Вернусь

      — Выпей-ка вот это, — с этими словами Хайзенберг ставит перед ней на стол кружку с какой-то жидкостью. — Лучше залпом. А потом запей водой, — он разворачивается, идёт наливать воду в стакан, пока Альба берёт в руки кружку.       — Что это? — она, увидев в кружке подозрительную мутно-чёрную немного слизкую дрянь, поморщилась, принюхалась, пытаясь опознать жидкость. Запах чего-то древесного, неприятной сырости. — Странный запах. И на вид так себе.       — Лучше даже не думать, что это, — хрипло смеётся он, возвращается обратно уже со стаканом воды. — И да. На ближайшее время тебе придётся отказаться от уколов. Таблетки пока можно.       — А потом? — Альба криво улыбается, не спеша выпивать предложенную ей вещь.       — Если у меня всё получится, то потом ещё длительное время будешь пить таблетки. Если же Каду не сможет привыкнуть к лекарственным препаратам, то придётся некоторое время тебе жить без них.       — Получается, это мутамицелий? — она задумчиво посмотрела в кружку, потом на него. Хайзенберг утвердительно кивнул. — Зачем он мне?       — Чтобы Каду при вживлении не доставлял море проблем. Скажем так, подготавливаем для него почву. Пей давай, не строй такое несчастное лицо, и не заставляй меня применять к тебе силу, чтобы ты это выпила, — резко ответил он, тяжело и выжидающе посмотрел на неё.       Альба выдыхает, недовольно смотрит на эту жидкость, осознавая, что нужно выпить, пока ей насильно эту дрянь не влили. А Хайзенберг может, она в этом даже не сомневается. Нервно сглатывает, а после быстрыми глотками выпивает, выхватывает из его рук стакан и запивает водой. Откашливается, смотрит, куда лучше сплюнуть слюну, которая стала вязкой и на вкус невыносимо тошнотворной. В итоге, сплёвывает в кружку, недовольно косясь на Хайзенберга, который расплылся в странной, но приятной глазу улыбке. Мудак. Но оскорбление она проглатывает, как и свою обиду, лишь недовольно выдыхает, прикрывая глаза, чувствуя, как чужая рука легла ей на голову, слегка взъерошив волосы.       — Молодец, — он забирает у неё из рук посуду, относит в сторону раковины. — Если тебя будет подташнивать, а такое скорее всего будет, обращайся ко мне. Ну и если на душе совсем станет тошно, то тоже приходи. Думаю, ты найдёшь меня сама, ты же любишь лезть во все щели, уже наверняка знаешь, где я предпочитаю обитать в последнее время.       Альба утвердительно гукает и, оставив Хайзенберга без должного внимания, утыкается носом в книгу. Он в ответ на это лишь хмыкает и, щёлкнув её по лбу, удаляется в сторону своей небольшой «лаборатории», что была совсем недалеко, даже спускаться на нижние этажи не нужно. Пришлось перетащить всё оборудование, чтобы быть немного ближе к Альбе и отслеживать её состояние и перемещение. Альба точно уже разведала, поняла, что это помещение находится совсем рядом со входом в глубины завода и, если она пойдёт туда, это не останется без его пристального наблюдения за каждым её шагом. Он не видел смысла держать её такое длительное время на цепях, но ограничить в передвижении нужно было.       Она провожает его взглядом, а после прислушивается к организму. Правильным решением было бы заставить себя вывернуть желудок, очиститься от мутамицелия, но ей так не хотелось чувствовать на языке горечь желудочного сока с привкусом этой разбавленной дряни… Да и Хайзенберг, вроде, не с самыми худшими намерениями заставлял её это принять.       Альба призадумалась. Отмену операции своим побегом она уже не рассматривала: раз Хайзенберг заставил её это выпить, значит скоро они выйдут на финишную прямую. Слишком мало времени. Каковы шансы, если она не примет достаточно мутамицелия, умереть после операции с Каду? Или приём мутамицелия лишь облегчит её боль и страдания, но не будет являться чем-то незаменимым в операции? Она не знала ответы, а хотя стоило бы.       Решает пока принимать предложенный мутамицелий, но в срочном порядке выцепить из Хайзенберга нужную информацию. Альба кивает сама себе, старается углубиться в чтение. Благодаря её, она будет откровенна, нытью, он всё же перебрал свою небольшую библиотеку, что находилась за границами доступной ей территории, нашёл и достал несколько не научных книг. «Граф Монте-Кристо». Как же она давно не читала подобного, и теперь, когда на это есть время, и чтобы заглушить своё чувство тревоги, паники и осознание всей пагубной ситуации, она читала эти книги. Старалась. В основном успешно, когда раздражающей морды Хайзенберга под боком не находилось. Раздражающей, но уже примелькавшейся и не шибко бесячей. Хоть он довольно долго и не общался с людьми, у него осталось чувство такта, пускай несколько и искажённое. Он понимал, когда можно говорить, когда стоит просто помолчать, пропустить мимо ушей очередную едкость, но, в силу своего характера, делал он это редко. Альба усмехается: здесь они даже немного похожи, только вот она умеет держать язык за зубами.       Немного почитав, она откладывает книгу, встаёт, наливает в стакан немного воды, чтобы прополоскать свой рот. Привкус от этой дряни остался где-то на корне языка, хотелось поскорее от него избавиться. Прополоскав рот несколько раз, а после ещё раз на всякий сплюнув, Альба возвращается к уже излюбленному месту. Цвет обивки этого старого дивана она до сих пор ненавидела, но сама мебель была удобнее той, что находилась в другой комнате. Диван был длиннее, немного шире, что позволяло нормально спать, не боясь свалиться на пол. А ещё всё было практически в шаговой доступности, поэтому без разрешения Хайзенберга она и перебралась сюда. Но и он ничего не сказал против.       Она кутается в одеяло, расфокусированным взглядом смотрит через стену куда-то вдаль, стараясь выкинуть из головы ненужные мысли, которые так не вовремя повылезали. Альба разочарованно выдыхает, закрывает лицо ладонями и, поджав к себе ноги, утыкается в них, понимая, что у неё ничего не получается. Странно, что ей сейчас на ум приходят такие старые воспоминания. И Хайзенберг. Она закатывает глаза: «О-о-о, этот мудак добрался и до моего сознания. Докатилась, девочка».       Но этого невозможно было избегать, она понимала. Как-никак это его личное пространство, не самое спокойное, да и он тоже довольно опасен, поэтому думать о нём, как о жестоком хищнике, для неё было абсолютно нормальным. Но нет, блять, мысли совсем не об этом. Не о том, что он монстр, а его планы с экспериментами на неё далеко не самые этичные. А о…       Альба подрывается, подходит к ближайшей стене, которую с особой жестокостью и ненавистью пинает, а после кулаки несколько раз ударяются о бетон. Она неровно дышит, костяшки обожгло сильной болью, что заставило её прижать руки к себе, рассматривая ладони. Просто неприятное покраснение в парочке местах маленькие ранки из-за шершавости бетона, но ничего страшного. Она слегка стукается лбом о стену, после разворачивается, доходит до стола, с которого берёт сигареты и зажигалку, а следом просто садится прямо на пол, закуривая.       Мысли о Хайзенберге и прошлом. Довольно хорошие мысли о Хайзенберге и не самые приятные о прошлом. Термоядерная смесь, которая может заставить взвыть и забиться в угол любого.       Невольно дотрагивается до места, с которого ещё не совсем сошёл засос. На коротком выдохе прикрывает глаза, по телу пробежали мурашки от мыслей о его горячих губах и колющейся неаккуратной щетине.       — Пиздец, — тихо шепчет сама себе Альба, стряхивая пепел.       Хотелось убежать, спрятаться от этих мыслей, от самой себя, от своих гормонов, из-за которых подобное и лезло ей в голову. А ещё навалилась какая-то необъяснимая грусть. Никогда бы она не подумала, что Хайзенберг так точно опишет её внутреннее состояние простым «если на душе совсем станет тошно». Возможно, побочная реакция при приёме мутамицелия, которую он раньше тоже пережил. А может быть и до сих пор от этого мучается.       С такими мыслями она прихватывает сигареты, книгу и направляется к нему, наверное, впервые отдаваясь ощущениям, а не разуму. Возможно, он будет приставать к ней, но ей на это уже немного плевать, разберётся на месте.       — Я погляжу, ты недолго ломалась, — тихо смеётся Хайзенберг, а Альба молча смотрит на него исподлобья, мысленно грозясь врезать ему книгой. — Ладно, проходи.       Альба осматривается: в этой комнате она была впервые. Обычно она была закрыта, а если и оказывалась открытой, то не решалась заходить внутрь из-за Хайзенберга. Комната абсолютно ничем не отличается от остальных. Такое же слабое освещение, такие же завалы, какие-то ящики, что были размером с неё. Взгляд мазнул по стенам, около двери она улавливает что-то, что было немного похоже на карту.       — Садись, — он пододвигает поближе к себе второй стул, на который Альба безоговорочно плюхается, даже не пытаясь отодвинуться. Всё равно придвинет обратно.       Пока Хайзенберг что-то дописывал в своих дневниках, Альба вновь принялась за чтение, хотя данное занятие теперь никак у неё не шло.       — Тоска по дому? — наконец, спрашивает он, закрывая одну из старых, потрёпанных тетрадей в чёрной кожаной обложке. Поворачивается к ней, достаёт сигарету. — Хотя нет, у тебя же наверняка детство из-за отца плохое, думаю тебе просто неприятно вспоминать.       — Да, мне не очень приятно вспоминать, что происходило в детстве, но всё же есть какая-то тоска по родному дому.       — Ничего, скоро пройдёт, накатит новая волна грусти уже не по отцовскому дому, а по своему собственному дому.       — Мне нечего в нём вспоминать, — вздыхает Альба, поднимает на него свой печальный, уставший взор.       — Правда? А как же собаки? — она хмурится, в глазах читается недоумение. — Я посмотрел твои фотографии и парочку переписок.       — Я живу без питомцев. Ни собак, ни кошек, ни даже каких-нибудь пауков. Только парочка растений.       — Получается, все собаки соседские?       — Да. Мне повезло, случайно попала в двор собачников. Люблю возиться с животными. Наверное, по ним буду скучать. Если не уже, — внутри и в правду уже давно шевелилось что-то странное, тоскующее по родному месту, а с этими словами это чувство только усиливалось, накатывалось, наваливалось с новой силой на неё.       — А как же Ос?       — Ос? В смысле Освальд? — Альба усмехается. — Да как-то не думала про него. У меня тут уже есть в каждой бочке затычка, из-за которой ты перестаёшь думать о других людях.       — Сделаем вид, что это комплимент. Но выходит, что я, как Освальд? — она улавливает, как он немного нахмурился.       — Не-ет, он куда приятнее будет, пускай и своих заскоков достаточно. Но он хотя бы не домогался до меня.       — А вот это уже обидно прозвучало, — Альба хмыкает, слегка толкает его в бок, чтобы Хайзенберг перестал делать такое сердитое лицо.       — Брось, всё не так и плохо. Это я говорю в сравнении с другими моими не самыми лучшими знакомыми. Говорила же, что на фоне остальных ты не так и плох.       Хайзенберг фыркает, но тут же замолкает, ощущая, как Альба устраивается у него под боком, с волнением и испугом прижимается к нему. Каким бы не было её детство, чувство ноющей, печальной ностальгии она всё же ощущала.       — Что со мной не так?       — Ощущаешь себя очень потерянной, брошенной, оставленной наедине со своими воспоминаниями? — она кивает, Хайзенберг на это лишь печально улыбается. — С тобой всё в порядке, это просто действие мутамицелия. Он заставляет тебя прокручивать всё прошлое, переписывает его. Мутамицелий имеет свойство сохранять память о существах, которые связаны с ним.       — Почему такого не было, когда ты выливал на меня лекарственный препарат, состоящего из растения, поражённого мутамицелием? Он же впитывался немного организмом.       — Ну, во-первых, доза мутамицелия там совсем небольшая. Во-вторых, это немного странно, но данные растения не являются единым организмом с мутамицелием, это его отростки, отдельный вид. По крайней мере, я так понимаю. Нормальных исследований без ведома Матери Миранды здесь не проведёшь, поэтому всё строится на догадках.       — Зачем ты это делаешь?       Вопрос остаётся без ответа, Хайзенберг лишь молча прикасался к её волосам, путая русые пряди, массируя ей затылок. Это успокаивало его, уменьшало его гнев на Матерь, что появлялся при одном упоминании о существовании этой суки. Что-то всё же было в нём животное, раз ему нравилось такое монотонное и ничуть неинтересное занятие. Альба прикрывает глаза, не смея ему перечить, лишь удобнее устраиваясь у него под боком. Но спустя немного времени она распахивает глаза, внимательно смотрит на него.       — Что такое? Совсем всё печально? — Хайзенберг уже смутно помнил, как сам переживал этот момент. — Могу дать снотворного, так хотя бы во сне переживёшь всё это. Я лично сны не вижу, мне было бы проще, не знаю, как тебе.       — У меня и так сбитый режим, куда ещё больше? — Альба усмехается, а после, даже не задумываясь о последствиях, пересаживается ему на колени. — Совсем тошно. Никогда бы не подумала, что буду вспоминать о прошлом в подобном печальном ключе.       — Милая, но это не значит, что нужно усаживаться мне на колени, — гаркает Хайзенберг ей на ухо, заставляя вздрогнуть. — Но я и не против.       Он закуривает, слегка приобнимает её, разрешая прижаться к себе, положить голову на плечо, пока сам вчитывался в то, что он написал в своих записях. Какой-то бред. Сегодня работа никак не шла, а когда в комнате появилась Альба, всё полетело к чертям собачьим. Она как ребёнок, который требует к себе внимания. Правда, молча, но требует. Хайзенберг убирает за ухо выбившуюся прядь её волос, взглядом скользит по телу. Хрупкий цветок, маленький, но гордый и стойкий, простой и по-своему красивый. Анемона. Останавливается на сбитых костяшках. Бережно накрывает её ладони, касаясь перчатками покрасневшей после нескольких ударов кожи. Не страшно, не сильно убиты, но остудить всё же стоило. Руки Альбы вздрагивают, но она лишь отворачивается, громко сопит, утыкаясь подбородком ему в плечо. И он не видит, как она прищурившись силится рассмотреть карту верхних этажей.