Вернусь

      — Прошу тебя, не дёргайся. Ты так делаешь себе только хуже.       Альба прикусывает губу, задерживает дыхание, пока Хайзенберг, склонившись над ней, разрезает рану, дабы вытащить пулю и не навредить ей ещё больше. Местный наркоз притуплял, но не снимал всю боль. Она шипит, когда он углубляет надрез, дёргается, делает себе ещё больнее, от чего морщится.       — Скажи спасибо, что это была не экспансивная пуля. А то знатно бы тебя разорвало на кусочки.       — Да уж, спасибо, блин. При том, что их не везде даже и найдёшь.       — Найдёшь, не найдёшь, а у Герцога всегда можно купить подобное. Только нужно знать, как просить, и быть готовым к грабежу своего кармана, — Хайзенберг подался чуть вперёд, хмурясь и кусая нижнюю губу. — Есть, — наконец, говорит он, отодвигается от неё, держа в руках пулю. Альба выдыхает, откидывается на диван. — Не расслабляйся, рано ещё. Ещё нужно зашить твою рану, потом заживить.       Хайзенберг хмыкает, выкидывает куда подальше этот злополучный кусок металла, из-за которого они сидят в три ночи на общем дрянном красном диване, и он не занимается своими делами. Нужно было плюнуть на всё это, сказать: «Крутись, как хочешь» — но он знал, что на утро ситуация только ухудшится и проблему нужно решать прямо здесь и сейчас.       — Почему ты не схватила пистолет?       — Ну… — Альба будто что-то хотела сказать, но запнулась, потупила взгляд. — Я не умею стрелять.       Хайзенберг удивлённо присвистывает, а она смущается этому факту о себе ещё больше.       — Ну что? Мне нельзя чего-то не уметь? Я всё-таки гражданский человек, мне не обязательно обращаться с огнестрелом.       — Да, да, я в курсе, — он достаёт хирургическую нить, а затем небольшую кривую иглу. — Иди сюда. Сейчас страдать будешь, — видит, как её плечи подрагивают от одного вида металлического блеска. — Да не паникуй, всего два стежка.       Она нервно сглатывает, но всё же садится нормально, подставляя ему свою рану. Правой рукой сжимает его плечо, недовольно скулит, чувствуя, как игла входит в плоть, а Хайзенберг всё же сдерживается, чтобы не рявкнуть на неё. Нет, скулёж, конечно, раздражал его, но ещё больше бесило её дёрганье. Поэтому он всё делает резко, дабы не растягивать данное «удовольствие». Не нужна им новая перепалка на пустом месте.       — Всё, — говорит он, отрезает ножницами нитку, но всё ещё держится за её здоровое плечо, не позволяя ей вскочить или отодвинуться.       Вытирает кровь, достаёт тёмно-коричневый бутылёк, который уже по привычке открывает одной рукой и выливает немного ей на рану. Альба корчит очередную нелицеприятную гримасу, хочет смахнуть с плеча жидкость, но Хайзенберг останавливает руку:       — Потерпи.       — Но у меня потом опять аллергическая реакция будет, — возмущается она, но всё же, после нескольких неудачных попыток сдвинуть руку, сдаётся, утыкается лбом ему в плечо.       — Будет, но, поверь, это куда лучше, чем неделю или две ходить с перевязкой. Или ты хочешь быть человеком с ограниченными действиями?       Она не хотела, поэтому сделала лицо попроще, дабы не показывать свои претензии, хотя плечо теперь, помимо того, что оно болело, ещё слегка жгло и чесалось.       — Из чего вообще этот препарат изготавливается? Что за дрянь?       — Ну, — Хайзенберг фыркает, достаёт сигарету и закуривает. — Данное лекарство состоит всего из двух веществ: реагента и травы, поражённой мутамицелием.       — Ч-чего? — Альба заметно оживилась, приподняла свою голову, поморщилась, видно, как от этого действия дёрнулся лицевой нерв, на секунду обнажая десну. — Что это за херь?       — Я так понимаю, у тебя вопросы к мутамицелию, — усмехнулся Хайзенберг, поправляет лямку её лифчика, протягивает ей новую сигарету, которую она берёт. — Плесень, которая поражает в большей или меньшей степени всех в этой деревне. Те Каду, которых ты видела, тоже являются частью этого организма, — говорит он скупо и с неохотой. — Мутамицелий обладает рядом свойств, в том числе и регенерирующими, вот иногда и пользуют его здесь в качестве лекарства. На него у тебя навряд ли аллергия. А вот из какого дедовского самогона делают здесь реагенты — это настоящая загадка.       — Понятно.       Альба откидывается на спинку дивана, запрокидывает голову и пускает дым изо рта, внимательная наблюдая за тем, как он клубится. Будто ничего не произошло, не было никакого подглядывания, никакой дуратской игры на выживание, в которой она бы знатно проебалась, если бы не вовремя подставленные Хайзенбергом железки, по которым она и скатилась. На запястьях поблёскивала приятная глазу сталь, её грудь мерно вздымалась при каждом вдохе или глубокой затяжке. Под прикрытыми глазами появились видные синяки, что указывало на далеко не самый здоровый сон, а губы были суховатыми и обкусанными. Но всё это в сумме давало некоторую удовлетворённость, спокойную атмосферу.       — Я выкину твою кофту.       — Что?! Нет, — резко ответила она, открыв глаза и посмотрев на него со всем недовольством, которое только могло накопиться у неё за сегодня. — Она не казённая. Я её постираю, а потом зашью.       — А ты уверена, что я дам тебе право постирать её?       — Ну право на готовку ты как-то дал. И тем более, — Альба докуривает, выбрасывает окурок в пепельницу, что стояла на подлокотнике. Он сделал то же самое. — Тем более ещё пару таких выстрелов и что? Мне в твоих рубашках ходить? Нет уж, спасибо.       — Ну тогда у нас будет только один вариант, когда мы вдвоём придём к согласию, — этим он намекал на её нынешнее одеяние, она это поняла и, кажется, даже смутилась.       — Как же вы мерзко шутите, лорд Хайзенберг.       — О-о, милая, это ещё цветочки, — он осклабился, услышав очередную формальность. — Скоро ягодки подоспеют, и тогда ты окончательно завоешь.       — Зачем же так жестоко поступать со мной?       Хайзенберг морщится, но ненадолго задумывается.       — Характер дрянной, — наконец, выдаёт он.       — Так вы осознаёте это, — Альба криво усмехается, скаля зубы. — А я думала, что мозги имеются в этой комнате только у меня.       — Смею предположить, что работает только правое полушарие, раз ты до сих пор имеешь надежды на выделывание коленцев без последствий. И да, напомню, что твои руки теперь в моей власти, — с этими словами он заставляет её ненадолго поднять руки, замечает, как её глаз дёрнулся, будто он надавил на что-то больное.       — Да, да, спасибо, что напомнили.       Они молча наблюдают друг за другом, Альба приоткрывает рот, будто что-то хочет сказать, но не делает этого.       — Может чаю, а после ты пойдёшь спать?       — Неплохая идея, я не откажусь. Хотя даже не верится, что такое подобие на заботу в тебе существует.       — Я просто с людьми в одном помещении обычно нахожусь не дольше получаса.       Альба кивает.       — Есть снотворное или что-нибудь успокоительное? А то я не думаю, что так просто смогу уснуть.       — А мне казалось, что ты достаточно стрессанула, чтобы свалиться замертво и проспать пару дней, — Хайзенберг встаёт, кидает ей на колени пачку сигарет и зажигалку. — На вот. Если ещё хочешь выкурить. А снотворные у меня должны быть, дам.       Хайзенберг ставит чайник и, пока тот закипает, он сходил за новой кофтой, которую Альба приняла со всей благодарностью, которую только смогла найти. Она её надевает, вздрагивает, когда холодная ещё не прогретая теплом тела ткань касается кожи, поправляет большой воротник, что скрывал большую часть её шеи.       Он отдаёт ей кружку с чаем, пару таблеток, сам, вальяжно развалившись, садится обратно на диван с небольшой записной книжкой.       — У тебя закончились вопросы? Отлично, а у меня нет, — отвечает сам себе Хайзенберг, не дожидаясь ответа. — На счёт препаратов, которых ты принимаешь.       — О, чёрт, ещё один уникум, — Альба закатывает глаза. — Валяй.       — Что, так много людей спрашивает?       — Каждый мой новый знакомый, что находит название лекарств. Так какие вопросы? Зачем я это пью?       — Нет, в этой теме я уже более-менее разобрался. Проблема с гормонами и прочее. У меня другой вопрос, — он окидывает её взглядом. — Я правильно понимаю, что можно сказать, что тебя трахает лекарственный препарат?       Альба незамедлительно выплёвывает чай обратно в кружку, и Хайзенберг слышит, как она тихо смеётся. Свободной рукой она прикрывает глаза, нервно хихикая, пытаясь подавить в себе этот приступ смеха. Хайзенберг спешно перехватывает её кружку, что позволяет ей закрыть лицо двумя ладонями, заглушая смех.       — Это самый идиотский вопрос, который я когда-либо слышала, — наконец, шепчет она, понемногу успокаиваясь. — Ну теоретически можно сказать и так, что меня трахают таблетки.       — Хорошо. Таблетки. Почему не мужик?       — А я похожа на девушку, у которой есть парень? Если бы он был, то не отпустил бы хрен знает куда, — Альба усмехается, забирает у него кружку. — Спасибо. И, допустим, пускай у меня был бы мужик. Это надо заниматься раз в два-три дня с ним сексом, отдаваться этому делу по полной программе, а ты знаешь, как сильно я устаю на своей работе? — она опирается рукой на спинку дивана, немного массирует свой висок. — Одним словом: пиздец, а не работа. Приходишь на работу — работаешь, идёшь с работы — работает твой мозг, дома думаешь о работе, и снится, блять, только работа. Даже здесь я иногда думаю об этой дряни. И вот, скажи мне, в каком месте я должна впихнуть мужика и что-то там ещё? — Альба выдыхает, прикусывает губу. — Прошу прощения. Накопилось.       — Накопилось ненависти на противоположный пол или на работу?       — Скорее, на работу. Нет, мне нравится моя профессия, я даже люблю её, но директора у нас просто отвратные. Когда нужно пресмыкаться перед ними, чтобы, не дай боже, чтобы тебя уволили и написали такую рецензию, что тебя просто никуда больше не примут. На счёт людей у меня просто очень скептичное мнение о них.       — Агрессивно-скептичное мнение, смею заметить.       — А у тебя как будто не такое же, — фыркает Альба, допивает чай, отставляет пустую кружку.       — Такое же, — Хайзенберг утвердительно кивает. — Даже спорить не буду. Ещё вопрос. Почему, когда ты приняла таблетку, ты всё ещё плохо себя чувствовала?       — Этот препарат не так эффективен, как те же инъекции. Принимаю их просто чтобы не быть окончательным страшным овощем, когда нет доступа к ампулам.       — Мне нравится, что ты говоришь по существу.       — А по этой теме нечего мусолить, — Альба пожимает плечами, закуривает, пуская облачко сигаретного дыма в его сторону. — Чем быстрее, чётче и доходчивее ты скажешь, тем быстрее от тебя отстанут с подобными вопросами.       Хайзенберг отрывается от записной книжки, поднимает на неё взгляд. Даже не смотря на всё, что уже произошло, она не потеряла свою гордость. Альба приподняла подбородок, икоса смотря на него, будто он в чём-то провинился. И тут же ловит себя на мысли, что он и в правду провинился перед ней.       — Твою мать, не могу поверить, что я целовалась с тобой, — Альба, поджав колени, утыкается в них своим носом, недовольно сопит.       — Мою мать не нужно, иначе придётся выкапывать её из земли. А я даже не знаю, где её могила.       Хайзенберг хмыкает, заставляет её приподнять лицо, быстро всматривается в глаза, оглаживая большим пальцем её щеку. Из-за перчатки невозможно сказать, какая у неё сейчас кожа на ощупь, но он уверен, что, как и в прошлый раз, она мягкая, но немного сухая. Наклоняется, настойчиво целует, покусывая её губы. Она не сопротивляется, лишь устало выдыхает, лениво и осторожно отвечая, прикусывая его верхнюю губу.       — Ну что, поверила?       Альба фыркает, в знак презрения спешит вытереть рот тыльной стороной ладони. В прошлый раз она сделала то же самое, но сейчас это как-то особенно сильно его задело.       — Да, поверила. Какая же мерзость. Ещё и твоя щетина, которая только и делает на вид тебя румынским бомжом, и колется. Раздражает. И алкоголем от тебя прёт…       — Ты ищешь причины, чтобы ненавидеть этот и прошлый поцелуи, не так ли? — Хайзенберг смотрит на её недоумевающее лицо. — Что, неужели я угадал? А алкоголь я мог бы и тебе предложить, если бы знал, что ты к нему так положительно относишься.       — Что? — щёки Альбы на мгновение вспыхивают, но не понятно от чего: смущения или злости. Потому что Хайзенберг чётко читал в её глазах насмешку вперемешку с гневом. Она складывает руки на груди, левая всё ещё не так хорошо слушалась из-за наркоза и заживающей раны. — Ты вечно всё переворачиваешь в свою пользу?       — Нет, не вечно, но последние два-три десятилетия — да.       Альба в знак своего свержения улыбается, прикрывает глаза и ненадолго умолкает, что позволило Хайзенбергу заняться своими записями в дневнике.       — Почему ты не злишься на меня? Ну, за то, что я буквально открыл на тебя сезон охоты.       — Почему же не злюсь? Я злюсь. И очень сильно. Только вот против тебя, мудилы, не попрёшь с такими методами. Тебе что в лоб, что по лбу. Ты прёшь как танк. Ну или как лошадь, которой навесили шоры, — с этими словами Альба подняла руки и, расположив ладони параллельно друг другу, показала прямо, как бы намекая на его узкий кругозор.       — А вот про лошадь обидно прозвучало.       — Ого, я не думала, что тебя вообще подобное может задеть, — Альба пожимает плечами, криво ухмыляется. — Уж прошу простить меня, лорд Хайзенберг. Но я приму вашу обиду к сведенью и впредь буду называть конём с шорами на глазах.       — Сучка, — Хайзенберг скалится, слегка дёргает её за волосы, не больно сжимая их у корней. — Не пора ли тебе на боковую? — Альба кивает, как бы соглашаясь с ним. — Вот и давай я тебя провожу до твоей комнаты.