Вернусь

      Она лениво и нехотя просыпается, приоткрывает глаза, всматриваясь в мягкий густой полумрак.       — Альба, спи, ты проспала всего пару часов.       На мгновение щёлкает зажигалка, озаряя своим маленьким пламенем небольшое пространство, заставляя Альбу зажмуриться, а открыть глаза вновь, когда свет потух. Первое, что бросилось в глаза — тлеющий огонёк сигареты. Потом она различила лицо и фигуру Хайзенберга, но она тут же отвлеклась от него, осознавая, что в этой комнате она до этого момента ни разу не была. Водит глазами из стороны в сторону, рассматривая потолок, пару стен, которые могла увидеть. После поднимается на локтях, тихо шипит и матерится, ощущая, как обожгло всю шею и плечи, как заныла поясница.       — Я тебе что сказал? — Хайзенберг внимательно смотрит на неё, а после осторожно, будто боясь спугнуть, поглаживает по голове. — Спи давай.       — Что это за место? — Альба ложится на кровать вновь, сгребая к себе под голову одеяло и пару подушек. — Ни разу не видела у тебя двуспальной постели.       — Моё королевское ложе. На котором я уже долгое время не спал.       — Ты вообще спишь? — её режим очень быстро сбился в этом месте, поэтому она спала примерно по два или три часа через четыре (хотя сейчас она чувствовала себя такой уставшей, что была готова проспать ещё часов восемь). И за это время ни разу не заставала его спящим.       — Три часа в сутки, не более. Времени особо нет на большее количество часов, восполняю запасы сил и энергии через Каду, — Хайзенберг, брезгливо поморщившись, закурил. — Я полчаса назад к тебе лёг, до этого занимался своими делами, — он кивнул в сторону, что была частично ограждена от спальни парой шкафов, сзади которых была включена достаточно яркая лампа, создававшая своим светом полумрак.       Альба в знак понимания ненадолго прикрывает глаза, после чего ворочается и тихо стонет.       — Больно.       — А я тебя предупреждал, — усмехается Хайзенберг, наблюдает, как она медленно подползает к нему, устраиваясь под боком. — Через дня три мы всё повторим?       — Желательно не всё, и лучше это сделать в постели.       — Напомню, ты сама решила, что литейная — лучшее место для секса.       — Да, и теперь я сожалею об этом выборе, — она чувствует, как болит каждая кость, что соприкасалась с жесткой поверхностью столешниц, усыпанных металлическим крошевом, обломками, различными инструментами.       — Ну, думаю, сами воспоминания это место не испортит. Правда?       Хайзенберг, немного подумав, всё же приобнимает её одной рукой, слегка поглаживая пальцами по обнажённому и приятно-тёплому боку. Его пальцы были горячими, шершавыми, сухими и мозолистыми.       — Да… — протянула Альба, а после с необычайной лёгкостью расстегнула одной рукой несколько пуговиц на его рубашке и засунула руку под одежду.       В его теле не было ничего эпатажного или того, что считалось идеалом красоты. Да, тело подтянутое, поджарое, но не более, без кубиков пресса, рельефа мышц и прочих изысков, на которые Альба уже просто насмотрелась и ей на подобное было всё равно, как и всё равно на небольшую волосатость на его груди. Ей нравилось и так, особенно притягивали к себе внимание шрамы, которых у него было много. По-своему красивы и завораживающие. Это каждая интересная, но нерассказанная история.       Под пальцами ощущает один из шрамов, осторожно проводит по нему. Именно такими обычно и бывают рубцы после пересадки сердца. На правой стороне груди можно было найти аккуратный шрам от пулевого ранения, чуть ниже что-то зашивали. Хайзенберг молчал, тем самым разрешая ей прикасаться к прошлому. Наконец, рука замирает там, где должно было быть сердце.       — Что планируешь делать?       — Я? Продолжу своими делами заниматься, а ты спи, — хмыкает он, выкидывая окурок.       Альба, не долго думая, с некоторым трудом легла ему на грудь, прикасаясь руками к его вытянувшемуся от удивления лицу.       — Никуда ты не пойдёшь. Ты себя видел? Какие железки будешь складывать в эти мешки под глазами? — большими пальцами она очерчивает его тёмные не очень ощутимые, но уже давно не пропадающие с его лица мешки. — Ты тоже будешь спать.       Она прикладывает к нему ухо, вслушиваясь в «сердцебиение». Быстрое, живое, будто он сейчас волнуется. Хайзенберг выдыхает, перебирает её волосы, массируя затылок.       — Ладно, хорошо. Я попытаюсь, но ничего тебе не обещаю, — откидывает голову на подушку, прикрывая глаза. — Хотя бы передохну. А то и в правду тяжело работать, до сих пор в ушах твои стоны, — он слышит, как она смущённо фыркает, удобнее устраиваясь на нём: не дай боже не выполнит своё обещание. — Буду честен, это было прекрасно. Было бы ещё лучше, если бы ты не пыталась слишком много активничать.       — Многим из моего прошлого и окружения нравится, когда девушка самостоятельно скачет на хуе и «хотелки» обеспечивает себе сама.       — Мне не сложно следить за состоянием и желанием двоих, поэтому, вот тебе совет на будущее: успокой свою прыть и просто наслаждайся процессом и результатом. А я буду наслаждаться твоим извивающимся телом и захлёбывающимися в похоти стонами.       — Хайз, перестань так говорить… — бурчит Альба, ощутимо, но не больно сжимая руки на его плечах. — Меня так давно никто не заставлял смущаться, как школьницу, что услышала слово «секс».       — О-о-о, — Хайзенберг заливается хриплым гаркающим смехом, прижимая её к себе. Слабое местечко. — Блять, ты бы видела своё лицо, когда…       — Хайз…       — Эти прекрасные покрасневшие щёки, эти глаза, затуманенные похотью и удовлетворением…       — Хайз… — с некоторой жёсткостью повторила она.       — А это тело, по которому прокатывались приятные судороги после оргазма, полученного от одних моих пальцев.       Ответа не последовало, лишь пара кулачков в жалкой попытки ударились о его грудь, умоляя заткнуться.       — Но особенно прекрасной ты была в бледно-голубом свете, когда впечаталась доброй половиной тела в эту панель, потная, податливая, послушная девочка, и вся дрожала, стоять одной ногой на полу — не очень-то удобно, а мой член доставлял тебе массу удовольствий.       — Хайз, чёрт возьми, заткнись! — взвизгнула она, неизвестно какими силами, подтягивается поближе к его шее, а после кусает за ключицу.       Не больно, скорее, даже приятно, особенно, когда понимаешь, что от этого твоя вечная усталость медленно куда-то улетучивается.       — Но тебе же нравилось. Ты просила большего.       Альба обречённо стонет, понимая, что этого придурка невозможно заткнуть.       Он хмыкает, приподнимает голову, чтобы поцеловать её в висок и услышать умиротворённый тихий вдох: она не злится.       — Даже умоляла. Неужто дорвалась до хорошего секса?       — А не слишком ли много заслуг ты себе приписываешь? — фыркнула Альба, обвив руками его шею, завалилась в сторону, заставляя и его лечь на бок, не отпуская её из цепких лап. — Бывало и получше.       Хайзенберг ничего не ответил, но можно было увидеть, как его лицо покрылось пятнами от гнева, а руки сильнее сжались. Альба ухмыльнулась прямо ему в лицо: это настоящая победа над его высокомерием, пускай сказанное было и не совсем правдой.       — Ой, вы только посмотрите на это суровое, злющее лицо, — она приближается к нему, быстро и смазано целует, ощущая щекой его щетину. — Что, трупы никогда не возражали и не высказывали свою точку зрения?       Он выдыхает, слабо улыбается, как бы намекая, что она ещё ответит за свои слова, обнимает её, вдыхает запах. Пахло уже так привычно табаком, металлической стружкой, машинным маслом, немножко алкоголем и медицинским спиртом, можно было почувствовать слабый запах мыла, и, что странно, сколько бы времени она не провела здесь, от неё всегда пахло чем-то особенным, чем-то не выветриваемым, тем, что не смог перебить его запах, которым уже насквозь пропитался завод, а по словам Димитреску, ещё и несколько километров вокруг. В воздухе рядом с ней чувствовалось что-то родное, немного сладко-солёное, а ещё в голове рисовались образы уютного костра в ночном еловом лесу. И это «что-то» ему безумно нравилось, оно пробуждало в нём человеческие эмоции и чувства, заставляло его быть, хотя бы на несколько мгновений, добрым и нежным.       — Ты такая глупая, удивительно, что дожила до своих лет, — одним простым движением очерчивает пальцами её скулу и щёку, на миг заглядывая своим тяжёлым взором ей в глаза. — Спи. Если до завтра легче не станет, то могу подлечить.       — А ты?       — А я говорил тебе, что буду рядом. Если усну, то можешь считать это успехом. Навряд ли это случится, но я попытаюсь.       Альба кивает, удовлетворённо закрывает глаза, устраиваясь рядом с ним. Хайзенберг почти не шевелился, пока она медленно засыпала, практически уткнувшись ему в грудь. Впервые за долгое время к нему кто-то так доверчиво и без страха прижимался, втискивался в его личное пространство, заставляя двигаться и уступать. Непривычно, но нисколько не неприятно. Давно хотелось чего-то подобного, но Хайзенберга, как и других лордов, старались избегать, да и сам он тоже не шибко рвался в это общество полудурков, поклоняющихся Матери. Хватает регулярных встреч с самой Матерью Мирандой и другими лордами.       Он в последний раз осторожно проводит рукой по её щеке, убирает волосы, что падали ей на лицо. Взглядом скользит по изгибу плеча, с некоторым внутренним удовлетворением подмечая тёмно-красные пятна, медленно переходящие в бордово-синие оттенки. Жестоко, собственнически, эгоистично, но по-своему красиво. Накрывает её одеялом и сам прикрывает глаза. Вслушиваясь в чужое, равномерное, слабое дыхание, ощущая, как колотится сердце под его ладонью, погружается в сон.       Альба открывает глаза, стоит ей только почувствовать, как его дыхание и сердцебиение выровнялось, что намекало на то, что он окончательно уснул. Чуть ли не сама уснула, пока ждала его. Потирает глаза, пытается аккуратно отодвинуться, но не выходит: Хайзенберг крепко прижимал её к себе.       — Идиот, — одними губами шепчет она, рассматривая его шею.       «Задушить его, что ли?» — пронеслась у неё мысль, но она тут же отрицательно еле заметно мотнула головой: — «Нет. Сил не хватит удержать этого монстра. Проснётся раньше, а там… пиши пропало. Вот был бы у меня нож, я могла бы перерезать ему сонную артерию. Это и быстрее, и сподручнее».       Альба глазами осматривает ту маленькую часть комнаты, которую ей не загораживал Хайзенберг своим телом, будто она надеялась найти на потолке нож, но такого, конечно же, не могло быть. Она вздыхает, старается отвлечься от этих мыслей, переключается вновь на Хайзенберга. Не очень красивый, но «очень мудак». Повержено улыбается, неловко и неудобно приобнимает его, целует в шею, стараясь избегать его щетины, которая была, как и у многих мужчин, практически до кадыка. В ответ она получает бормотание, в котором различает:       — Спи, дура.

***

      Хайзенберг быстрым шагом врывается на кухню, осматривает её и, найдя взглядом Альбу, недовольно сопит, приближаясь к ней.       — Я кому сказал спать? — он кладёт ей руки на плечи, удовлетворённо и более весёлым тоном продолжает: — Ты всё-таки надела мою рубашку.       — Потому что кое-кто уделал мою кофту какой-то несмываемой дрянью. А потом сам же и выбросил, а мне ничего не выдал взамен, — тихо и недовольно шипит Альба, нашинковывая капусту. — Вот и пришлось тащить твою рубашку. И кстати, я спала, только вот ты переспал даже меня. Выспался хотя бы?       — Наверное, да.       Он заставляет её повернуться немного к нему. Под белоснежной рубашкой, что была заправлена в штаны, нашлась и его чёрная майка, что заставило его искренне улыбнуться, оттянуть воротник и лямку, дабы вновь рассмотреть свою работу, но вместо этого замечает, что синяки стали меньше и бледнее.       — Так ты ещё и подлечила сама себя? Прекрасно, — по привычке взъерошивает её волосы. — Ладно, мне нужно идти.       — А еда? — Альба морщится, недовольно глядя на него. — Я что, зря утку готовлю?       — Я приду. Не скучай, милая, — напоследок необыкновенно сахарным и голосом говорит Хайзенберг, удаляясь.       Она, услышав такое обращение и почувствовав попытку в манипуляцию, кидает пару грубых оскорблений, на что он показывает в её сторону средний палец, не рассчитывая, что она увидит. Но в него без промедлений летит нож, но, как и в прошлые разы, это всё безуспешно. В этот раз лезвие оказывается зажато между его пальцами.       — Кстати, а что будет если ты поранишься?       — Ничего. Я обладаю неплохой регенерацией, — он плавно отправляет нож обратно к Альбе. — Не возмущайся ты так, говорю же, что скоро. Или что, не хватает поцелуя на прощание?       Она ничего не отвечает, лишь фыркает, демонстративно отворачивается, погружаясь в готовку, но при этом отчётливо слыша, как Хайзенберг удаляется. Облегчённо выдыхает, благодаря саму себя за то, что не решилась ему всаживать нож, когда ей всё же удалось выбраться из чужих объятий и добраться до кухни.