Вернусь

      — Альба, — Хайзенберг выдыхает, нервно сглатывает, смотря в упор на неё, от чего она поёжилась. — Идём.       Она кивает, протягивает ему руку, он сжимает её, рывком поднимает и ставит на ноги, а после ведёт за собой.       — Я всё подготовил. Всё должно получиться.       — Ты сильно нервничаешь. Выдохни.       Альба от безысходности прикрывает глаза, успокаивающе пальцем поглаживает кожу перчаток, не зная, ощущает ли он это. То, что она волнуется — это ладно, это пережить можно, а вот волнение «врача» — опасно и рискованно. И Хайзенберга нужно успокаивать.       — Хайз, у тебя же всё получилось в прошлый раз. Не паникуй, в этот раз тоже получится. Я же, если брать меня без пола и имени, ничем не отличаюсь от того. Такой же человек, не более. Разве что немного помельче.       — Нет, ты не просто человек, ты — уникальный сосуд для мутамицелия. И потеря тебя для меня будет настоящей трагедией. Большинство людей, к сожалению, или к счастью, не могут принять эту дрянь в себя, поэтому найти нечто подобно будет сложно.       — Всё будет хорошо.       Альба дёргает его за рукав, заставляя его остановиться, обернуться. Она даёт ему лёгкую отрезвляющую пощёчину, бледно и неуверенно улыбается, оставляя руку на его щеке.       — Да, — наконец, соглашается Хайзенберг и, как будто ничего и не было, идёт дальше.       Она, продолжая улыбаться, тихо семенит за ним, вслушиваясь в шум шагов и завода. Всё это стало уже как-то привычно, и теперь ей тут даже немного уютно. Хотя хотелось на свободу и домой, в свою Испанию, увидеться с друзьями и коллегами, засесть в лаборатории безвылазно на пару недель, потому что она уже соскучилась по этой дрянной монотонной работе. Хотелось, но пока… Не время.       Хайзенберг пропускает её в помещение, сам закрывает за ней дверь, искоса и недоверчиво посматривая на неё, будто опасаясь, что она ещё имеет намерения улизнуть. Альба усмехается, проходит вглубь, осматривая место, которое ей уже было хорошо знакомо. Тут же подмечает чистоту и порядок, что было далеко не свойственно Хайзенбергу. Даже воздух, казалось, был чище и приятнее.       — Тут прохладно, — говорит она, поёжившись.       — Как и всегда.       Он кивает, скидывает своё пальто, оставляя его на стуле рядом с дверью, подходит к одному из столов, что-то бормоча себе под нос и собирая необходимые для него предметы. Альба ненадолго задерживает на нём свой взгляд, после смотрит на операционный стол и пару светильников, которые она увидела здесь впервые. Всё же он немного серьёзнее подготовился к данной операции. Замечает в банке нечто странное, переводит всё внимание на неё. Это был Каду, но он немного отличался от своих сородичей… За это время Альба насмотрелась, как на обычных таких паразитов, так и паразитов-реакторов. Этот же был немного мельче других, и на вид его тело казалось плотнее.       — Хайз… Что это? — Каду. Просто немного другой вид, — не глядя, отвечает ей Хайзенберг. — Немного другой, но в целом ничем от остальных паразитов не отличается, кроме размера.       Она нервно сглатывает — всё же боязно, ведь слышно, что он что-то не договаривает; медленно расстёгивает рубашку, пальцы дрожали, не слушались. Всё же ей удаётся сделать задуманное, снимает с себя рубашку, а затем и майку. Этот мудак так и не выдал ей кофту, поэтому приходилось ходить в его же одежде. Впрочем, из-за того, что Альба занималась стиркой, его вещи стали выглядеть в разы приличнее, и носить их было не мерзко, поэтому она просто смирилась с этой данностью.       — О, ты уже сняла одежду? Отлично, ложись.       Послушно ложится на операционный стол, глядя в потолок. К ней подходит Хайзенберг, и она фыркает, заметив на нём белые медицинские перчатки.       — Что такое? — Альба мотает головой, показывая, что не намерена отвечать на этот вопрос, он в ответ лишь кивает. — Ты боишься? Тебе делали когда-нибудь операции?       — Нет, такое у меня впервые.       Хайзенберг не отвечает, слегка сжимает её запястье, сосредотачиваясь на наркозе.       — Всё будет хорошо, — говорит он, а она коротко кивнула, услышав успокаивающие нотки уверенности, закрыла глаза.

***

      Когда Альба открыла глаза, было темно, а зрение плыло. Не было никакой боли, только ощущения частичной парализованности во всём теле, слабости, что вдавливала её в кровать, а в голове — каша из мыслей. Стиснув зубы, она медленно поднимается, садится, озираясь. Его спальня.       — Альба? Уже очнулась? Всё в порядке?       Хайзенберг спешно подрывается со своего рабочего места, подходит к ней, присаживается на край постели, внимательно рассматривая рассеянное лицо. Хотя он уверен, что его лицо нынче выглядит не менее потерянным. Он ожидал, что она проспит ещё несколько часов, но, кажется, Каду или её организм думают совсем иначе.       Она прочищает горло, кашляет в кулак.       — Пить хочу, — шёпотом произносит Альба.       — Не тошнит?       Альба мотает головой, забирает из его рук кружку, глупо и слабо смущается, когда его ладони бережно легли на её руки, помогая держать.       — И, как я понял, есть ты совсем не хочешь.       Хайзенберг усмехнулся, убрал кружку, когда она выпила всю воду, поправил волосы, что лезли ей в глаза.       — Отдыхай, восстанавливай свои силы. Каду должен быстро прижиться, через пару дней встанешь на ноги, и всё вернётся на круги своя. С тобой точно всё в порядке? — он видит, как она вжимает голову в плечи, будто пытается стать меньше. — Ничего не болит? — Хайзенберг дотрагивается до её лба рукой и тут же удивлённо произносит: — Чёрт, да ты горишь!       Он тут же прикинул, что у неё температура поднялась градусов эдак до тридцати девяти. Это было не смертельно, но очень и очень неприятно, потому что подобную проблему Хайзенберг ожидал в последнюю очередь. Он цыкает, подрывается с кровати, бросая резкое и раздражённое: «Сейчас». Быстро уходит, направляясь на поиски жаропонижающих. Много времени он тратит на это дело, но в конце концов находит и приносит пару таблеток, заставляет их её выпить. На пару часов должно хватить.       — Хайз, побудь со мной.       Хайзенберг покачивает головой:       — Не могу. Нужно отыскать тебе ещё жаропонижающих. На этих ты долго не протянешь. Попытайся уснуть, а я постараюсь как можно быстрее вернуться.       Альба вздыхает, но всё же откидывается обратно на подушки, кутается в одеяло, прикрывая глаза. Он наклоняется к ней, быстро целует в висок, слыша тихое хмыканье.       — Я скоро, обещаю.       Поправляет пальто, прихватывает свой молот, без которого практически никогда не покидал свою территорию, быстрым шагом уходит на улицу. Тёмная ночь, конец февраля, уже чувствовалось приближающееся потепление, оттепель. Небо затянуто облаками, и звёзд, к сожалению, не видно. Хайзенберг набрал полные лёгкие свежего воздуха, шумно выдохнул через нос, закурил, направился в нужную ему сторону.       Он мог купить жаропонижающие у Герцога, но этот идиот в последнее время стал сильно завышать цены на лекарственные препараты, особенно на те, что безопасны для Каду, от чего Хайзенберг внутренне бунтовал. Поэтому оставался только один путь: народная медицина. Не самая любимая, но местами действенная, спасала его не раз.       Операция с вживлением Каду в человека прошла как никогда успешно, от чего он был в приподнятом настроении. Альба в сознании, может говорить и, кажется, мутамицелий не очень сильно повлиял на её разум, а также не видно физических мутаций, что не могло не радовать. Самой прекрасной новостью для него были бы слова о том, что тело Альбы внешне не будет мутировать и в будущем… Ну или хотя бы не сильно мутировать.       Хайзенберг даже не замечает, как быстро он приходит к особняку. Недовольно косится на дверь, а после со всей силы бьёт её ногой.       — Донна, чёрт возьми, я знаю, что ты не спишь!       Он замирает, прислушивается в шум окружения, пытаясь уловить хоть какие-то звуки за дверью. Но тишина. Слышно, как покачиваются на ветру верхушки елей, скидывая со своих «лап» мокрый, подтаявший снег. Вдалеке одиноко завыл волк, и ему вторят уже вблизи оборотни: хрипло, рычаще, неумело, некрасиво. Недовольно каркнула ворона, разбуженная этим «хоровым пением», тяжело захлопала крыльями, слетела с ветки, направляясь в более тихое место.       Дёргается, когда рядом с ним проскакивает белое, призрачное пятно.       — Испугался, испугался!       Хайзенберг выдыхает, массирует виски, недовольно глядя на приоткрывшуюся дверь. В темноте проёма он мог рассмотреть очертания фигуры.       — Блять, Донна, говорил же держать эту придурошную на привязи. Или ты хочешь, чтобы она опять получила ножом по её и без того не самому прекрасному личику? — он хмурится, цыкает, свысока глядя на отвратительную куклу в старом свадебном платье, которая находилась у его ног и продолжала его терроризировать. — Заткнись.       — Да… Прости, — тихо раздаётся за дверью, та приоткрывается шире. — Ты же знаешь, что мне с ней гораздо сложнее, чем с другими… Энджи, дорогая, угомонись и иди сюда, — кукла смотрит на Хайзенберга, а потом быстро убегает в дом. — Ты тоже проходи… Если не пьяный.       — Успокойся, я уже пару месяцев не нажрался, — говорит он и заходит в особняк.       Донна Беневиенто — пожалуй, это единственный Лорд данной деревни, с кем Хайзенберг смог наладить хоть какой-то контакт. Если бы не её вечно визжаще-пищащая кукла Энджи, которая появлялась порой буквально из ниоткуда, от чего испугаться мог каждый, отношения их были бы куда лучше. Тихая, спокойная, пугливая девушка… Отчасти. Энджи — тоже она, но местами эту куклу не под силу было заткнуть даже самой Донне. Они не знают, как такое произошло, что кукла начала жить своей жизнью и стала практически неконтролируемым существом. Беневиенто предполагает, что во всём виноват Каду, Хайзенберг же думает, что виновен и Каду, и её шаткая психика, которая могла дать сбой и создать вторую личность.       — Что такое, Хайзенберг? Обычно ты приходишь к другим Лордам, только когда вусмерть пьян и то, только для того, чтобы подраться.       — Ври больше, — Хайзенберг пропускает мимо ушей язвительные слова Энджи: «Ты такой слабый, когда нажрёшься». — Прошлой весной, когда ты копалась в своём саду, кого ты первым позвала на помощь? Меня или Димитреску? Или сходила на могилу к садовнику?       — Ладно, беру свои слова назад, Хайзенберг, — Донна, что была одета во всё чёрное и не показывала своего лица, качнулась, сцепила руки в замок.       — Мне нужны жаропонижающие. У тебя же есть что-нибудь подобное травяное, да?       — Жаропонижающие на основе трав? Да, конечно. Но зачем они тебе? Мы таким не страдаем… — Донна, задумавшись, отошла, оставив его наедине с Энджи.       Они косо переглядываются, кукла омерзительно хихикает:       — Опять ты со своими экспериментами, да? Ну конечно же, ведь Матерь не считает тебя неудачником.       — Я тебе сказал завалить ебло, — процедил Хайзенберг, отворачиваясь от куклы, которая бегала вокруг него, пытаясь привлечь внимание. Лучше бы он был «неудачником».       — Хайзенберг, не будь так строг с ней.       И он впервые ловит себя на том, как его губа невольно дёрнулась, обнажая зубы. Странно, он никогда не думал о том, что будет какие идиотские привычки перенимать у Альбы, но это вышло само.       — Вот держи, — Донна протягивает ему небольшую жестяную коробку. — Это на основе трав, поражённых мутамицелием, думаю, для твоих экспериментов сгодится. Я довольно долго выводила, эти «сорта». Используй в качестве отвара.       — Благодарю. Ты всегда поможешь и это радует.       Донна тихо хмыкает, спешит выпроводить ночного гостя на улицу, закрывая за ним дверь.       — Знаешь, — бросает она в последний момент, — Матерь Миранда что-то не в духе в последнее время. Я видела её сегодня. Постарайся не попадаться ей на глаза ещё неделю, а лучше две.       — Она тебе говорила, что стряслось?       — Нет. Но, похоже, что какой-то оборотень пробрался к ней в лабораторию и разрушил всё, что можно.       — Вот оно как, — Хайзенберг многозначительно кивает. — Благодарю за информацию. Думаю, её нужно избегать недели три, пока она не успокоится окончательно.       И не дай Боже, чтобы Матерь узнала, что это был его оборотень и сам Хайзенберг.