Вернусь

      Хайзенберг выдыхает, ломает окурок с обкусанным фильтром своими пальцами, выбрасывает в пепельницу, медленно подходит к операционному столу. Склоняется над телом, вглядываясь, в поисках жизни.       — М-да, — кривит губы, когда осознаёт, что перед ним лежит именно труп, и даже Каду не спас ситуацию, превратив человека хотя бы в ожившего мертвеца. — Дерьмо.       Первый человек оказался слишком слаб, организм не то что не справился с Каду, а даже отвержение прошло по самой худшей стадии. Такое бывает, он знал об этом, но итог эксперимента удручал.       — Ладно, хорошо, — наконец, говорит он сам себе, сталкивает труп на каталку, ту отправляет наружу, в сторону печи.       Сам он, бросив взгляд на мужчину, что лежал прикованный к соседнему столу, пересёкся с ним взглядом, вышел вслед за каталкой. Сталкивает труп в печь, стаскивает с рук перчатки, которые оставляет на какой-то тумбе, и Хайзенберг неспешно идёт наверх. Хотелось вначале выйти на улицу, немного пройтись, выкурить очередную сигарету, выбросив из головы свою неудачу. Потом нужно помыться, смыть с себя все эти дрянные ощущения, отвлечься, пообщаться с Альбой. Вероятнее всего, она вновь его выведет из себя, но он не будет зол.       Он проходит мимо столовой, немного замедляясь, заметив боковым зрением Альбу, что свернулась калачиком на диване. Подходит к ней, вглядывается в мирно посапывающую девушку, накидывает на неё одело, что было скинуто на пол. Не решается будить ради одного глупого вопроса: «Ты какого хера не в своей комнате?» Не бродит по фабрике и пускай. Хотя после того, что произошло сегодня, навряд ли бы кто-то решился на такой храбрый поступок. Хайзенберг не уверен, что даже она — отбитая на всю голову баба — решится на нечто подобное.       Хайзенберг идёт дальше, без труда распахивает огромные тяжёлые двери и выходит наружу, блаженно потягиваясь и вдыхая прохладный воздух. Здесь было куда лучше, спокойнее. Вечернее солнце скрывалось где-то за постройками завода, что отбрасывали далеко вперёд густую тень. Закрывает за собой ворота, бредёт по жёлтой сухой траве, стараясь ни о чём не думать, но в голову так и лезли назойливые мысли обо всём подряд. Он их отгоняет, закуривает, дабы отвлечься, но ничего не помогало.       Постепенно Хайзенберг перешёл к анализу своего провала при первом же эксперименте, старался выявить свои ошибки, но так ничего и не находил. Просто человек такой попался. Он пожимает сам себе плечами: с самого начала же чувствовал, что с ним пойдёт что-то не по плану и вот результат. Хотя ему хотелось лучшего исхода событий, ведь даже у водяного урода что-то получалось. А чем Хайзенберг хуже? Он определённо лучше всех остальных трёх лордов. Конечно, его пыталась поставить на место Димитреску, как-никак она тоже достаточно сильна, но всё бестолку.       Хайзенберг ухмыляется: стоит наведаться в её погреба, стащить ещё как можно больше вина. Хоть они и не ладили друг с другом, он давно признал, что вино у Димитреску и в правду отличное. Но не сегодня. Сегодня у него есть ещё незаконченные дела.       Неспешно возвращается обратно, по дороге прихватив с какого-то военного самолёта воздушный винт. Если время и силы останутся, то займётся и тем, что он так давно планировал сделать.       — Ты уже не спишь, сонная тетеря? — он выгибает бровь, увидев Альбу, стоящей за плитой, еле заметно улыбается.       Она поворачивается в его сторону, хмурится.       — А ты опять какую-то хрень приволок?       — Можно и так сказать, — Хайзенберг кивает, оставляет винт в стороне, а сам подходит к ней. — Что готовишь?       Её заспанные глаза недовольно посмотрели на него, а после она отвернулась, хмыкнула и сказала:       — Я практически никаких продуктов не нашла, из-за чего приходится готовить картофельную тортилью. Мяса нет от слова «совсем», поэтому, если ты не решишь эту проблему, на вечер мы станем вегетарианцами.       Его этот факт немного удручал, но ему было слишком лень идти до Герцога, дабы купить у него кусок мяса. Да и Альба готовит хорошо, значит вегетарианский вечер можно потерпеть.       — Ты много рецептов знаешь?       — Да, в пансионе благородных девиц и не такой херне научат… — Альба резко замолкает, понимая, что она только что сказала. — Ох, блять, сболтнула лишнего.       — Так, так, — Хайзенберг ухмыляется, кладёт ей руку на плечо. — Ну всё. Сказала «а», говори и «б». «Пансион благородных девиц»… Я думал, что эта возвышенная херня уже вымерла.       — Да, конечно, — фыркает она, видно, как занервничала. — Я бы только мечтала, чтобы подобная культура вымерла.       — Всё на столько плохо? Мне казалось, что в реальности там не так уж и плохо.       — Потому что преподносят это в общество, как святое место. Святее только алтарь в храме. В реальности туда лучше не попадать никому. Тот ещё кадетский корпус, хотя я слышала, что порой там даже лучше, — Альба разочаровано выдыхает. — Много девушек в реальности змеи и ябеды, которым только дай повод отравить чужую жизнь, если им будет выгодно.       — Сплетни и доносы?       — Они самые. А ещё насилие над малыми, избиение и воровство. Такие места только снаружи хороши, а внутри — мрак и угнетение, — она прикрывает глаза, пытаясь сформулировать речь. — Меня туда насильно запихнули, когда мне было двенадцать, я должна была пойти в среднюю частную школу, но отец решил иначе. Первый же учебный день оказался для многих моих сверстниц переломный. Для меня тоже, но мне повезло куда больше. Ну, как повезло. Наказания там своеобразны.       Альба учащённо дышит, отвлекается на то, чтобы запихнуть противень в духовку, бурчит, мол: «Засеки минут пятьдесят» — а Хайзенберг мысленно про себя отмечает, что хорошо, что он вечно всё тащит в дом. Как сорока.       — Как я потом смогла узнать, над некоторыми девочками старшеклассницы надругались. А учителя, воспитатели и остальные закрывали на подобное глаза, ведь сами вели себя не лучше. Если кто-то из девочек осмеливался сказать об этом родителям, то врали людям, мол, девчушка напридумала и всё такое, а сами наказывали, предупреждая, что если такое опять повторится, то будет ещё хуже. Затыкали, грубо говоря.       — И ты этого избежала?       — Да. Потому что первой же попала под раздачу наказаний. На самом деле, стоит девочке только прийти туда, как уже все всё знают. И то, кто её родители, и какое воспитание она до этого получала. От этого зависит, как к тебе будут относиться: по-доброму, ножки лизать или сваливать все грехи человечества. Я оказалась во второй группе. Отец — военный, растилась я по принципу: место бабы — у ног мужика и прочая подобная муть. Отдушиной был только мой дедушка, но он не имел особого влияния в семье. Но это я уже ушла в далёкое плавание.       Хайзенберг кивает, осторожно тянет её за собой в сторону дивана. Всё же рассказ ожидается долгим. Усаживает её, сам достаёт пару стаканов и бутылку вина, которую спешно открывает, разливает алкоголь.       — В первый же день на мне хотели отыграться, но ещё не знали, что моё терпение не бесконечно, и терпеть подобные выходки и унижения, которые я слышала в свой адрес, не буду. Я тогда что-то ответила. Резкое, грубое, возможно, что даже матюкнулась. Наказание за такой проступок может быть какое угодно, включая телесные наказания, но меня оставили на ночь в какой-то маленькой, пустой, неосвещённой комнате, в которой не было окна, а также была поставлена сильная звукоизоляция. Не хватало только капающей воды, а так можно было пытки проводить, — Альба усмехнулась, отпила вина. — Я думаю, ты теперь понимаешь откуда у меня страх к тёмным помещениям? Там не было даже кровати. Только ты, более-менее тёплый пол и старое одеяло. В будущем я много раз там ночевала, и мой страх только укрепился. Везло, когда со мной там ночевала какая-нибудь другая девушка, я тогда могла спокойно поспать. Изредка действовала круговая порука, но более благополучная часть избегала этой участи. Те девочки, что были постарше, занимались вымогательством. Я, конечно, тоже тот ещё молодец. За год научилась вскрывать без лишнего шума практически любые замки. Промышляла воровством, выносила ценности старшеклассниц, других задиристых девушек, даже воспитатели попадали под раздачу. Иногда воровала прямо из кабинета, но это было, когда совсем уже становилось тяжко и хотелось, грубо говоря, поднасрать какому-нибудь классу или учителю. Сбытом занимался мой старый знакомый, выручку делили как два к одному. Большая часть уходила мне, лет в четырнадцать я в тихую создала карту, куда и кидала свои сбережения. На деле почти все старались вести неприметный, теневой образ жизни, но получалось это у единиц: наглым образом сдавали, если не успевал заткнуть или откупиться.       — Я правильно услышал, что тебя отец туда отправил? Он тебя воспитывал?       — Согласись, это сложно назвать воспитанием, — Альба без разрешения тянется за бутылкой, наливает себе ещё вина. — Хорошее вино. Можно ещё сигаретку?       — Можно, — Хайзенберг вытаскивает из кармана пальто пачку, отдаёт её вместе с зажигалкой. — Значит, ты воспитывалась отцом. Теперь понятно, почему у тебя такое отношение к мужикам.       — Говорю же, что не к мужчинам такое отношение у меня, а ко всем людям.       — Всё равно это многое объясняет. Но почему ты решила рассказать это мне?       — Человеку, который с большим удовольствием мучает меня? Почему бы и нет? Тем более это всего лишь далёкое прошлое. Ещё скучно. Ну и, поверь мне, ты далеко не самый худший человек, которого я знаю.       — Правда? Мы это можем исправить, — Хайзенберг хрипло смеётся, подмигивает, Альба улыбается, допивает вино, наливает ещё. — Ты не налегай на алкоголь. Ещё поесть нужно.       — Я постараюсь не напиваться, — усмехается она, выбрасывает окурок. — Чёрт, всё, подсела на сигареты окончательно.       — Всегда пожалуйста. Обращайся, напомню про все вредные привычки. Кстати, есть вопрос.       — Что такое?       — Ты курить начала в четырнадцать, ведь так? А ведь в таких учебных заведениях за это жестоко наказывают, да?       — Правда, — Альба утвердительно кивает, — но если знаешь, кому можно дать на лапу, то проблем никаких практически не будет.       — Кормила крыс, так получается?       — Что-то в этом духе. Да я сама, будем честны, не далеко тогда от крыс ушла.       — Какая самокритичная. Мне нравится, — фыркает Хайзенберг, и они ненадолго умолкают, размышляя каждый о своём.       Тишина была приятной, успокаивающей, обволакивающей со всех сторон, хотелось ещё очень долго просто вслушиваться в это безмолвие. Альба видела, что Хайзенбергу тоже нравилось просто молчать. Он доверчиво прикрыл глаза, пока рукой слегка покачивал бокал, на дне которого плескалось немного алкоголя. Альба осторожно касается руки, заставляя его замереть, приоткрыть глаза, с недоумением смотреть на неё, пока она подливала ему вина.       — Споить решила? Милая, меня таким количеством не споишь.       — Тебя не спою, а вот я набухаюсь только в путь, если не отолью тебе часть, — с этими словами и с наглой усмешкой на лице, она доливает себе остатки вина.       — Ты так быстро напиваешься?       Альба отрицательно покачивает головой:       — Нет, но если вытащишь ещё парочку бутылок, то напьюсь.       — Пожалуй, поэкспериментируем как-нибудь в другой раз.       — Тогда с тебя сейчас информация о самом себе, — Альба лениво поднимает свободную руку и тыкает пальцем в его плечо.       — Обо мне? — Хайзенберг ненадолго выпал из реальности, обдумывая её слова. Обычно его личностью никто не интересовался, тем более из жертв.       — Нет, об этом диване. Конечно же о тебе, — она ухмыляется, видя, как он растерялся.       — Что ж тебе такого рассказать… — он отставляет бокал в сторону, складывает руки на груди. — Ну, я из обычной полноценной семьи, родом из Германии, выучился на инженера. Уверен, тебя это шокирует, но я родился в 1906 году.       — Что ты несёшь? — Альба морщится, и, кажется, её лёгкое алкогольное опьянение, как рукой сняло. — Это же выходит, что тебе больше ста лет. Да быть такого не может, прошу, не пизди!       — Не пизжу, говорю тебе очень честно и откровенно, — Альба прищуривается, как бы намекая, что доказательств мало. — Я могу удариться в историю того времени, но не думаю, что тебе это будет интересно, — вместо этого он снимает со своей шеи одно из «украшений», протягивает его ей: — Вот. Знаешь, что это такое? Ты из военного семейства должна знать.       Альба подносит его к глазам, вчитываясь в текст на небольшой овальной металлической пластинке.       — Смею предположить, что военный жетон, — она поднимает на него свой взгляд. — Правда?       — Да. Это тебе о чём-то говорит?       — Честно? Не совсем, — Альба хмурится, будто пытается вспомнить, какую-нибудь информацию об этой вещи. — Это личный номерной знак, выдававшийся в те времена всем солдатом. Требовался для опознавания останков, а также для донесения информации о смерти родственникам погибшего.       — И смею отметить, что жетон целый.       — Хорошо, допустим, — она отдаёт ему жетон обратно, допивает вино и недовольно складывает руки на груди. — Но ты всё равно не выглядишь на целый век. Если не смотреть на твою усталость на лице. Тут да, тут можно дать тебе парочку столетий. Ты вообще спишь?       — Это всё из-за сучары, — резко изменился он в голосе, стал говорить более грубо и резко, голос сильнее захрипел. — Из-за Матери Миранды. Ты не знаешь кто это, но это даже к лучшему.       Альба молча хмыкнула, услышав это утверждение. Она знала, что Матерь проводила опыты над людьми и происшествие в Луизиане — частично её рук дело. И Альба могла привязать его способность к последствиям этих экспериментов, но его долгожительство только со словами Хайзенберга улеглось, стало чем-то правильным, логичным. Хотя вся эта деревня и происшествия в ней уже далеко ушли с логического пути, здесь нельзя было ничего понимать, иначе можно было сойти с ума. Здесь нужно было просто принимать всё на веру.       — И из-за этого ты так долго живёшь?       — Да. Эта ёбнутая ставила на нас свои эксперименты, делала своими «детьми».       Альба кивает, задумчиво смотрит куда-то за него.       — А знаешь, это ведь даже объясняет, почему у тебя так много седины, хотя тебе на вид нет ещё и сорока.       — Мои вечные тридцать семь. Предлагаю это даже отметить.       Хайзенберг хлопает себя по коленям, встаёт, достаёт ещё бутылку вина, и губы Альбы невольно растягиваются в простой искренней улыбке:       — Всё-таки споить меня решил?