Вернусь

      — Мне нужна твоя помощь.       Альба с подозрением и непониманием смотрит на него.       — Что такое? — она откладывает книгу, поднимается с дивана, разглядывая его обеспокоенное и запыхавшееся лицо, можно было рассмотреть, как его лоб и скулы слегка блестели от пота. — Что произошло, раз тебе требуется моя помощь?       Хайзенберг выдыхает, откладывает в сторону свой молот, который до сих пор пугал её своими габаритами, хоть и видела она его чуть ли не ежедневно. Попадать под эту тяжёлую махину не хотелось. В следующий миг он одним рывком втаскивает в комнату какого-то человека, что находился не в сознании.       — Да что ты, как сорока, всё в дом тащишь?!       Альба насупилась, а он лишь усмехнулся, подошёл к ней поближе, проведя большим пальцем по её лбу, будто намекая, чтобы она не хмурилась. В ответ на это её верхняя губа непроизвольно дёрнулась, на миг обнажая десну и зубы, а она лишь сильнее нахмурилась, сделала шаг назад. В последние несколько дней она вся, как ком нервов, и Хайзенберг отлично догадывался из-за чего.       — Я не буду тебе помогать, если всё будет, как в прошлый раз.       — Нет, не беспокойся, этот живой.       — Пока что.       Хайзенберг на это хмыкает, откашливается в кулак, чтобы не засмеяться.       — Брось, планируется, что этот будет живой до последнего. Всё нормально, всё серьёзно, так что идём.       — Это точно не будет издевательством на до мной?       Хайзенберг на выдохе поднимает мужчину, недовольно глядя на неё. Вечные эти расспросы.       — Будешь выёбываться, я найду, как поиздеваться над тобой. Идём, — уже более приказным тоном он произнёс и зашагал к спуску в основную часть завода.       Альба на это выдыхает, покачивает головой и тихо семенит за ним, понимая, что так и в правду будет лучше. Она ещё не знает границы его безумия. И изучать их ей не очень-то и хотелось. Хотелось покопаться во всём этом металлическом мусоре, вроде как, где-то там в глубине должны быть парочка помещений, возможно, что даже открытых, ведь они давно скрылись под завалами и наверняка уже забыты. Но вместо это нужно идти за ним…       От него снова пахло приятной морозной свежестью, что была словно глотком воздуха, в этой духоте и спёртости. Появилось желание прижаться к его ещё холодной одежде, ощутить под ладонями прохладную кожу пальто, провести пальцами по плечам и… Альба недовольно поморщилась: сегодня ей совсем как-то тяжко, таблетки не на столько эффективны, чтобы заглушить подобные мыслишки, что витали в её голове, складывались в различные образы и картины.       Она невольно озирается, слегка подрагивая, когда они приближаются к злополучному и самому нелюбимому её месту. Хайзенберг, видя это, лишь усмехается, толкает дверь ногой, затаскивая внутрь мужика, что медленно начал приходить в себя.       — Это местный? — тихо спрашивает Альба, подходя к операционному столу, на который был благополучно взвален мужчина. Тот приоткрыл глаза, затуманенным взором скользя по помещению       — Из соседней деревни. Времени немного, пришлось договариваться с огромной сукой на эту сделку, она проворачивает подобные махинации, — благо, что она почему-то без лишних расспросов и придирок согласилась на подобное. — Из своей же деревни мы стараемся людей не трогать. Не все это негласное правило соблюдают, но всё же.       Хайзенберг, вытерев пот со лба, всё же люди, это тебе не железки таскать с его-то способностями, ненадолго отходит к столу, а после возвращается со шприцом.       — Конечно, операция будет не высший пилотаж, но куда лучше, чем в тот раз, когда ты была здесь, — он без всяких прелюдий вкалывает ещё не до конца очнувшемуся человеку какое-то вещество, а после делает шаг в её сторону, слегка наклоняется к ней: — Обещаю, с тобой всё будет хорошо. Я сделаю так, что у тебя даже большого шрама не останется, если ты этого захочешь. А сдаётся мне, что не захочешь.       С этими словами он ткнул пальцем где-то под ярёмной ямкой, провёл им примерно до того места, где должен заканчиваться мечевидный отросток, как бы намекая, что шрам и в правду будет большим. Хотя в реальности он неосознанно остановился где-то на центральной части её бюстгальтера, что не осталось незамеченным. Альба, предупредительно цокнув, отошла от него, скрестив руки на груди. Хайзенберг на это хмыкнул, прошёл мимо неё, попутно стаскивая с себя пальто и шляпу.       — Зачем я тебе здесь?       — Последить за мной, — он положил свою верхнюю одежду на стул, что стоял в дальнем углу, взял соседний стул и вернулся обратно уже с ним, ставя его перед Альбой, грубым насмешливым движением предлагая присесть. Но тут же он стал серьёзным: — Мне и в правду нужно твоё наблюдение.       Хайзенберг не знал, как это объяснить. Просто казалось, что, не смотря на все попытки быть серьёзным, при понимании важности этих экспериментов, посреди операции это куда-то улетучивалось. Ну лежит перед ним мужик и лежит, какая разница? Их много, много тех, кто не сможет ужиться с Каду. И забывал, что делал это ради Лопес, одна из немногих, кто сможет связать свою жизнь с мутамицелием, чтобы та выжила. Один её вид останавливал его безумие, поэтому должно было помочь.       Альба молча кивает, садится, внимательно вглядываясь в каждое его движение. Он надел другие перчатки, подошёл к операционному столу и, глубоко вдохнув, начал свою работу.       Время тянулось медленно. Невыносимо медленно. На столько, что Альба уже перестала пытаться сосредоточиться на чём-то определённом, и её мысли теперь скакали от одной к другой, часто напоминая про Хайзенберга, что был в паре метров от неё. Под плащом, который тот таскал не снимая, оказалось прекрасное… Альба вздохнула, подняв глаза к потолку. Прекрасное тело. Хоть из-за рубашки его не так и хорошо видно, но она точно знала, что для её мозга, по которому уже который день бьют гормоны, это просто шедевр мирового искусства. Она опускает глаза, вновь смотрит на него. Он всегда был серьёзным, но сегодня это как-то особенно видно. Может, из-за того, что заняться здесь нечем, и её не остаётся ничего, кроме как рассматривать его. Вот и замечает.       Замечает и его насмешливые, уставшие глаза, когда они изредка пересекались взглядами. Будто оценивающе смотрел на неё, а после возвращался к своей работе. На «работу» она не смела смотреть, всё же подобное зрелище было для неё отвратительным, ужасающим, тошнотворным. Лицо Хайзенберга было куда приятнее…       Альба кривит губы, массируя виски.       «Что ты будешь с этими мыслями делать? Как заткнуть саму себя?» — сама у себя спрашивала, а мозг подкидывал идейки и ответы. Правильные ответы на эти вопросы. А местами пошлые шутки. Альба тряхнула головой. — «Нужно принять таблетки».       — Спать хочешь? — Хайзенберг на миг оторвался от своего занятия, чтобы вновь взглянуть на неё. Ему очень хотелось курить. Пока тащил человека как-то не до этого было, а теперь нельзя.       — Нет, просто задумалась.       — Не беспокойся, я почти закончил, осталось только зашить, — успокаивающим, тихим голосом произнёс он, а потом и в правду взялся за нитку с иглой. — Нужно будет потом пройти через литейную, забрать несколько чертежей, но мы там надолго не задержимся.       Альба, наконец, осмелившись, встаёт, бросает взгляд на мужчину.       — Что с ним будет?       — С ним? — Хайзенберг хмыкает. — Смотря что получится. Хотя в любом случае пущу его в расход.       — Меня тоже потом в… расход? — Альба запнулась. Глупость сморозила, но этот вопрос и в правду сам по себе напрашивался.       — Нет, ты слишком дорогой и слишком ценный материал, чтобы так глупо его растрачивать.       Он доделывает свою работу, несколько минут выжидающе наблюдает, затем скидывает использованные инструменты в один ящик, вновь меняет перчатки.       — Ну вот и всё, — накидывает пальто, по привычке поправляет очки. — Пойдём.       — А этот мужчина? Ты его прямо так оставишь?       — Да, прямо так, — но всё же поворачивает чужую голову на бок, чтобы не задохнулся от рвоты сразу, а немного помучался.       Альбе не нравится такой метод, но всё же она кивает ему в знак согласия и идёт следом. Стоит им выйти из помещения, как Хайзенберг достаёт пару сигарет, протягивая одну ей:       — Наслаждайся пока можешь.       Они закуривают, молча шагая в сторону литейной, оба старались не думать ни о чём, но только это никак не получалось. Хайзенберг размышлял на счёт количества наркоза, который может потребоваться для Альбы, вновь и вновь поглядывая на неё, оценивая вес. Всё же нужно было не мучиться и просто вновь обследовать её. Снова взвесить, снова прощупать каждую мышцу и кость, уверяя самого себя, что Каду поместится в её грудной клетке. Или всё же стоит найти паразита размером поменьше?       А Альба страдала. Молча, терпеливо, но страдала. Уже явно давно перевалило за одиннадцать, таблетка благополучно не была принята, тело немного побаливало, ломило, а сладкие навязчивые мысли ей казались лучшим выходом.       — Лопес, не тупи, — хрипло сказал Хайзенберг, толкнув её в распахнутую дверь. — В коридоре места мало.       Она, охнув, ввалилась внутрь, наткнулась на стол, автоматически обошла его. Здесь было невыносимо душно, казалось, что перед глазами плыл воздух, но это только на первый взгляд. А ещё тесно, большую часть пространства занимали столы, что были благополучно завалены всяким хламом. И чертежами. А ещё газетами, вырезками, снимками рентгена и книгами, стояло даже несколько кружек с кофейным налётом внутри.       Хайзенберг зашёл следом, тут же проходя к столу, находящимся в углу, перед которым находилась доска, освещая пространство слабым бледно-голубым светом. Что-то невнятно напевает, покачивая головой в такт мелодии из своей головы, осторожно перебирает какие-то бумаги, на которые явно пару раз разливали кофе.       Альба подходит, присаживается сзади него на краешек соседнего стола, наблюдая за его тёмным силуэтом в голубом свете. И что-то в нём было… Она мотает головой и шумно, опечаленно вздыхает: ну вот, опять. Кажется, с этим пора смириться, отдаться. Она ничего не потеряет. Разве что свою гордость, но её довольно просто восстановить.       — Хайзенберг, можно вопрос задать? Вернёмся немного к прошлому. Я тогда, конечно, грубо сказала, но ты мне ничего и не ответил. Тебе давали на этом отшибе Вселенной?       — Не до этого как-то было, так что последний раз было… Лет тридцать назад? А потом у меня появилась куча дел и как-то не до этого всё. Знаешь, следить за этой старой рухлядью, от которой осталось одно название «завод», очень трудно.       Она кивает сама себе, докуривает сигарету, а после медленно выпрямляет одну из ног. Слишком мало места, поэтому Альба может спокойно дотронуться щиколоткой до его паха, получая в ответ шумный выдох и косой взгляд через плечо.       — Советую не заигрываться, ты же знаешь, что я пру, как конь с шорами: что увижу, то и выебу.       Она хмыкает, опускает ногу, что позволяет ему развернуться.       — Именно этого я и добиваюсь. Только я очень надеюсь, что ты не заразен, — Альба прищурилась, недоверчиво глядя на него.       Хайзенберг, тоже хмыкнув, выбрасывает недокуренную сигарету, делая шаг в её сторону, заставляя сесть дальше, упирается пахом в её небольшое острое колено.       — Только если мутамицелием.       И это заставляет Альбу улыбнуться, такой искренней, но вымученной улыбкой, будто она только что вернулась с войны, да ещё и с поражением. Он приподнимает её за подбородок, вглядываясь в глаза.       — Если что, я обычно веду себя, как бревно, — это до первого оргазма. А потом она вполне может побыть активной, ей уже не будет так больно двигаться. Но она отлично знала, что мало кто рискнёт на второй, а то и третий заход. Хотя Хайзенберг мог, хоть на вид он и чертовски устал.       — Мне то оно и нужно.       — И, пожалуйста, без шуток и гарцеваний. Просто доставь нам двоим удовольствие.       Ответа не было, зато последовал напористый поцелуй, что заставило её рефлекторно схватиться за его пальто, сжимая его в руках, и только потом так же жадно ответить, что заставило Хайзенберга предупредительно, гортанно рыкнуть, кусая чужую верхнюю губу намекая, что своё первенство он не отдаст. С нечеловеческой силой надавил на её плечо, а второй рукой зарылся в волосы, сжимая их у корней и оттягивая назад. Её колено подрагивало, напрягалось, не по воле Альбы приподнималось, потираясь о низ его живота, что только возбуждало и раззадоривало.       Он оторвался от чужих губ, мазнул взглядом по лицу, а после, заставляя её подставить свою шею, целует в то же место, что и в прошлый раз. Альба вздрагивает, выдыхает, медленно разжимает свои кулаки, ставит руки для опоры назад, послушно откидывая голову, подставляя шею, которую не защищал маленький воротничок водолазки. В качестве вознаграждения Хайзенберг убирает руки, лишь для того, чтобы в следующий миг услышать её вздох, почувствовать, как мелкая дрожь пробежалась по телу. Кладёт руки ей на талию, поглаживая большими пальцами напряжённый живот. Медленно скользит вверх, «пересчитывая» каждое маленькое рёбрышко, а после руки перемещаются ей на спину и резко проводят до самого крестца, что вызывает у неё новую волну приятных мурашек, заставляя выгнуться вперёд. Пальцы, игриво вычерчивая узоры, вновь поднялись, и Хайзенбергу не составило никакого труда расстегнуть бюстгальтер.       Альба громко дышит, приоткрыв рот, когда он дотрагивается до её груди. Грубо, но уверенно и умело, впрочем, от него подобное и ожидалось.       Хайзенберг оставляет последний поцелуй на её бледной шее, а после, с помощью своих способностей и металлических браслетов на её запястьях, заставляет поднять руки, от чего тут же получает недовольное, болезненное мычание. Тихо, сквозь зубы матерится на самого себя, но не позволяет себе делать резких движений, лишь плавно поднимает ткань водолазки, стягивая её с Альбы. Отбрасывает данный элемент одежды в сторону, жадно глядя на её тело, на сбившиеся, взъерошенные светлые волосы, на недовольные, но затуманенные не то болью, не то желанием глаза. Кожа, казалось, светилась бледно-голубым оттенком, отражая свет от стенки, что находилась сзади него.       Немного дольше времени уходит на то, чтобы отцепить лямки, и окончательно снять бюстгальтер. Всё же в перчатках подобную мелкую работу делать было тяжело. С восхищением и животным удовлетворением, будто видел подобное в первый раз, он рассматривает обнажённый торс девушки. Позволяет себе исследовать это тело руками, изредка ловя приятные вздохи, будоражащие сознание. Медленнее, слаще, приятнее. Для неё. Мучительнее для них двоих. Не жестить и не перегибать пока что палку, хотя очень хотелось.       Альба прикрывает глаза, когда его щетина вновь касается чувствительной кожи. Появляется новый засос, в этот раз где-то около ярёмной ямы, потом он опускает одну из её рук и кусает за ключицу, заставляя её вздрогнуть, перебивая боль новой болью, но более приятной. Как хорошо, что потом подобную «красоту» ей не придётся скрывать. Сильные руки, о которых Альба раньше могла только мечтать, сжимают и мнут её небольшую грудь, играются с затвердевшими сосками, то и дело задевая их грубыми швами на перчатках, что доставляло немало удовольствия. А сам Хайзенберг молчал! Не пытался съехидничать, как он это часто делал, не шутил и не смотрел многозначительным взглядом, как на последнюю сволочь, в общем, не уничтожал в пух и прах интимную обстановку, а так можно было сказать про это место, но с очень большой натяжкой.       — Х-хайзенберг, — её голос дрогнул, и она понимает, что для него это не осталось незамеченным. — Я, конечно, всё понимаю, но у меня руки нещадно ноют от такого положения. Ты уж реши, как тебе больше нравится: наверх или вниз.       Он недовольно что-то произнёс, не отрывая губ от кожи, её свободная рука вновь взмыла вверх к первой. И стоило ей только улыбнуться, осознавая, что Хайзенберг ей точно не выдаст роль хоть минимального актива, как тут же распахивает глаза, и тихий стон срывается с губ. Губы. Его горячие губы на её груди. Она не видит его лица, но уверена, что он сейчас по-блядски улыбнулся, будто ждал подобную похвалу от проделанной работы целую вечность. Язык незамысловато игрался с соском, изредка к нему присоединялись зубы, что доставляли, скорее, больше возбуждения, нежели боли.       И Альба даже не сразу заметила, как его руки опустились, бережно подхватили под бёдра, приподнимая и стаскивая её ближе к краю стола. Руки без особого труда расправились с ремнём и пуговицей на штанах, он, ощущая под пальцами каждую косточку, каждую мышцу, долго и мучительно, дабы растянуть этот момент на подольше, чтобы его успели раз сто проклянуть, снимает с неё остатки одежды.       — Х-ха… — Альба нервно сглотнула и даже резко дёрнулась, что в её случае лучше было не делать, ведь новая вспышка боли чуть ли не перебила всё возбуждение. — Хайзенберг, блять, пожалуйста, не тяни!       Это даже заставило его оторваться от груди, приподнять голову и внимательно вглядеться в покрасневшее лицо.       — Собачка задыхается от перевозбуждения?       Альба хочет возразить, но вместо этого выходит хриплый и сдавленный стон, вперемешку с матами, отлично ощущая, как в неё вошло сразу два пальца, а большой оказался где-то около клитора. Хайзенберг неприятно ухмыляется, а после вновь целует в губы, смакуя каждый её новый стон.       — Когда ты в последний раз трахалась? — тихо шепчет он ей на ухо, обжигая его дыханием.       — Полгода назад! — последнее слово она взвизгивает, чувствуя уже и третий палец, пронзительный голосок остаётся звенеть в ушах. — Ты чего так долго играешься? — спрашивает она уже гораздо тише, закрыв глаза. — Или тебе и в правду по вкусу трупы, вот тебе никто и не давал тридцать лет?       — Нет, просто хочется растянуть удовольствие на подольше. И ты охуенно стонешь, — будто в знак подтверждения он небрежно прошёлся пальцами по клитору, потом обратно, а с её уст срывается новый стон, и Альба виновато утыкается ему в плечо, блаженно мыча и потираясь щекой. Хайзенберг почти неразличимым шёпотом продолжает: — А ещё я готов кончить от одного твоего вида.       — Х-хайзен…       — Называй по имени, — он прикрыл глаза и, в ожидании этого момента, даже прекратил активные движения рукой, от чего Альба впервые неудовлетворённо заскулила и неосознанно подалась немного вперёд, подавляя в себе слабую боль.       — Карл… — как-то задумчиво и спокойно произнесла она, как будто это не она сейчас голая и возбуждённая, а внутри очень горячая и влажная, что чувствовалось даже через толстую кожу перчаток. Хайзенберг улавливает фырканье и тихий смех. — О, чёрт, нет, прости, я не могу тебя так звать, для меня это слишком тупо. Можно «Хайз»?       — Можно, — на выдохе говорит он, продолжая стимулировать её клитор, от чего она чуть не задохнулась от переизбытка эмоций. Не «Лорд Хайзенберг» и хорошо.       — Ха-айз, — он с непониманием смотрит на её, свободной рукой убирает прядку, прилипшую ко лбу. — Пожалуйста, Хайз, сними одежду хотя бы с верхней части тела, а то мне… неловко. И перчатки тоже сними. Они хоть и дают дополнительные ощущения, но мне хотелось бы почувствовать твои руки.       — Многого хочешь, — с насмешкой хрипит Хайзенберг, но всё же осторожно вытаскивает из неё пальцы, недолго смотрит на смазку, которой осталось на перчатке довольно большое количество, и лишь потом снимает.       Элегантно, будто заигрывая с ней (хотя именно так всё и было), раздевается. Если пальто быстро улетает в какой-то угол, то вот рубашка расстёгивалась и стягивалась медленно, неторопливо, пока Хайзенберг ловил её пожирающий взгляд на себе, который она даже не пыталась скрыть. Следом идут безделушки на шее, он их всё же не бросил, а аккуратно положил на стол сзади него, а потом и чёрная майка. Отчётливо слышит тихий, не разочарованный вздох, понимает, что она сейчас изучает шрамы на груди. Даёт ей на это дело немного времени, пока сам, наконец, расправляется с её одеждой и обувью, которую Альба тогда так и не дала доснять.       А после вновь целует её, раздвигая малые половые губы и проводя между ними пальцами. Нужно было сразу снимать перчатки, дабы почувствовать её тело совершенно иначе. И, кажется, она тоже довольна тем, что он снял этот элемент одежды. Альба прикрыла глаза, мелко задрожала, сбивая дыхание и тихо постанывая, когда Хайзенберг вновь надавил на клитор. Её тело горячее, влажное от испарины и смазки, податливое и похотливое.       — Т-ты серьёзно х-хочешь, чтобы я кончила от одной твоей руки? — она прикусывает губу, когда ласки стали настойчивее и активнее, затуманенным взглядом посмотрела на него.       — По крайней мере, я не против созерцать это зрелище.       — Но ты же… — она украдкой взглянула на его штаны, но, не успев ничего разглядеть, с новым громким стоном откинула голову назад. — Слишком…       — Быстро? — Хайзенберг усмехается, но останавливаться не собирался. — Поверь мне, милая, это ещё не быстро. А про меня ты даже не думай, я всегда успею присунуть.       Под пальцами, что впивались во внутреннюю часть бедра, он чувствует, как дрожь стала куда крупнее, как затряслись поджилки, а все мышцы напряглись. Несколько резких движений, и она вскрикивает, подаётся вперёд, а Хайзенберг, ловя её за подбородок, затыкает её новым поцелуем, менее напористым и более нежным, чем в прошлые разы. Разрешает ей отпустить руки, что невольно падают ему на плечи, впиваются ноготками в кожу.       — Ты жива? — наконец, спрашивает он, целуя её в висок и делая небольшой шаг назад.       Альба открывает глаза, медленно и вдумчиво кивает, а после обхватывает плечи руками:       — Сука, болят теперь.       — Ну прости, прости, — Хайзенберг закуривает, возвращается к ней, помогая ей размять плечи и мышцы рук. — Ты бы видела сейчас своё блаженное личико.       Она в ответ фыркает, щёки стали ещё краснее.       — Тебе лучше?       — Гораздо… Спасибо, — Альба оценивающе смотрит на него, а после хитро улыбается. — Я не против второго захода.       Её руки игриво скользнули по позвоночнику до самых штанов, тонкие холодные пальцы переместились на живот, от пупка немного вниз, остановились на бляшке ремня. Хайзенберг усмехнулся, остановил шаловливые ручонки, несильно сжав их в одной своей ладони.       — Дай мне три минуты. Рука что-то сильно болит, да и курить во время этого действа не очень хочется, — он отходит от неё в совершенно другой угол, как в первый раз осматривает помещение.       Оборачивается уже на звуки отодвигаемых железок и шуршащих бумаг.       — Альба?       Она вздрагивает, оборачивается, невинно улыбается, держа в руках стопку документов, которую перекладывает на совершенно другой стол.       — Альба, я ж потом не найду, что к чему.       Хайзенберг делает несколько быстрых шагов в сторону бумаг, разбирает их, вглядываясь в чертежи, что были случайно пару раз залиты его кофе, а после поднимает глаза.       Альба на это лишь улыбается, с лёгкостью закидывает ногу на стол, что стоял напротив бледно-голубой стены, выгибается в пояснице, проводя пальцами по всему телу, специально задевая ими грудь, будто призывая к действию.       — Мне кажется, здесь будет удобнее.       Он тушит сигарету, подходит к ней, руки прошлись по бёдрам и спине, а после он слегка намотал на одну из рук её волосы, несильно сжал их и потянул на себя, делая прогиб ещё выразительнее и изящнее для своих глаз. Вторая рука, царапая короткими ногтями, ушла вниз, Хайзенберг по-звериному взглянул на неё, потёрся пахом о бедро.       — Не встанешь же потом, — предупредительно произнёс он, звякнула бляшка, а Альба прикрыла глаза, в томительном ожидании цепляясь за стену.