Вернусь

      Хайзенберг тихо напевал себе под нос заедающую песню, которую совсем недавно услышал по радио, в ритм постукивал пальцами, с зажатой между ними сигаретой, о столешницу. На стол падал пепел, но ему на это было всё равно. Он наблюдал за Каду, в которого совсем недавно впрыснул небольшую дозу одного из препаратов Альбы.       — Ну же. Будь умничкой, выживи хотя бы сейчас.       Видно, как паразит отчаянно борется за своё существование, как ему этот препарат чужд и неприятен, но Хайзенберг, выдержав десять минут непрерывного наблюдения, понимает, что Каду выживет, но с огромным трудом. Это слишком малая доза лекарства.       Он бросает косой взгляд на паразита, после с презрением забрасывает его обратно в банку, на которую клеит небольшой клочок бумажки, и подписывает образец. Таблетки, из которых он и сделал очередной сильно разбавленный раствор, и вправду имели не так много веществ, которые могут погубить Каду, но Хайзенберг понимал, что целая таблетка для этого нечто будет смертельна. Нужно с этим что-то делать. Впрочем, подвижки есть — уже хорошо.       Откидывается на спинку стула, который под ним жалобно скрипит, долго и неотрывно смотрит в одну точку на потолке, после выдыхает, слегка улыбается, будто пытаясь убедить себя, что всё не так уж и плохо, вновь садится нормально. Взгляд падает на технику, которую он достал у Альбы. Со всеми этими делами, экспериментами, людьми, что свалились ему, как снег на голову, он даже как-то позабыл про эти игрушки.       Его улыбка становится чуточку искренне, Хайзенберг даже с некоторым удовольствием пододвигается вместе со стулом поближе к столу, предвкушая, если не интересную информацию, то хотя бы железо и техника, над которой потом можно немного поколдовать, подстроить под себя или закинуть на переработку, а может и выкинуть вовсе. Он собирал и изучал всю технику, что попадалась ему на глаза, отбирал у каждого редкого туриста, чья жизнь заканчивалась в этой деревне. Даже Димитреску смирилась с этим, молча и без лишнего осуждения отправляла ему такие вещи, когда иностранец попадал в её лапы до обчистки Хайзенберга.       У Альбы были телефон, небольшой ноутбук и фотоаппарат. Конечно, у Хайзенберга было несколько вещей тех людей, которых он благополучно, но безрезультатно пустил в расход. Но эти предметы вызывали у него меньше интереса, чем личные вещи Альбы.       Он достаёт зарядку для аккумулятора фотоаппарата, подключает, оставляет в покое. Следом ставит заряжаться ноутбук, включает его и, наконец, добирается до самого сладкого: телефон. Хоть он не так и много держал в своих руках современной техники, но уже знал, что телефон — самый настоящий кладезь и история чужой жизни.       Для начала просто пытается его включить, и это даже срабатывает. Хайзенберг кивает сам себе: Альба ни за что бы не оставила телефон включенным во время долгого путешествия на морозе. Без особых усилий взламывает, на экране высвечивается яркая картинка, от чего он болезненно щурится, уменьшая яркость дисплея. Можно было рассмотреть фон. Ничего интересного. Самые обычные растения в голубой подсветке.       Он медленно смотрит на различные приложения. Как-то всё пусто. Обычно всё куда интереснее, а тут… Стандартный набор. Даже показалось, что телефон был совсем недавно куплен.       Интерес он проявил только когда открыл сообщения. Связи в этой дыре нет, но зато можно было почитать переписки. Но и тут ждала неудача. Только короткие ответы, сообщения о переводе денежных средств и всё в таком духе. Но всё же он смог найти парочку живых человек в этом списке. Активнее всего она переписывалась с «Ос. Человек-растение». Если учесть, что Альба из Испании, то можно предположить, что «Ос» — тоже, а его полное имя — Освальдо. Вторую часть Хайзенберг расшифровывать не собирался, но почему-то он почувствовал слабое отвращение к себе и что-то ещё, чему даже удивился, осознав это. Обычно он никогда не испытывал ни малейшего чувства, когда рылся в подобном раньше, раскрывая чужую поднаготную.       Хайзенберг неопределённо пожал плечами, отгоняя наваждение, пролистал переписку немного вверх, остановился на сообщении, что было прислано где-то полтора месяца назад. И тут же раздражённо выдыхает: попал на момент, когда Ос явно был пьян и предлагал Альбе устроить погром на её работе, на что Альба беспристрастно указывала на его место на дне общества и тщетно пыталась выбить адрес, где он осел. После выдачи адреса разговор перескочил на несколько дней вперёд, когда Ос просил её сделать музыку потише, потому что он пытается спать. Просьба осталась без ответа, а Хайзенберг делает вывод, что они просто соседи.       И чем дальше он вчитывался в их диалог, тем больше убеждался в этом, а на душе становилось немного легче… Просто хорошие соседи, которые любят побеседовать посреди ночи или поздно вечером, потому что «Альба слишком громко ходит и ругается так, что срывает его сеансы», а Ос очень рьяно пьянствует каждые выходные, оставляя свою собаку на попечение Альбы.       Чужая переписка скакала от одной темы к другой, а потом и вовсе к третьей. От ветеринарии к картам Таро, от обсуждения цветов, когда и какие у Оса на подоконнике расцветут, и доставки еды к подработке натурщицей для студентов академии искусств. Для Хайзенберга всё же было странно увидеть последнее в переписке. Альба упоминала это, но не углублялась в тему, да и он тогда оставил её без внимания.       И стабильно раз в неделю кто-то из них да спрашивал об отношениях. Альба регулярно шутила, что Осу уже тридцать три и никакую девушку с такими заскоками он не найдёт, на что Ос парировал, напоминая, что Альба недалеко моложе него и так же имеет свои ублюдские привычки, от которых каждому приличному мужчине нужно убегать, как от огня. А после просит погулять со своей «милой девочкой» — собакой, и Альба охотно соглашается, ещё раз напоминая, что хозяин из него никудышный, раз не может выгулять своего же питомца.       Это было смешно читать. Хайзенберг ухмылялся на некоторых моментах, но в целом переписка не несла никакой полезной информации, поэтому он переключился на изучения фотографий. На телефоне их было совсем немного. Фотографии каких-то продуктов и лекарств, наверное, чтобы не забыть название и как выглядит упаковка, холодные рассветы, живописные алые закаты, растения, чеки, парочка документов, собаки, с которыми гуляла Альба, в общем, всего понемногу. Даже парочка глупых и бессмысленных, но почему-то привлекающих к себе внимание, фотографий самой Альбы. Все они были сделаны в тёмное время суток, кажется, в сумерках, снимали явно со стороны. Её взгляд, который так и смотрел через экран в душу, был скорее уставшим, чем недовольным, будто она уже смирилась с тем, что её телефон отобрали.       На ноутбуке так же ничего особенного на первый взгляд. Обычный рабочий ноутбук. Много текстовых файлов, вёлся учёт расходов, похоже, даже был набросан план по тому, сколько денег в месяц нужно откладывать. На что именно — не писалось.       Взгляд Хайзенберга падает на часы, и он замирает.       — Чёрт, — тихо выругивается он, шумно выдыхая и поднимаясь со стула. — Опять забыл, идиот.       Всё же ему стоило отдать Альбе её наручные часы вместе с упаковкой таблеток, а не следить за этим самостоятельно. Хайзенберг кивает: так он и сделает. Хотя, как ему казалось, ей стоит на ближайшее время отказаться от этих препаратов.       Медленно шагает в сторону кухни, где скорее всего и находится Альба.       — Что делаешь? — тихо спрашивает он, всё же замечая её фигуру, лежащую на диване, опасаясь того, что она уже могла случайно уснуть.       — Морально разлагаюсь, — быстро сипловатым голосом, наверное, недавно спала, отвечает она, откашливается, продолжая курить сигарету.       Хайзенберг ухмыляется, подходит к ней, вглядывается в обложку книги, которую она держала в руках.       — Зачем тебе разлагаться? Рано ещё.       — Мне здесь чертовски скучно, Хайзенберг. Если бы я знала, что всё так закончится, я бы книг с собой взяла, что ли…       — Или же вовсе не приезжала, — с лёгкой издёвкой говорит Хайзенберг, присаживаясь рядом с ней, а Альба на это лишь кивает, закрывает книгу и откладывает её на пол.       Они молча курят, неотрывно наблюдая друг за другом, будто каждый что-то хотел сказать, но никто не решался начать первым. Альба тушит сигарету, выкидывает её, жмурясь, потягивается и осторожно садится, продолжая наблюдать за каждым движением Хайзенберга. У неё немного болела голова, но в целом чувствовала она себя прекрасно, даже настроение было приподнято. Хайзенберг, как говорил Герцог, и в правду быстро успокоился, стал делать лицо попроще, что не могло не радовать её, но сейчас его взгляд был тяжёлым, внимательным, казалось, он что-то скрывал.       — Перестань так смотреть на меня, — цыкает Альба, отворачивается от него. — Что случилось?       — Ничего. Просто задумался, — он мотает головой, отгоняя наваждение, наклоняется за пепельницей, которую Альба заблаговременно под свои нужды поставила на пол. Ставит её на подлокотник, выкидывая сигарету, и достаёт её таблетки, которые постоянно держал в кармане своего пальто. — Как ты будешь себя чувствовать, если перестанешь принимать препараты?       — Жить сложно, но можно, — практически моментально отвечает Альба с заинтересованностью смотря на него. — Я очень сильно надеюсь, что ты не будешь отбирать у меня лекарства. Не хочу выглядеть и чувствовать себя, как человек с недотрахом по жизни.       — Я тоже надеюсь, что мне не придётся забирать у тебя твои гормональники, — Хайзенберг отдаёт ей упаковку, сам поднимается и наливает немного воды в стакан, который приносит ей. — Надеюсь, но ничего не обещаю. Судьба может послать наши мечты и надежды куда угодно. В том числе и… Ладно, не суть. Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы ты не мучилась, — с этими словами он странно хмыкнул, но Альба не придала этому значение. Уже как-то попривыкла к его странному поведению.       — Прозвучало не очень, но всё равно благодарю, — она забирает у него стакан, запивает таблетку. — Что-нибудь приготовить тебе? Я сама есть не очень хочу, а вот тебе лучше еду не переводить на готовку.       — Не нужно, — он отмахивается, садится обратно, откидываясь на спинку дивана. — Там вроде хлеб остался, а ещё сыр и копчёное мясо от Герцога, можно спокойно перебиться сегодня вечером.       — Как скажешь, — Альба кивает, прикрывая глаза.       — Только не говори, что ты опять завалишься спать, — Хайзенберг усмехается. — Ты только и делаешь, что спишь и спишь.       — Ну сплю и сплю, тебе какое дело? Говорю же, что делать мне здесь особо нечего, да и спать тянет в этом закрытом напрочь заводе. Только на заводе в большом зале достаточно прохладно, чтобы проснуться. Хотя там тоже довольно ужасно, — Альба приоткрывает один глаз, недовольно покосившись в его сторону.       — Я могу помочь тебе развлечься.       — В прошлый раз это закончилось пулей в моём плече. Кстати, до сих пор болит, — недовольно буркнула она в ответ, собираясь отвернуться, уткнуться носом в обивку дивана, но вместо этого оказалась подмятой под Хайзенберга. — Какого дьявола ты творишь?!       Она распахивает глаза, выставляет перед собой руки, ладонями упирается ему в грудь, чтобы держать хоть какое-то расстояние между ней и Хайзенбергом. Он предупреждающе цокает, ухмыляется и щурится, но Альба замечает, как его зрачки, словно у хищника на охоте, расшились, оставляя лишь тонкую каёмку серой радужки. Руки дрожат, медленно опускаются под напором чужого веса. Она шумно дышит, тихо, но выразительно матерится, пытается улизнуть змеёй подколодной, но это не заканчивается успехом, и ей остаётся только наблюдать за ним, предварительно заставляя себя успокоиться и не думать ни о чём. Таблетка подействует только через полчаса, и не факт, что всё будет хорошо. Да ей уже нехорошо.       — По-хорошему прошу, отвянь от меня, — одними губами произносит Альба, хмурится и отводит взгляд в сторону.       — А иначе что?       — А иначе… — её верхняя губа невольно дёрнулась, она нервно сглотнула, а колено упёрлось ему в паховую область, от чего он громко выдохнул. — Получишь ногой по своему херу.       — От тебя прямо так и веет опасностью. И никак не похотью.       — Принюхайся, это от тебя так несёт. Что, никто не давал за столько лет пребывания на отшибе Вселенной?       Хайзенберг, утробно и недовольно рыкнув, всё же осмелился наклониться, неловко столкнуться с ней лбами и прильнуть к её губам, прокусывая нижнюю, заставляя повиноваться ему или хотя бы не сопротивляться и просто открыть рот. Как он и ожидал, удара не последовало, а её пальцы крепкой хваткой вцепились в его плечи, но было непонятно: пыталась она его оттолкнуть или же всё наоборот. В любом случае, никаких активных действий она не предпринимала, что буквально являлось разрешением на полное доминирование Хайзенберга и распускание его же рук. И, пока он самым наглым и беспринципным образом целует её, одна из его рук осторожно проскальзывает ей под кофту, касается напряжённых мышц живота, успокаивающе поглаживая, что вызывает у неё даже ответную реакцию. Холодная кожа перчаток была раздражителем для неё, Альба вздрагивает, недовольно елозит под ним, чувствуя, как ладонь легла ей на бок, мышцы напряглись ещё сильнее, а по телу пробежались мурашки.       Она выдыхает, облизывает губы, когда Хайзенберг всё же разрывает поцелуй, на который она только в последний момент стала отвечать. Он хмыкает, отмечая про себя её лёгкий шальной румянец и блестящие глаза.       — Можем продолжить, — с этими словами Хайзенберг вновь наклонился к незащищённой открытой шее, без разрешения оставляя ей засос где-то под ухом.       — Зачем? — Альба шумно дышит, прикрывает глаза, стараясь не обращать внимание на весь беспредел, что творился и наяву, и внутри неё. А сделать это было очень трудно. Пальцы дрожали, сердце стучало, как бешенное, а в голове было всё в кашу, хотя он сделал ровным счётом ничего. Нужно было как можно скорее избавиться от него, а после окатить себя ледяной водой.       — Развлечься. Тебе скучно, мне нужен отдых. Можем занять друг дружку и порешать эти проблемы. Заодно решим вопрос и с твоими гормонами.       — Мягко стелешь, да жёстко спать.       Она закусывает губу, ощущая непривычные от него мимолётные ласки, когда он дотрагивается губами до её шеи, не больно покусывая. От этого ей стало ещё хуже, ещё невыносимее. Альба резко и со всей силой толкнула его в бок, скидывая его с дивана на пол. Пытается отдышаться, глядя на него, на его лицо, на котором был лёгкий шок и непонимание.       — Хочешь? — она не дожидается от него хоть какого-то внятного ответа, поднимается с дивана. — Подрочешь — перехочешь.