рюкзак, — он покачивает головой. — Тогда найди и достань ампулы. Там два типа, лучше взять маркированные. И шприц. Если здесь нет никаких дезинфицирующих средств, то ещё и спирт. Он где-то рядом со всем остальным лежит, — она поворачивает голову в его сторону, рассматривая порезанные овощи. — Сходи и достань всё это прямо сейчас, со всем остальным я справлюсь.       — Не смей помыкать мной, — резко и неожиданно вспылил Хайзенберг.       Альба смотрит на него. С надеждой в глазах, которая быстро тухнет, оставляя такой же, как и у него холодный взгляд. Медленно отлипает от плиты, делает несколько шагов назад, утыкаясь в обеденный стол.       — Хорошо, хорошо… — она массирует виски, а после разворачивается и, обойдя стол с вонзённым в него ножом, уходит к дивану. — Готовь, раз тебе так хочется, ничего против иметь не буду, — с этими словами Альба ложится и, отвернувшись к спинке, сворачивается калачиком.       — Я тебе сказал «не смей помыкать», а не отказ, — нет ответа.       Хайзенберг удручённо выдыхает. Оба, конечно, хороши. Один другого краше. У неё — обстоятельства, а у него — привычки. Привычки донимать всех и каждого, говорить «нет», даже когда нужно говорить обратное, смотреть свысока, хотя сам на деле находится на том ещё социальном днище, под названием «семейство Миранды». Люди раздражают. Она — в том числе. Он ещё не раз пожалеет, что не оставил её на съедение гигантской суке, Хайзенберг отлично это понимал. Но ломать Альбу было для него большим удовольствием, если ещё учесть, что она попалась довольно стойкой, гордой, не забивающейся лишний раз в угол, не истерящей, имеющей свой собственный взгляд на этот мир, на это действо. От того ломать её внутренний стержень, расшатывать и без того не самую устойчивую психику в разы приятнее, он это делает просто «потому что», у этого нет причины или подтекста. Знает, что это не правильно. Странно, что она не выглядит как человек, который держит за всё это на него зло. Наверное, она сталкивалась с подобным не впервые.       Да, он — полнейший мудак, и Хайзенберг вполне осознаёт это. Ему не стоит перегибать палку, ведь планов на неё очень много.       — Ладно, хорошо, я принесу тебе то, что ты требуешь, — наконец, выдаёт он, скидывая овощи в общую кастрюлю и ставя их тушиться. — Сейчас, — с готовкой покончено, можно обратно залезать в перчатки.       Хайзенберг бегло осматривает её, после спешит удалиться в одну из комнат, где он и оставил её рюкзак. Место точно такое же, как и все остальные помещения: узкие проходы, завалы по углам, много грязи и пыли. И её походный рюкзак выделяется во всём этом барахле. Он с лёгкостью открывает основной карман, а после целиком вытряхивает всё его содержимое. Нечего мелочиться. Разгребает вещи. В большинстве своём это была тёплая одежда, но попалось несколько фотоаппаратов, два отключённых телефона, еда, которой, по его прикидкам, ему хватило бы дня на три, а ей на целую неделю. На самом деле ничего необычного в этом рюкзаке он не увидел. Наконец, находятся и коробки с ампулами, которые подверглись более детальному рассмотрению. Одна — просто белая пачка, без надписей, только на обратной стороне ручкой подписано её именем и фамилией. На ампулах тоже ничего. Возможно, что делается на заказ, хотя Хайзенберг даже не уверен, что такое во внешнем мире существует. Вторая коробка — маркированная, фирма, название и всё остальное есть. Ему то она сейчас и нужна. Прихватывает шприц, спирт с ватой и спешит вернуться обратно.       Альба даже не шевельнулась с момента его ухода. Он наклоняется, дабы проверить, не уснула ли она, слегка касается её плеча.       — Я тебя слышу, — она вздрагивает, осторожно двигается, приоткрывая глаза. — И не трогай меня. Раздражает.       Сейчас для неё это и в правду действовало, как красная тряпка на быка, но сейчас это было терпимо.       Хайзенберг улыбается, присаживается рядом.       — Я принёс то, что ты просила.       Сразу видно, как она оживилась, и, не смотря на боль, которая читалась у неё на лице, вначале приподнялась на локтях, а потом и вовсе села. Она открывает коробку, не с первого раза ей удаётся выцепить одну из ампул. На автомате Альба зажимает её, накрыв кофтой, пытается открыть, стекло приятно щёлкает и поддаётся.       — Да не спеши ты так. А то как наркоман, что дозу увидел, — Хайзенберг передаёт ей уже открытый шприц, усмехается и достаёт инструкцию к применению данного препарата.